Про Трандуила (рабочее)

Легко ложилась дорога под ноги, обжигая нагретым на солнце песком, била юбка о голени, прядь волос падала на глаза. Зажинки же! Ты едва дождалась своей очереди у колодца. «Опоздаю!» - стучала мысль. Все вокруг и говорили только что о зажинках да о празднике, что и стол бы пора начать собирать, и в город кого съездить отрядить надоть. Кто-то мимоходом сказал о каких-то иноземных богах, что жрецы их и князя смутить хотят, в веру свою перетянуть. Засмеялись все – что князю жрецы? На что ему чужие боги? Что он, кары Перуновой не боится? Засмеялись – и забыли. Зажинки же! Спешить надо. Грохнула об лавку полное ведро, наскоро подогрела отвара витязю, напоила да наказала лежать в кровати. После жатвы надо будет бегом бежать сюда, хоть супу какого наварить. После нескольких дней голодовки вредно ему наедаться сразу-то. Дождь уже был там, на дальней опушке, в числе прочих волхвов стоя перед деревянными истуканами. Огромный бык, связанный веревками, пытался вырваться, и четыре здоровых мужика его с трудом держали. Перунов жрец, седой как лунь Бажен, молчал, глядя в огонь, разожженный у ног идола перунова, опирался на посох тяжело. Седая косица свисала едва не до земли, белые одежды были богато изукрашены вышивкой, зато глаза, как ночь черные, глядели пытливо, с задором. Глянет, бывало – как душу вытянет. Не могли поселяне врать ему, выкладывали правду всю как есть, оттого и судьей был Бажен. Бык свирепствовал, чувствуя свою погибель, и кузнец Вайда, не удержавшись, приложил ему увесистым кулаком промеж глаз. Животина присмирела ненадолго, давая мужикам передышку. Ты отошла от гомонящей, радостно-возбужденной толпы, направляясь к идолу поменьше, стоявшему чуть в стороне. Лада, богиня, в честь которой тебя назвали. В женском лице, вырезанном на деревянной колоде, тебе отчего-то всегда чудилась грусть. Ты любила сюда приходить, посидеть на земле у изножия, подумать ни о чем. Казалось порой, еще немного – и ты сможешь заговорить с ними, с молчащими деревянными богами, еще чуть-чуть, небольшое усилие – и они ответят тебе. Боги молчали, и ты уходила. Сегодня ты принесла венок – сплела по дороге сюда. Пока никто не видит, вскарабкалась по гладкому дереву вверх, надела венок на голову богине, ловко спрыгнула вниз, ощутив, как болезненно отдался удар в ногах. Красиво богине с венком. Она словно даже грустить меньше стала… Костер уже разгорелся достаточно жарко, и Бажен, воздев руки к небесам, затянул песню. Старинную, со словами, тебе непонятными. Впрочем, они и не нужны были тебе, те слова: никто кроме волхва не мог восхвалять богов в большие праздники. Мелькнул в старческих пальцах нож жертвенный с широким лезвием, откуда только взялся? Из воздуха, что ли? Развернулся старый Бажен, полоснул быка по горлу да и закончил песню свою! Подошла к нему девочка, воспитанница его, принесла чашу медную, подставила под шею, и все опустились на колени. Кровь текла быстро, вскоре наполнив чашу до краев. Бык еще был жив, когда жрец отвернулся, - хороший знак. Добрый урожай будет. С новой песней Бажен выплеснул кровь в огонь, жадно взвившийся навстречу жертве. Быка, уже мертвого, оттащили в сторону – мясо съедят, когда соберут урожай. Вышла вперед девушка в белой сорочке, Василина, тонкая, как тростинка, глаза на загорелом лице горят двумя сапфирами. Ее в этом году жнеей выбрали. Дали ей хлеба с сыром да серп, и пошла она в поле, а следом – старшие женщины семей. У вас с Дождем в хате женщиной только ты была, потому тоже взяла серп. Мягкая земля на поле приятно льнула к ногам, солома струилась золотом сквозь пальцы. Женщины пели «А я, молоденька, рожь топчу», задававшую жатве ритм, лениво летали вокруг разомлевшие от тепла пчелы, и ты в который раз ощутила себя всемогущей… Ощутила себя – всеми, почудилось, будто неразрывно связана ты с этой землей, с деревьями и с людьми, словно душа у вас на всех общая. Почудилось – и сгинуло. Проскакал по дороге конник, влетел в село стрелой. Гонец княжий? Ты оглянулась: никто, кажись, и внимания не обратил. Продолжалась песня, молились о чем-то волхвы, стоя на коленях, и Дождь был среди них, бессильно падали в руки твои колосья, срезанные острой кромкой серпа… Первый сноп, связанный Василиной, украсили васильками да лентами, обернули белой тонкой тканью, трижды обнесли вокруг капища. Остальные же снопы свои просто перевязали соломой. Ты выдернула зеленую ленту из волос и перевила колосья, хотелось тебе – чтоб красиво, потому и не косынку взяла нынче, а ленту. Вслед за жнеей с песнями женщины двинулись обратно в село, накрывать большой стол, готовиться к приходу мужчин, которые еще оставались славить богов. А тебя ждал витязь, поправляющийся и потому стократ голодный, но вот ход процессии нарушить было никак нельзя. Ну, вот и начали уборку! Сегодня, значит, можно и на своем участке хлеба нажать сколько успеется. Вы с Дождем вдвоем, а земли у вас много, и заставлять дедушку работать казалось тебе постыдным: он тебя и без того вырастил в одиночку, когда родители твои сгинули, пришла пора возвращать долг. По дороге до Василининого двора ты все вертела головой по сторонам, высматривая того конника, что так быстро скакал сюда, но никого не видела: ни человека, ни коня. Лишь только серые избы с резными наличниками окон да куры, куры, куры всех расцветок и мастей. Когда, проводив жнею до порога, расходились по домам, одна из женщин окликнула тебя, дородная Марфушка. Молодая вдова в теле, как пройдет по деревне – все мужики вслед пялятся. - Эй, Ладка, а ну-к подь сюда! – требовательно крикнула она, уперев руки в боки. Ты внучка волхва, и не какой-то тетке тебе приказывать. Остановилась, обернулась, мол, слушаю, но ни шагу не сделала навстречу. – Скажи-ка, а правду говорят, что у вас витязь заморский раненый лежит? Говорят, что красив, мочи нет! Правда это? - Так спросите у тех, кто говорит! Им лучше знать, - дернула плечом, отвернулась, заспешив к дому. Кто рассказал? Не Дождь же… Видел кто-то, как ты его в дом из лесу вела? Али еще как? Да что гадать, в маленькой деревушке ничто не укроется от соседей.

***

Витязь лежал в кровати и смотрел в потолок. - Как ты чувствуешь себя? – ты, раскрасневшаяся, с шумом ввалилась в комнату, заставив его недоуменно обернуться к двери. - Мебелью, - прозвучал ледяной ответ. «Красив – мочи нет!» - послышался Марфин голос, и ты с ним согласилась. Красив витязь. - Дедушка сказал, что завтра уже нужно встать. А сегодня пока еще полежи. Сейчас я супу сварю! Выйдя из комнаты, ты почувствовала странное облегчение. О чем тебе с ним говорить? Тебе, сельской девочке-замарашке, которая всю жизнь только носом землю рыла, с ним, заморским витязем, взрослым и прекрасным. Да у него таких как ты… Ты покраснела и мотнула головой, забрасывая в котелок куриное мясо. Поплескала в лицо водой, с усилием потянула вверх дверь погреба, осторожно ступила на темную лестницу. В погребе всегда было холодно, и за это ты очень любила порой отсиживаться там летом. В обеденную жару посидишь часик-два, и даже голова начинает лучше соображать! Но сейчас времени отсиживаться, увы, не было, и ты наощупь направилась к мешкам с луком. Запустила в один руку, выбрала пару клубней побольше и двинулась обратно, к прямоугольнику света в потолке. Бульон закипал, и ты с тревогой поглядывала в окно – где же Дождь? Давно уж должен был воротиться. А ну как плохо стало? По такой-то жаре… Может, случилось что? Что? И дом не на кого оставить, и витязя голодным тоже оставлять нельзя… - Вот. Кушай, - поставила на одеяло миску, подала ложку. Витязь недоуменно посмотрел на нее. – Сам есть сможешь? Или покормить? – истолковала ты его взгляд по-своему. Он почему-то скривился в ответ на эти слова и принялся-таки есть. Он даже ел красиво! Не проливая ни капли, не чавкая, как деревенские. Аккуратно и чисто, словно не ел – пел. Смотрела бы и смотрела, да, Лада? Как перекатываются мышцы на покатых плечах и безволосой груди, как при каждом глотке движется вверх-вниз кадык, как солнце путается в паутине длинных золотых волос, заставляя их вспыхивать драгоценным металлом, как… Ты споткнулась о взгляд светло-голубых глаз, вспыхнула, едва ли не подпрыгнув, вылетела из комнаты. Ай, Лада, что на тебя нашло?! Остановилась только во дворе, перевела дух. И как теперь идти назад? Как в глаза глядеть-то? А глаза – две льдины! Не пойдешь, решила ты. Пусть деда сходит, а ты не пойдешь – и на огороде дел полно. Разве ж ты нанималась иноземных витязей обслуживать? Перестук. Глухой и громкий – копыта. Сразу вспомнился утренний конник, громыхнуло в голове – беда! Ты обернулась к дороге, еще не зная, что он скажет, но предчувствуя заранее. Всадник скакал быстро, опустив голову к самой конской шее, скакал с другой стороны, что утром, должно быть, возвращался откуда-то. Малиновый кафтан, меч за поясом, сетка кольчужная высверкивает на рукавах – гонец княжеский. - Печенеги! Печенеги же! – хлестнуло криком. Прокатилось эхо по избам да заборам, запуталось в деревьях, осело пылью на дороге. Печенеги. С утра, должно быть, идут ордой… А мы… в поле… Ты растерялась, замерев на дороге. Выходили испуганные люди, выглядывали из ворот настороженно, вдали заголосила какая-то баба, заголосила надрывно, протяжно, как по покойнику. А Дождя все не было. Пожгут хаты, ты знала. Прятаться? Так пожгут же! Остаться? Надругаются и убьют, или, чего хуже, уведут в полон. Витязь… он почти оправился от своих ран, но сражаться не сможет! Его – в лес. И сама туда же. Но сначала съестное попрятать – иначе ежели потопчут все да разорят, как зиму зимовать? Звенел воздух, звенели в нем золотые нити, но ты не знала таких заговоров, чтоб за них взяться, чтоб направить орду по другой дороге, чтоб хотя бы времени больше выторговать! Просто спустилась в погреб, потянула мешок, кое-как вытащила его в сени, спустилась за другим… Ох и долго же ты, Лада, копаешься! Не успеть! Не рассчитала, глупая знахарка. Услышала крики да конское ржание, выметнулась наверх, к окнам – тут всадники, у соседнего дома. Не орда – всего десять человек, видать, орда на город пошла, а эти так, пограбить. Но и их деревне за глаза хватит – мужики и сражаться не умеют, да и коней в селе нет… Где-то уже полыхали хаты – валил к небу черный дым. Хорошо, что деда нету тут, хорошо… Сухие хаты вспыхнут быстро, а тушить, может, и некому уже будет. Ты вздрогнула, когда в соседского мужика выстрелили из лука. Он упал на землю, загребая руками песок, словно это могло ему помочь, заливая его своей кровью, черной, блестевшей под солнцем. Что оставалось тебе, маленькая знахарка? Ты зашла в сарай, схватила вилы, сама понимая, насколько это смешно, выглянула за ворота как раз чтобы увидеть, как один из всадников, низкий и кривоногий, насилует соседскую жену, уже вдову, не потрудившись даже сойти с дороги. Поняла только одно – не дашься. Уж лучше умереть. И застыла с вилами, когда черные кони со смуглыми всадниками на спинах подъехали к твоему подворью. Ткнула в морду одному коняге зубцами, тот заржал и шарахнулся назад. Что-то загомонили всадники по-своему. Пальцы до боли впились в круглое дерево. Боишься, девочка? Сердечко бьется пойманной птицей. Я помогу тебе, Лада, слышишь? Маленькая знахарка, обещающая стать чем-то большим, я сейчас помогу тебе. Чуть-чуть. Слышишь? Тебя будто опалило огнем, правое плечо обожгло, и ты удивленно обернулась. За твоим плечом стоял раненый, и вокруг бедер его была замотана простыня. Прекрасный витязь Трандуил стоял и покачивал в руке оброненный тобой серп. - Эй, рюс! Гдэ штаны потэрял? – коверкая язык, спросил один из всадников, и все загоготали. Ты словила его взгляд и отшатнулась – в льдистых глазах плескалась скука. Иноземный витязь молча шагнул вперед и размахнулся.