Маленький вишневый лепесток

Свет софитов бьет в глаза. Я сижу на сцене в огромном кресле, утопая в его плюшевых складках. Возле бутафорской фанерной двери, поддерживаемой двумя работниками сцены, стоит Гакупо. На нем сиреневый костюм дворецкого, и парень, войдя в роль, стоит с пафосным видом и кланяется всем проходящим мимо. Рядом на диване в свободной позе полусидит-полулежит Мейко, вяло обмахиваясь веером. Душно. Где-то позади я улавливаю голос Гуми, говорящей с близнецами, но поворачиваться не хочется. Я задираю подол верхней юбки платья и начинаю им обмахиваться, но легче не становится. Репетиция идет уже несколько часов. Люди устали, и все на нервах. А меж тем, конца нашему пребыванию на душной сцене под жаром софитов не видно. Мимо проходит Кайто, на ходу всовывая мне в руки ледяную бутылку с лимонадом. Весьма кстати. Я киваю мужчине в знак благодарности и с жадностью припадаю к горлышку. Краем глаза я вижу, что Кайто протягивает еще одну бутылку Мейко, но та отворачивается, и он понурый исчезает где-то позади меня. Я подсаживаюсь к Мейко: — Что-то случилось? На ее лице сменяется гамма чувств: она краснеет, потом бледнеет, отводя глаза. Под маской безразличия я на миг вижу другую Мейко — заплаканную женщину с огромной рваной дырой в груди на месте сердца, которой просто катастрофически надо выплеснуть яд из раны, но моральные устои и страх быть преданной не дают ей сделать это. — … Она на миг приоткрывает рот, потом снова надевает свою маску с вымученной улыбкой и произносит совсем не то, что хотела сказать и что я хотела услышать: — Душно, да? — Да, — подтверждаю я то, что известно нам обеим, и разговор замолкает. — ВСЕ ПО МЕСТАМ! — из-за фанерной двери доносится голос постановщика. Мейко выпрямляется, чтобы рядом с ней мог занять свое место Кайто. Близняшки становятся за моим креслом, Гуми застывает как статуя по правую руку Мейко. Я ненароком любуюсь ей в костюме горничной, и она шикает на меня. Софиты гаснут, оставляя сцену в темноте. За спиной шумно сопит кто-то из близнецов. Неужели боится темноты? Перед дверью загорается одинокий луч прожектора. Он скользит по картонным деревьям и находит одиноко стоящую фигурку Мику в простеньком платье. Звучат первые аккорды и тонкий голосок нашей крестьяночки, многократно усиленный колонками, разносится по залу: — Глубоко-глубоко, в самой чаще лесной, с пожелтевшим от времени письмом в руке, заблудившись однажды, крестьянская дочь очутилась в забытом Богом особняке… * Вспыхивает передний ряд прожекторов, освещающих край сцены, нашу фанерную дверь и стены особняка из картона. Гакупо и работники сцены застывают в выжидательных позах. Мику скрывается с моих глаз. Музыка играет громче, я уже мысленно начинаю петь про себя партию Мику, чтобы не сбиться и вовремя начать петь самой, как вдруг резко понимаю, что сама Мику молчит. Музыка затихает и я слышу нервный крик нашего постановщика: — Что опять-то?! — Я… Я… — голос Мику дрожит. — Лаааадно, опять перерыв. В полумраке нашей части сцены слышится недовольный ропот. — Сколько можно-то? — Пять часов уже! — Сначала костюмы не привезли, а теперь это?! — Смерти нашей желают! — ДА НА КАКОЙ ЧЕРТ ВООБЩЕ ЭТУ ДЕВЧОНКУ НА ГЛАВНУЮ РОЛЬ ВЗЯЛИ?! Гул голосов нарастает, и я понимаю, что всех громче звучит голос Гуми. Резко вспыхивает свет, в этот же самый момент падает фанерная дверь, задев плечо Гакупо. За упавшей декорацией стоит Мику, и ее глаза полны слез. — П-простите, — говорит она, и все действительно прощают, потому что никто не может смотреть в эти большие влажные глаза. Никто, кроме… — ПРОСТИТЕ?! — Гуми неспешно подходит к Мику, чеканя каждое слово. — И это все, что ты можешь сказать? Спустя пятичасовой репетиции, которая измотала всех? Репетиции, которую сорвали. ТЫ СОРВАЛА. Как в замедленной съемке, я вижу, как рука Гуми поднимается в воздух и описывает дугу. Прежде, чем я успеваю вмешаться… — ГУМИ, НЕТ! Шлеп. Щека Мику наливается краснотой. — Дрянь. Гуми смотрит на нее свысока, потом поворачивается на каблуках и с торжествующим видом смотрит на меня. Да, Гуми, ты снова выиграла битву. Я признаю. И тут же происходит то, чего никто не ожидал: руки Мику вцепляются в волосы моей подруги. Секунда промедления — и они обе, завывая, как раненые собаки, катаются по полу, разбрасывая клоки волос и одежды. — Господи, Гакупо, да останови же ты их! — Кайто, сделай же что-нибудь! Наши с Мейко голоса тонут в яростных криках дерущихся, но парни понимают все и без слов и через пару минут растаскивают девушек по разным сторонам. В руках Гуми я вижу приличную прядь волос цвета морской волны. — Сука! Ебаная сука! Ненавижу тебя! Ты украла у меня все! Ты украла у меня ЕЁ! — кричит, задыхаясь от злобы, моя подруга, но Гакупо уже тащит ее в гримерку. Мику опускает голову так, что челка закрывает ее распухшую щеку. Я вижу слезы, которые капают на пол из-под густой копны ее волос. *** — Больно? — Нет, — огрызается Гуми, но все же берет у меня мокрое полотенце и прикладывает к распухшей губе. — Неужели оно того стоило? — Да. Повисает молчание. — Ты не понимаешь… Она… Да я же вижу, как она на тебя смотрит… — Боже, Гуми, да хватит уже! Ты мне не доверяешь? — … В дверь робко стучат. Я грустно вздыхаю, бормочу «Я сейчас» и иду открывать. За дверью стоит Мику: — Привет…еще раз. Я теперь живу с вами…