Проще говоря... (In a Manner of Speaking)

- Я как-то иначе воспринимал секс раньше, - сказал Мартин, глядя в потолок и заложив руки за голову. Он был голый, и накрыт одеялом до груди. Лицо у него было озадаченное. Он думал. Думал о том, чем они с его соседом по кровати занимались в последние несколько недель. Разное думал. Ничего связанного или специфического, эротического или философского, скорее в голове его обрывками проносились ощущения и эмоции совершенно разного толка. Ощущение невероятной близости, безопасности и защиты, когда дыхания их, и движения сливались в одно. Чувство парализующего стыда, когда приходилось делать что-то требующее особого доверия к другому человеку. Именно то, собственно, отчего некоторые места, вещи и детали и назывались интимными. Ощущение полной потери контроля в момент, когда он это делал, чувство абсолютного восторга, полыхающего в его мозгу, когда ему было абсолютно насрать на это самое чувство жгучего стыда, которое настигало его каждый раз, потом, неминуемо, как похмелье после попойки. Нет, некоторые из этих воспоминаний согревали его потом, заставляя сердце биться сильнее и навсегда оставаясь в его памяти самыми жаркими и желанными моментами. Но относительно некоторых иных, он бы точно предпочел бы умереть, чем после них смотреть Алану в глаза. К сожалению, первые как-то переплетались слишком тесно со вторыми, и он не очень был уверен, чего бы он больше хотел сейчас, обнять и поцеловать Алана или провалиться сию секунду в Преисподнюю. - Прошу прощения? – переспросил Алан. Он лежал рядом, совершенно в аналогичной позе и тоже мучительно размышлял. По большей части о том, каким образом совместить две пугающе несовместимые даты оплаты квартиры и получения денег за будущие совместные выступления. Разница между ними как он ни крутил, ни вертел все варианты, включая внезапные мнимые командировки в Гонолулу и Тегусигальпу, чтобы отвлечь внимание домовладельца, получалась в десять дней. Не в пользу Алана. Еще он очень хотел спросить Мартина о том, по какой причине он не предлагает ему постоянную работу в ансамбле, но не мог подобрать слов по одной щекотливой причине, которая не шла у него из головы. Казалось бы, что проще, спросить об этом его самого, своего любовника, который лежал рядом, в одной постели, на расстоянии всего нескольких сантиметров в своей неподражаемой манере с лицом каменного изваяния изучая алановский потолок, так, словно бы он и не начинал с ним никакого разговора. Скорее всего, Мартин либо забыл, что вообще его начал, либо просто внимательно подбирал слова, но с таким же лицом он вполне мог бы планировать убийство. Но именно поэтому, Алан спросить его и не мог. Он бы, наверное, предпочел, чтобы Мартин его убил, чем спросил бы его в лоб, почему он не делает ему предложение. Это самое предложение. Все потому что существовала одна миллионная доля вероятности, что Мартин решит, что он, Алан Чарльз Уайлдер решил использовать секс с ним как повод для манипуляции, нет, не подаст виду, конечно, не скажет вслух, что будет особенно страшно, но решит. Алан сгорал со стыда даже от одной мысли о подобной возможности. Он был уверен, что почувствует холодную нотку легкого презрения в голосе Мартина, если только заикнется об этом. Уважение Мартина к себе он боялся потерять больше всего. Правда, он не забывал об этом спрашивать Дэна Миллера каждую неделю, надеясь, что когда-нибудь количество повторений этого вопроса перейдет в качество. Или может быть Миллер сам, как-нибудь, ненароком кому надо намекнет. Он так же разговаривал с Энди, Энди только пожимал плечами и рассказывал о былых временах, ансамбля. По его рассказам выходилось, что все как-то решалось раньше очень просто и быстро. На этом этапе он замолкал, и оставлял в воздухе висящим намек, что, раз Алану не делают такое предложение так просто как остальным, значит, тому есть веские причины. Однако, несмотря на то, что Алан ощущал от Энди некий холодок, подозрительно схожий с ревностью, Алан, конечно, надеялся, что с дружеской, с Дейвом они сразу нашли общий язык. Теплота отношений с Дейвом внушала Алану определенную надежду, что не все так плохо. Дейв был очень к нему расположен. Дейв всегда уверял его, что в отличие от этих Двух Отмороженных Шницелей, он-то, Дейв, точно на его стороне, любезно предлагал играть в его команде, чтобы все было честно, два на два, и обещал втихаря разведать у Мартина и Энди, в чем же все-таки дело. Правда каждый раз, почему-то забывал это сделать или находил какие-то веские причины, почему он этого сделать не смог, но потом забывал, что забывал сделать, и снова обещал. Алан ждал месяца три, пока не понял, что от Дейва он точно никакого толку не добьется. Но все равно, наиискреннейшее желание помочь, каждый раз звучавшее в словах Гахана, подкупало Алана. В конце-концов, переехав в Лондон не так давно, он так и не обзавелся еще друзьями. Они были с ним чем-то похожи, во взглядах, интересах, чувстве юмора, не смотря ни на что, Алан не чувствовал в общении с ним никакого напряга. Да и с Мартином, они, как ему казалось, неплохо поладили. Он даже не имел в виду под этим «неплохо поладили» то, как отчаянно они еблись сегодня всю ночь, до самого утра. Так отчаянно, словно думали, что их попытаются навечно разлучить при первых проблесках упоительно унылого серого рассвета. Хватая друг друга трясущимися руками, и едва держась на трясущихся от усталости ногах, когда неутолимый голод кидал их друг к другу снова и снова, словно не замечая их жалких попыток его утолить. Влечение стало во главу угла, в их отношениях сразу же. Алан сразу понял, как только увидел Мартина, что добром это не кончится. Ну, точнее, было так. Мартин зацепил его внимание сразу же. Дейв Алана совсем не удивил. Он вел себя именно так, как Алан мог бы ждать, как он будет себя вести. Выпендриваясь, он мешал модные клубные и иностранные словечки с подчеркнутым базилдонским говорком, с упоением к месту и не к месту вставляя фразочки на блатной фене «кокни». Говорил не слишком грамотно, сочетание простецкого неграмотного акцента с малопонятной и известной видимо только ему одному феней и новомодных словечек в больших количествах взрывало мозг собеседнику. Чаще всего Дейва с первого раза никто не понимал, но он никогда не обижался, и всегда объяснял, что он имел в виду, потому что сам Дейв с первого раза тоже редко понимал фразы сложнее чем «добрый вечер». Мартина же он с первого взгляда принял за лондонца. Речь у него была очень чистая и понятная. Педантично выхолощенная подчеркнуто правильная литературная речь с характерными демонстративными не слишком натуральными интонациями. Он говорил, словно диктор читал текст. Кроме того, он был очень сдержан в эмоциях, и подчеркнуто-индифферентно холоден, так, как принято было себя вести в семьях только с очень высоким положением. Честно говоря, Дейв с первого взгляда понравился Алану больше. Своей простотой и разговорчивостью. Мартин сразу же напомнил ему о его пуританской семье, откуда он несколько лет назад с горячечной гордостью свободолюбивого подростка сбежал. Это вызвало неприятные ассоциации и противно заныло под ложечкой. Энди старался подражать Мартину. У него получалось похуже, да и казался он чуваком попроще, в основном из-за своего истинно глупого показного снобизма, он выглядел как деревенский дебил третий день в городе, пытающийся сойти за опытного горожанина, не слезая с облезлой клячи. Снобизм Мартина был аристократически элегантен и естественен. В глубине души, Алан сперва удивился разнице между Дейвом и Мартином. Он всерьез предположил было, что Мартин из значительно более хорошей семьи, чем Дейв. Он удивился когда узнал что все они живут за улицу друг от друга, в одном и том же рабочем пригороде, и что родители Мартина - простые рабочие. Второй раз он удивился, когда Дейв в пятый раз переспросив Мартина о том, не пиздит ли он ему, что он не брал со стола его ключи, чтобы поржать над тем, как он мечется по студии как раненная в жопу рысь, Мартин уперто пялившийся в одну точку на синтезаторе, и думая, как видно какую-то мысль, не поднимая головы, не глядя на Дейва, очень как-то естественно и непринужденно бросил: - Бля буду! Алан чуть не подскочил от неожиданности формулировки. Дейв же не удивился и все понял, громогласно поржал и более не переспрашивал. Это потом Алан узнал, про любимое развлечение Дейва. Когда Мартин ему подыгрывал в этом его невинном развлечении, Дейв просто оргазмировал бесконтактно. Гахана изрядно подбешивало холодное высокомерие и садистическая рафинированность манер товарища, которве только усиливались в ответ на яростные порывы его страстной натуры, и он то и дело стремился всеми способами вывести приятеля из себя, выбив из кокона в котором он от него закрывался. Иногда результат был трагическим. Но иногда, гораздо чаще, слава богу, комическим. Мартин был не против поидиотничать в принципе, когда понимал, что это будет совершенно безопасно, да и зачастую и сам был рад тому, что его выводят из этого его состояния. Видимо, поэтому они с Дейвом, так хорошо и ладили вместе, в общем, валовом итоге, и несмотря на все сложности. Дейв нещадно его палил. Просто нещадно! Алан ожидал комического эффекта от матерящегося мальчика с личиком и кудрями фарфоровой девочки-куколки. Но Мартин удивительно вошел в образ, пробасив и набычившись так по-быдловски убедительно, что Алан ей-богу ждал что с минуты на минуту он повернется к нему и скажет: «Семки есть? А если найду?». - Удивительно, но ты неплохо говоришь по-английски, - неожиданно для самого себя, Алан отвесил ему комплимент. Мартин глянул на него искоса, то ли он еще не вышел из образа, толи решил, что Алан над ним издевается, то ли Дейв его с утра действительно достал, но на лице его ясно читалось «Хуле надо?», и у Алана родилось убеждение, которое крепло минуту за минутой, что Мартин сейчас даст ему в морду кулаком. Сходство с девочкой куда-то испарилось, и на Алана угрожающе пялился такой нормальный, реальный эссекский гопник. - Я… - сказал Алан, мучительно подбирая слова, - если так можно выразиться…пытался…сказать…нечто похожее на…комплимент, я…наверное не слишком…точно…выразился…ээ...в смысле…я…хорошо тебя понимаю, а…Дейва, например, не всегда. - О, я тоже, - сказал Мартин. Он, кажется пришел в себя. Лицо его снова стало интеллигентным, фарфоровым и любезным. - Я сам себя не понимаю! – с другого конца комнаты жизнерадостно ответил Дейв. - Не важно, Дейв, - сказал Мартин, - сам с собой ты по-любому договоришься! Дейв расхохотался как больной. Он заставил Мартина начать его подъебывать. День удался. - Пойду в сортир, договорюсь с собой о чем-нибудь! – хихикнул Дейв. Шутка ему понравилась, а значит, ближайшие две недели всех ожидало ее разнокалиберное повторение. - Бог в помощь, милый, - сказал Дейву Энди. Алан налил в два стакана водки и смешал их с апельсиновым пойлом из бумажного пакетика. Поставил перед Мартином и перед собой, и сел рядом. Мартин покраснел смущенно, как будто ему сроду никто чашку чая не подал, и сжал его по-детски обеими руками. - Спасибо большое, Алан. Мне так приятно, - сказал он полушепотом покраснев еще больше. Алан смутился не меньше его. Ему показалось, словно он сделал ему что-то значительно больше, чем просто налил «отвертки». Вот в этот-то самый момент, мозг Алана услужливо подсказал все то «больше» что он мог бы Мартину сделать. Алан чуть не помер от смущения, представив все это, он не понял, отчего и почему, он винил во всем это совершенно непристойное и неадекватное Мартиновское смущение от его невинной заботы. Непристойное, потому что ему сразу же захотелось, затискать его и зацеловать, как ребенка, или домашнее животное, столько откровенности в эмоции вырвалось наружу в этом смущении. - Да…еру…нда… - хрипло заикаясь, сказал он. И большим глотком выпил свою «отвертку» до дна. Этот эмоциональный контраст, который он наблюдал за прошедшие несколько минут ввели его в странное состояние. Это жаркое и такое откровенное смущение, после стены холодного отчуждения, ударило его обухом по голове. Он вдруг понял, что начинает присматриваться к движениям Мартина, к его невозмутимому выражению лица, и с удивительной пытливостью, его мозг пытался предположить, а как он ведет себя, когда эмоции его и чувственность берут верх. Например, в постели. Вот так, с тех самых пор, как только видел, сразу вторая половина его мозга, словно получив долгожданную сложную, но захватывающую головоломку, бросалась к этим мыслям. Прикидывая, как это внезапное смущение и податливость могли бы втырить в какой-то другой ситуации. С женщиной, правда, ему эту ситуацию, так и не удалось представить. Потому фантазия его каждый раз случалась исключительно гомоэротическая. - Просто я хотел сказать, у тебя такая правильная литературная речь. - Я люблю читать. - Я тоже. - А какая твоя любимая книга? - Заводной апельсин. - Заводной апельсин? - А что? Что-то не так? - Все так. Прикольная книжка. Мне тоже нравится…а что, а ты тоже кончаешь на звуках Бетховена? Алан поначалу смутился от очередной неожиданной смены амплуа актера по фамилии Гор, как-то удивительно сексуально-агрессивно звучал его допрос после этого милого смущения, что случилось, когда он налил ему выпить не спрашивая, но быстро пришел в себя: - Могу, - мрачно сказал он, - вообще я не только на звуках Бетховена могу, - в его голосе прозвучала досада, - но вообще и от них тоже могу, да. Если сильно надо, и правильное окружение и процесс, да, я могу, да! Кончить на звуках Бетховена! Ха! Кто не кончит под звуки Бетховена. Ты попробуй кончить на Шнитке! - Я обязательно попробую, - очень серьезно сказал Мартин. - Это очень сложно! - Я очень постараюсь, - заверил его Мартин, - кончить на Шнитке. Вообще, мне не приходило это в голову раньше, честно говоря, кончать на Шнитке, но твое видение музыки мне импонирует. - Помимо игры с языком…. - Игры с языком? – уточнил Мартин. Черт тебя дери, засранец! - Мне вообще нравится, как там описано влияние музыки на мозг, - сказал Алан, делая вид, что не понимает иронии Мартина, - я не знаю, как насчет конкретно Бетховена, хотя он, ясное дело, очень неплох в этом деле, но в принципе, я думаю, что музыка она, знаешь, она очень сильно может влиять. Эмоционально, сексуально…Музыка - это нечто…это подсознание – ты не можешь врать, когда ты слушаешь музыку, тебя штырит только то, что тебе на самом деле нужно. И все это отнюдь не самые лучшие твои проявления. Не лучшие твои качества. Не твоя светлая сторона. Музыка – это психотерапия. Она дает тебе возможность чувствовать то, что ты хотел бы чувствовать. Секс, агрессию, зло, ненависть, боль…. - Мне нравится ход твоих мыслей, - ухмыльнувшись уголком рта сказал Мартин. Они хорошо поладили! В этом не было никаких сомнений, Мартин прекрасно понял, что он имеет в виду. Во всех смыслах этого слова. Мартин был для него на данном этапе идеальным партнером. И то, что Мартин не был женщиной, скорее был его плюс, чем в минус. Даже отложив в сторону остро мучающий Алана финансовый вопрос, оставались одни только плюсы. На Мартина Алану не приходилось тратить времени, и отвлекаться от своих основных интересов. Пребывание в студии сейчас занимало все его время, и шляясь по свиданкам и попыткам развлечь свою потенциальную избранницу, он, скорее всего, отчаянно бы скучал, и про себя высчитывал бы, сколько он интересного бы мог за это время сделать. Учитывая его финансовые возможности, сводить-то ее он бы мог бы разве что в бесплатный парк развлечений с уродливо разрисованными, испитыми лицами клоунов и увлекательными аттракционами, а-ля поймай ртом обсосанное слюнями половины населения Соединенного королевства яблочко в сахарном сиропе, или сбей в тире пять портретов Маргарет Тэтчер чтобы выиграть девушке малогабаритную тушку мерзкого цвета запыленного зайца. За все это цена в суровый викторианский секс раз в неделю не снимая ночной рубашки в бабушкин цветочек и трусиках с оборочками, казался Алану чрезмерной ценой. На Мартиновские интересы ему не надо было отвлекаться. Точнее, мартиновские интересы как-то так сложилось, как раз и были его интересом и его работой. Мартин занял место в его жизни, как недостающий паззл идеально вписавшись всеми своими впадинами и выпуклостями. Да и секс бы априори достаточно извращенным. Хотя бы потому что… - Я имею в виду анал, - пояснил Мартин. Собственно, на этом моменте Алан вспомнил, что они лежат у него дома вместе, в кровати. - А? – удивился Алан. - Анальный секс – повторил Мартин, - ты знаешь, раньше я воспринимал его иначе. - Это как? Не через жопу что ли? – изумленно спросил Алан. Его все устраивало в Мартине. Нравилось все. Вообще все. Единственное, что ему не хватало в данный момент, это чувства стабильности. Стабильности, которое могло бы дать ему слово Мартина о том, что он хочет, чтобы он был с ним рядом на законных основаниях, которое Мартин почему-то совершеннейшим образом не стремился ему дать. - Анальный секс я обычно воспринимаю через жопу, - невозмутимо повторил Мартин, любимым обыденным, высокопарным тоном, словно бы они обсуждали меню на ужин, что придавало его высказыванию особый рафинированный цинизм, так будоражащий фантазию Алана. - Очень хорошо, сэр, - сказал Алан. - Я имел в виду, что раньше я воспринимал его…со…стороны как нечто…такое…веселое, распиздяйское и отрывное, разврат и цинизм в чистейшем виде, с презрением ко всем биологическим законам, - сказал Мартин, - адский позитив и отрыв. - А сейчас ты его воспринимаешь как тоску и отстой? – голосом великомученика спросил Алан. Нет, ну надо было думать, что громогласный детский мартиновский хохот сметет пыль с полок его захудалой спальни. Алан знал, что пошутил, но восторг Мартина от его шутки ввел его в чувство легкого комплекса по поводу того, что он был в этом процессе не достаточно хорош, раз Мартин решил его обстебать. - Извини, - сказал Мартин. Спустя минуты три громогласнейшего ржача до него, по всей видимости, дошло. В конце концов, он тоже был мужчиной, и должен был, в общем-то, говоря, понимать. - Ага, - сказал Алан. - Ты сам пошутил, - сказал Мартин. - Ага, - сказал Алан. - Мне не стоит продолжать? – спросил Мартин. - Продолжай. - Я никогда не думал, что он может быть чем-то, что соединяет. Алан промолчал. - Никогда не думал, что это может быть тем, что заставляет терять контроль над эмоциями. Он сроду не слышал, чтобы речь Мартина лилась так плавно, членораздельно и убедительно, посему, боялся спугнуть. К тому же ему правда было интересно, что он может по этому поводу сказать. - Когда кажется, что ты не просто ебешься, а чувствуешь каждое движение, каждый вздох. Я не думал, что это что…может быть так. Это когда ты чувствуешь себя единым целым, и восторг от этого ощущения забивает все твои другие чувства… - Я должен быть польщен сказанным? – внезапно сухо оборвал его Алан. Он прекрасно понимал, что Мартин имеет в виду. Но внезапно очень испугался это признавать. Его словно парализовало от слов Мартина. В эту самую секунду. Он тоже это помнил. Он помнил, как в последний раз за эту ночь, задравши его ноги на хозяйский антикварный комод, ебанное наследие викторианской эпохе, на десятой или пятнадцатой фрикции, выл как семиклассник, в отчаянном желании, чтобы это продлилось подольше. И самодовольно ржал как маньяк, когда Мартин внезапно испуганно в голос закричал, изгибаясь, всем телом, навстречу, хватаясь руками за противоположную поверхность столешницы этого самого комода, на котором он его ебал. Отчаянно, и очень испуганно, так, что Алан почувствовал всю дрожь его тела, от подбородка до пят. Дрожь. Ха! Панику, чертову животную панику, на грани человеческого достоинства. Алан, с позиции непосредственного участника процесса, разумеется, прекрасно понял, что измотанные Мартиновские нервные окончания, дошли до пика внезапно. Сжимаясь до боли, и разрываясь внутри, словно внезапный взрыв сверхновой, пробуя на прочность его предохранители, и он видел, что Мартин действительно испугался пика этого чертового оргазма. Он нечасто видел в этих глазах такую ебаную панику, словно в этом банальном акте ебли, он боялся за собственную жизнь. Хотя, осторожно уменьшил интенсивность своих движений, поняв, что хочет продлить эту прелестнейшую из агоний. - Вот этот оргазм мне нравится, - хихикнул он. Мартин закрыл свое лицо от него руками. Ему было не до смеха. Он все еще соображал, жив ли он. Алан не хотел его задеть своим смехом, просто он правда охуел, увидев, что настолько сильно может влиять на другое живое существо. Он понял, что Мартин сейчас говорит именно об этом. Он тоже был в шоке. Он тоже не думал, что это может быть так серьезно. Но он не знал, что об этом сказать, потому ехидно спросил, должен ли он считать себя польщенным. - Да, - выдохнул Мартин, - я бы был бы. - Я тебя ненавижу! – возмущенно ответил Алан. Все это явно превышало тот уровень интимности, что он себе когда-либо представлял, и он надеялся перевести все в шутку. Господи, ну хотя бы не сегодня. Когда-нибудь он обязательно подумает, что по этому поводу можно сказать, но не сегодня, только не сегодня. Мартин обучено улыбнулся во все тридцать два не слишком ровных зуба, и сел на кровати. Он понял, что сказал слишком много лишнего. Его словно облило ушатом холодной воды. Он внезапно понял, что он итак признался Алану слишком во многом. В чем он бы не решился бы признаться никому. Для него это все звучало типа вроде как «Я тебя люблю», он едва не сказал это. Спасибо цинизму Алана, который остановил это в самом зародыше, он помог ему сохранить остатки собственного человеческого достоинства. Он бы просто уже не мог бы сказать ему этого, как и попросить тепла, это было бы унижением, которое он, наверное, точно не смог бы пережить. Его мужественность и достоинство в их отношениях, итак претерпевали невиданные испытания. По ряду физиологических причин. Просьба «Люби меня» точно могла бы стать последней в его жизни. Этого позора он бы просто не вынес. Он проклинал себя, что вообще начал этот разговор. Проклинал себя за свою неуверенность и истерику. Он хотел бы быть сильнее, он хотел бы быть тем, кому все равно так же как все равно сейчас было Алану. Алан перевернулся на бок в своих нелегких думах. - Ты собираешься спать? - недовольно спросил он. - Я думаю, мне пора домой, - сказал Мартин. - Какого ху… - Мама волнуется, - сказал Мартин. Хуй возразишь! - А ты не пробовал жить один? – подъебнул его Алан. Вообще ему совсем не нравилась идея того, что Мартин от него сейчас уходит. В этом он видел какой-то нечеловеческий цинизм. - Я мучительно привязан к Базилдону, - в тридцать два зуба опять ухмыльнулся Мартин. Понятно было, что он стебется, но точно не понятно было над чем. *** Алан этого никогда не узнал бы, но. В тот момент, их отношения чуть не закончились, едва начавшись. И вовсе не потому что они не устраивали Алана, но потому что Мартин внезапно предположил, что в них отсутствует нечто, что в свое время его на них подтолкнуло. Мартин взбесился. Пусть никто этого никогда не узнал, но, Мартин взбесился. Причина была…банальна. Причина была в том, что он отчаянно жаждал огня. Страсти и чего-то похожего на любовь в своей жизни. Все что он испытывал в своей жизни, было для него своего рода прелюдией к этим самым любовным отношениям. Он пошел на отношения с Аланом, ожидая от него вызова и чего-то такого, что спровоцирует его самого на более жаркое и вызывающее проявление своих эмоций. Эмоций, которые спровоцируют его на эмоции. А в итоге заполучил примитивнейшую отчаянную скуку и равнодушие. Две вещи, которые он считал несовместимыми с любовью. Мартина взбесила эта неожиданная проверка реальностью. Он чувствовал себя идиотом. По целому ряду причин. Он знал, что Энди не одобряет его поведения. Его коробило то, насколько откровенным ему приходилось быть с Аланом. Его коробило, что эти отношения совсем не льстили, но только так или иначе унижали его. Еб твою мать, а стоило ли оно того? Мартин в сердцах подумал, что любовь, так как он ее видел, точно никоим образом не походила на скучающие взгляды и интонации поутру, из серии «когда ты уже заткнешься», он точно не собирался стать назойливой мухой, мешающей Алану спать, черт его побери. В это утро Мартин сказал себе, что он больше никогда не переспит с Аланом. Слишком хорошо было ночью, и слишком плохо было с утра. Ему казалось, что он искренне готов был отдать всю свою душу и сердце, а его прогнали как собаку. Может быть он не умел, черт его дери, разговаривать, но можно было хоть как-то проявить хоть каплю каких-то чувств. Мартин и сам понимал, что истерика его была какая-то бабская. Но учитывая его роль в этих отношениях, у этого были свои причины. Он внезапно начал полагать, что сделал выбор в отношениях, который он психологически не сможет вынести. Он точно не переживет, если Алан, использовав, бросит его, а стало быть, он должен бросить его первым сам. Закрыть эту страницу собственного опыта, как книгу ужасов, и больше никогда не открывать. Черт. Ничего же не случилось. Но его равнодушие было так унизительно и так больно. Нет, точно, больше никогда. Он не хотел такого никогда. Пусть это останется его самой большой ошибкой! Навсегда. Так думал Мартин в студии с утра. Какая ирония судьбы разрушила все его планы! Впрочем, все по порядку. Даниэль не любил давить на Мартина. Он не любил давить ни на кого, но с теми, порой прокатывало, а на Мартина ему волей-неволей, приходилось время от времени давить, когда окружающие начинали выть белугой и он осознавал, что этот вой имеет под собой основания. Алан проел Дэну мозг за последнюю неделю, и только поэтому он сказал Мартину то, о чем он его спрашивал. Мартин обещал подумать, и остекленел взором, как у него случалось во всех сложных вопросах. За окном стучал тоскливый дождик. Энди лежал на диване, причудливо скрестив длиннющие ноги, и опираясь на локти, и, глядя на тяжелые капли дождя, с равномерным стуком ударяющие о жестяной подоконник, философствовал: - Хорошо бы сейчас в Испанию, - сказал он, - Или на Канары. Осень и дождь действовали на всех исключительно депрессивно. Нет, у каждого были, конечно и какие-то свои причины, но в целом, депрессивно они действовали на всех. Хотя на первом этаже горел камин, и обогреватели любезно изгоняли промозглую сырость и тоску. Как и полупустая бутылка джина на полке. Мартин сидел в кресле от Алана на пионерском расстоянии и раздраженно покачивал ногой. Когда Алана не было, он был полон решимости закончить это всем к чертям собачьим. Но сейчас он сидел рядом, и был так сам для себя нехарактерно внимателен к нему, что Мартин начинал себя считать истеричкой. Кроме того, все это происходило на глазах у Энди. А тут было вообще еще больше моментов, о которых Алан не подозревал. Мартин понимал, что любое его раздраженное слово или вскользь высказанное недовольство, может стоить Алану головы, и точно понимал, что этот человек, с воодушевлением ковыряющийся в той хуйне что он написал, не достоин такого блядского отношения с его стороны в любом случае. - Канары – в Испании, - поправил Флетча Алан. Он работал, но ушки держал на макушке, как всегда, на всякий случай. - В Америке, - сказал Флетч. - В Испании, - настаивал Алан. - В Америке, ну скажи же, Мартин! – призвал к сотрудничеству приятеля. - Друг мне дорог, но истина дороже, - сказал Мартин, - в Испании, Энди. - А чего тогда в Америке? - Неканары, - голосом мистера Бина сказал Мартин. - Гаваи, - сказал Алан. - Чего Гаваи? - В Америке Гаваи. - Хой, пацаны! – Дейв был, по всей видимости, с утра в хорошем настроении. Он ворвался в студию как свежий весенний ветерок, несмотря на осенний изуверский дождь. Он дарил радость каждой клеточкой своего тела. - Доброе утро, Дейв, - сказал Алан. - И тебе не хворать, - сказал Энди. - Хой! - сказал Мартин. Мартин не ошибся в том, что Дейв был с утра в великолепном настроении, юноша подскочил положил руку ему по плечо: - Вот, мой чувак! – он был очень доволен, что Мартин подыграл ему. Он был просто счастлив. Алан скептически посмотрел на его руку, ободряюще поглаживающую мартиновское плечо, потом на него. На руку – а потом снова на него. Дейв подмигнул Алану и насмешливо чмокнул Мартина в макушку. Левой рукой он вытащил из кармана пальто загнутый на нужном месте журнал, и радостно хлопнул им об стол перед Мартином. - Смотри! – радостно сказал он, - я тут читал, пока ехал… - Ты научился читать? – не смешно, но привычно и добродушно поддел его Энди. - Картинки смотрел, - совершенно не обидевшись, поправился Дейв. - Смотри, - он настойчивее подтолкнул голову Мартина к раскрытому журналу. Вообще, все выглядело абсолютно миролюбиво и ласково, но Мартин испуганно повел плечами, Дейв не смутился и переложил руку с дальнего на ближайшее к нему плечо Мартина, и положил сверху подбородок, списав движение Мартина на банальное физическое неудобство. Когда он не хотел, он не собирался понимать намеков. В журнале был напечатан список хитов. - Винс, - сказал Мартин. - Где? – спросил Дейв. - Тут, - сказал Мартин, голос его против воли выдал его расстройство, так, что не только Алан с интересом полез смотреть в журнал через плечо, но и Энди вскочил с дивана и поддерживая очки на переносице средним пальцем, навис над всеми, и стал смотреть. - Надо же. - Ух ты, Винс на первом месте! - Ой, а я даже не заметил, - сказал Дейв, - вон мы…на шестом. - На шестом. Мартин сказал всего два слова, но все присутствующие в комнате по его интонации все поняли. В комнате повисла тяжелая тишина. В принципе, надо было как-то бы подбодрить Мартина, сказать, что они совсем не думают, что он не проиграл в соревновании Винсу, Винсу просто повезло, и что это вовсе не значит, что он пишет песни хуже Винса. Но вообще это значило что значит, и что он проиграл, потому Алан и Энди задумчиво промолчали. Алан озадаченно почесал нос, Энди засунул руки в карманы и задумчиво покачался на носках. Никто из них не произнес ни слова. Но Мартин без слов почему-то понял, что они винят в этом его. Он нервно хихикнул. - И что, ради этого стоило бросать карьеру в банке? – спросил он сам себя, ну, в любом случае, самоирония конечно не спасет ситуации, но уж точно поможет ему сохранить хорошую мину при плохой игре. Энди по-дружески хохотнул, и спросил: - Кому чаю? - Мне пиво, отбивную средней прожарки и порцию жареной картошки! – быстро сориентировался, что надо как-то разрядить ситуацию все еще пребывавший в отличнейшем расположении духа Дейв. - Ой, провались, Дэйв, - тоном измотанной неразумными дитятями матроны простонал в ответ на шутку Дейва Энди. Алан открыл было рот, что хочет он, но Дейв хлопнул его по плечу и сказал: - А я бы на твоем месте ему бы не доверял, Алан. Я бы пошел и сделал сам. Потому что я тебе не гарантирую, что он тебе не подсыпет яду, пока ты не видишь! – Дейв проговорил все это со смехом и подхихикиваниями, но в воздухе повисло, что он очень хочет на время спровадить Алана. Ну по-крайней мере, так понял Энди. Он понял, что Дейв хочет с Мартином поговорить один на один. - Пойдем Алан! - быстро сказал он, не дав Алану успеть отреагировать, - Пойдем, дорогой, поможешь мне донести это все. Алану как бы, не осталось другого выхода. Нет, он был уверен, что Дейв бы придумал выход. А Мартину никто бы не предложил что-то сделать против его воли, но у него не было выхода. Стоило Алану выйти, Дейв снова положил руку Мартину на спину, поглаживая загривок, блуждая по радиусу где-то между затылком и плечами. - Тс-с-с, ну что ты, в самом деле, ну? - совершенно глупо и наивно, по-детски, начал утешать Мартина он. Мартину стало ужасно неудобно, что он видит как больно его это все задело, но блин, он едва сдерживал слезы. Дело было не в том, что Винс был на первом месте, дело было в том, что его там не было. В смысле, значит он делал что-то не то, значит у него не было достаточного таланта, достаточного умения это делать. Первые успехи окрылили, но потом они встряли на месте, и соответственнейшим образом, парализовали всю его уверенность в себе. - Черт, - сказал Мартин. Дейв обнял его плечи крепче. - Слушай, мы есть в рейтинге, так хуле? - Но он лучше. - Кто лучше? Мартин промолчал. Все и так поняли, что он имеет в виду. - Да бля брось! – сказал Дейв, - ну не на первом мы месте, но это же не значит, что мы хуже?! - Нет, - сказал Мартин, - мы не хуже. Объективно. Мы, как ансамбль, не изменились. Мы не хуже. Песни хуже. - Ты охуел, - сказал Дейв. - Дейв, это правда. - Ок, - сказал Дейв, - ок, давай начнем с другой стороны. - Валяй, - сказал Мартин, доверчиво поворачивая лицо к нему. - Мне никогда не нравилось, что он писал. То что он пишет – это хуйня. - Не совсем, - сказал Мартин, потому что объективно, это было не так, - понимаешь, просто есть определенный стиль в поп-музыке… - На хую я его вертел, - откровенно сказал Дейв, - мне нравится то, что пишешь ты. Я это хотя бы понимаю. «Я столько раз говорил себе, но в этот раз я точно говорю это серьезно, мы вошли в тупик, и ничто не остановит нас от разрыва» - спел Дейв. Это круто, это не « я смотрю этого мужика в чужака», Март, это просто не сравнимый уровень, я тебе зуб даю, мы поимеем этот ебаный мир, мы с тобой, я тебе точно говорю, да…Можешь говорить, что я гребаный оптимист… - Ты гребаный оптимист – повторил Мартин. - Слушай, но ты реально мне нравишься, понимаешь? – увлеченно проговорил Дейв, - я верю в то, что у нас все получится только из-за тебя. Ты знаешь, из-за себя я бы ни в жизнь не поверил. Мартин смущенно хихикнул. - Я не дурак, знаешь, - внезапно сказал Дейв. Мартин не мог ответить, поэтому кивнул. - Я вижу, что у нас не все гладко склеивается. Мартин снова кивнул. Дейв практически шептал все время ему на ухо. Рука его гладила ему плечи, шею и затылок, а он шептал ему на ухо. Мартин чувствовал, что он сейчас потеряет сознание. Ему, прямо скажем, исходя из имеющегося опыта, стало как-то особенно неудобно за тот восторг, который руки Дейва ему доставляли. - Но я люблю тебя, - непринужденно вставил последнюю рапиру ему в сердце Дейв, даже не подозревая, что он делает, - Март. Я уважаю тебя! - Я не достоин твоего уважения, - Мартин уже имел достаточно обоснований, чтобы не сдаться так легко, - Дейв, если бы ты знал меня лучше, ты бы понял, что я не достоин твоего уважения. Мартин, разумеется, имел в виду свое. То, что он вряд ли мог бы сейчас взять и рассказать Дейву. - Звучит, как предложение….узнать тебя поближе, милый. Губы Дейва уткнулись ему в висок на этой хрестоматийной фразе. Скорее всего, Дейв так тупо шутил, но почему именно на этой фразе как в плохом любовном романе распахнулись двери, и почему именно ее услышали Алан и Флетч?