Первая ночь... последняя ли...

Попрощавшись с Гаюсом, Мерлин вернулся к Артуру. Он смог лишь крепко обнять старика, ставшего ему все равно, что отец, в последний раз. Тут же развернуться и молча уйти, глотая слезы горечи и стыда. Он не справился. Он все разрушил собственными руками, как если бы сам убил того, кто стал для него самой жизнью, а никак не превратившийся из-за него же в кровожадного зверя верный рыцарь и сущий мальчишка. Теми самыми руками, которыми хотел лишь защитить, сберечь! А смог только обнять перед смертью. Гаюсу не нужно было ничего объяснять. И так было слишком хорошо понятно, что случилось. Почему Мерлин позвал его запиской среди ночи в лес, почему не сказал о гибели Артура не единого слова. Морганы тоже не стало, но мало ли кто еще захочет выпытать у дряхлого старца, как много тому известно на самом деле. Гаюс мог проговориться обо всем и сам, утратив перед кончиной рассудок. Кто-нибудь, кому надо, вполне мог поверить, что это не бессильный бред умирающего. Придворного лекаря было не обязательно просить уничтожить написанную измененным почерком записку, где лишь известные им с Мерлином события дали понять, от кого она. Так же было ни к чему объяснять, почему тот не остался скрасить его последние годы или вовсе дни. Слишком опасно. Слишком непреодолимо было желание Мерлина вернуться к Артуру… — Не кори себя, мой мальчик, — негромко произнес Гаюс на прощание. Но Мерлин услышал — его голова опустилась еще ниже, шаг убыстрился. Прежде чем молодого мага поглотила непроглядная темень леса, до Гаюса донеслось его сдавленное рыдание. *** Мерлин едва отдавал себе отчет в том, что делает. Все чувства притупились, он почти не ощущал тела, не слышал его потребностей. Сам стал все равно, что мертвец. Одновременно его терзала испепеляющая боль, заставляющая заходиться молчаливым, звучащим лишь в голове, на душе, надсадным криком. Возвратить Экскалибур, проводить Артура, попрощаться с Гаюсом… Все. Больше не осталось ничего. Только отчаянное стремление поскорее вернуться… Домой… Твой дом там же, где и твое сердце… Подле остановившегося сердца короля Камелота… Артур и был его сердцем… Еще больше — только сердцем самого Мерлина… Совсем не таким Эмрису представлялся незаметно, молниеносно промелькнувший золотой век Альбиона, о котором пророчествовал дракон. Тоже умирающий ныне… Вопрос совсем недолгого времени, когда умрет и маленький белый дракончик, появившийся на свет чудом, предвещающим несказанное сказочное счастье… Как же так, почему все пошло вдруг вкривь и вкось?! Артур должен был править в ореоле славы до самой старости, да хотя бы зрелости! Должен был вернуть магию, так и оставшуюся под запретом. Должен был всегда быть подле своего короля, величайшего из всех, он… величайший из магов и мудрецов, как же! Величайший глупец! И это он хотел своим примером показать всем, что магия — сила созидательная, а не разрушительная, что ее должно использовать во благо и будет всем счастье?! Глупец… Почему он не догадался призвать Килгарру хотя бы немногим раньше? Почему не бросился на поиски Мордреда, когда падали последние песчинки в песочных часах оставшегося у Артура Пендрагона времени? Красовался, что ли, перед ним? Так хотел, чтобы Артур принял его, узнав кто он, после геройского поступка, доказавшего, что черное колдовство и светлое волшебство явления разного порядка? Так ужасно хотел… понравиться… снова… еще хоть раз ощутить объятия своего любимого человека… И возвращается сейчас убийцей к месту преступления, кающимся к святыне, молящим о прощении! *** Расстояние было слишком велико, слезы застили глаза, Мерлин не был ни в чем уверен. Ему могло и показаться, что он видел те дымчатые, полупрозрачные, призрачные фигуры в длинных одеяниях с глубокими капюшонами. Они подняли из уткнувшейся в песок лодки тело Артура и понесли куда-то за сплошную стену деревьев, в глубину острова. Который Мерлин был готов перевернуть вверх дном, лишь бы отыскать своего возлюбленного короля. Но этого не потребовалось.