Проще говоря... (In a Manner of Speaking)

Объективности ради следует отметить, что несмотря на кажущуюся Дейву простоту, для Мартина с Аланом, конечно, все это прошло не так просто и не так гладко. Вначале Алан надулся на Мартина как мышь на крупу. Не разговаривал с ним. Долго искал к чему бы придраться, но в итоге вынужден был признать, что крыть ему нечем. Конечно, его моногамные идеалы несколько пострадали не по его воле, но на выходе, грех на душу они взяли один на двоих. Они пошли выпить, и у них состоялся разговор. Разговор был долгий и изматывающий. Мартин выпил восемь кружек пива, и понял, что абсолютно отрезвел в процессе. Поэтому выпил еще пять. После мучительных часов обсасывания ситуации передом назад и задом наперед, он чувствовал, что точно заработал сегодня свою первую пару седых волос. В конечном итоге они пришли к соглашению, что учитывая их ситуацию и положение было бы абсолютной глупостью отказываться от всех божьих даров падающих к их ногам. Они постановили, что принимают тот факт, что оба являются мужчинами, до определенной степени независимыми друг от друга, с точки зрения финансов и быта. Так же они пришли к общему знаменателю, что несмотря на то что их отношения, сексуальные и творческие а также морально-этические принципы исключительно важны для них обоих, они не обязаны постоянно сидеть друг у друга на голове, и могут заниматься своими делами. Помимо этого, они выяснили, что несмотря на уважения к идеям глэм рока, судьба Марка Элмонда и Боя Джорджа, открыто заявивших о своей гомосексуальности, кажется им тупиковой в смысле развития их общего музыкального проекта. Ни у первого, ни у второго не было будущего. И что оно им нахуй надо, оказаться погребенными под тяжестью этой ноши. На взгляд обоих это была чрезмерная цена за абстрактную идею, которая была очень далека от понятия их любви друг к другу и вещей их, двоих мужчин, между собой объединяющих. Да и теоретическая мысль о заведении семьи, в смысле жены и детей, оказалась обоим не чужда. Ну, в отличие от вариантов указанных выше, им достаточно просто было об этом говорить, потому что мысль и правда была на данный момент глубоко теоретическая, потому что интересы их сейчас лежали в другой области, и это точно казалось далеким будущим, до которого они вряд ли доживут. То есть лет в тридцать. До тех пор они заключили договор с двумя однозначными и четкими жесткими постановлениями. Первое постановление однозначно разрешало каждому из них принимать с благодарностью дары судьбы. То есть, заниматься сексом с представителями женского пола. Потому что, вполне очевидно, что у них было нечто единственное, что эти представители могли предоставить им, из того, что они с Мартином не могли бы предоставить в сексе друг другу, будучи существами одного, а именно мужского, пола. Ну, в смысле, Алан так сказал. Мартин хотел в целях соблюдения объективности в шутку возразить, что он полагает, что еще пока не имеет полной и исчерпывающей картины, чтобы давать такие однозначные оценки, но потом подумал, что эта ремарка обойдется ему слишком дорого, и промолчал. Единственным жестким условием пункта их договора номер один является то, что отношения с этими самыми дарами судьбы не могут продолжаться дольше суток. - Двух дней, - сказал Мартин. - Одной ночи, - отрезал Алан. - Ну, вечером, а вдруг утром еще, - сказал Мартин, - мы же не регламентируем оргазмы. Это противоестественно. - Почему противоестественно? - спросил Алан. - Ну, на практике выходит, что это как-то противно человеческой природе, невозможно же всего предсказать, – уточнил Мартин, - К тому же, а что если вдруг их будет сразу две? - Ты не согласен сдаться без боя? - Я уже давно тебе сдался, - возразил Мартин, - ты сам предоставил мне возможность выторговать для себя более выгодные условия! - Я тебя ненавижу. Я даю тебе палец, ты откусываешь мне всю руку. По колено. Я сейчас передумаю, и вообще все тебе запрещу. Я буду держать тебя дома. На поводке. В ошейнике. - Да ладно? – переспросил Мартин с легким, только Алану слышным и понятным придыханием,- На поводке… в ошейнике… Алан понял что краснеет, и попытался закрыть лицо кружкой с пивом. Мартин вывернул его слова в чрезвычайно выгодную для него сторону. В его устах в этих словах точно заиграло что-то очень неприличное. Алан не имел в виду никаких сексуальных игрищ, когда это сказал. Или имел? - Не уводи меня от темы, пользуясь слабостью моей физиологии. Не думай, что ты будешь вить из меня веревки, только потому что ты знаешь, что у меня встает каждый раз когда ты этого захочешь. - Так часто? А я вот не знал, кстати, - заметил Мартин. - Я сам себя сдал? Твою ж мать. Ночь. - Прямо так часто? Сутки. Я больше никогда не буду прежним. Почему я этого раньше не знал? - Отстань. Ночь. - Я теперь спать не смогу спокойно. Сутки. Прямо каждый раз, когда я захочу? А как ты с этим справляешься, когда меня рядом нет? Сам, или кто помогает? - Сам. - Я хочу это видеть. - Март, и как же, блин, интересно, давно ты не видел, как я дрочу свой член? - Сутки, - изуверски хихикнул Мартин, радуясь, как к месту пришелся его ответ. - Изыди, сатана. - Сутки, Алан. - Ночь! – черт, он даже забыл, что это являлось основной темой их спора. - Сутки. А сейчас? - Что сейчас? - Сейчас у тебя стоит? - Ты сейчас не хочешь. - Я? Я хочу. - Блядь, я сказал, ночь! - Сутки, - металлическим голосом сказал Мартин. В общем, в итоге они все-таки постановили, что не более суток. Второе постановление этого договора звучало буквально так: «А если я тебя увижу с другим мужиком, Март, я тебя убью». Мартин подумал несколько минут, потом молча согласился. Нет, он честно подумал. Он действительно не мог себе представить на данный момент варианта, когда бы он вдруг внезапно захотел оказаться с каким-то абстрактным мужиком в ситуациях, в которых он оказывался с Аланом. Во первых, это было как ни странно даже еще более страшно теперь, когда он знал все нюансы не в теории, он уже понял, что далеко не каждая ситуация может быть для него возбуждающей, и что не каждый будет с ним так тактично возиться, как это делает Алан. Во-вторых, в принципе представить себе такой постыдный для него уровень интима с каким-то незнакомцем было абсолютным абсурдом. Ситуация и вправду была бы слишком унизительна для него, и он не получил бы с нее никакой контрибуции. Алану не стоило бы об этом волноваться. О Дейве Мартин забыл. Ну, просто забыл… Теперь, впрочем, вспомнил. Когда шел домой из студии. После. Разом все, вспомнил. И об их договоре с Аланом. И о Дейве. Интуиция однозначно подсказала ему, что в случае, когда другим мужиком оказался не некто абстрактный, а сам светоносный Дейв Гахан, его вина ничуть не умаляется. Более того, он подозревал, что в этом случае, Алан сделает так, что он будет скорее всего мечтать о том, что лучше бы он его бы сразу убил. Блядь, он походу, попал. Причем винить ему было в этом абсолютно некого. Он только что сделал все сам. - Пизда, - сам для себя обрисовал общие контуры накрывшей его проблемы Мартин вслух. Нет, теоретически он мог бы, он должен был разрешить эту ситуацию как-то иначе. Практически, детали терялись. Вопрос о том, чтобы не сказать это Алану вообще не стоял. Дейв сдаст его с потрохами при первой же возможности, и в этой ситуации у него вообще не останется никаких возможностей морально оправдаться перед Аланом. В том, что Дейв его сдаст, Мартин не сомневался ни секунды. Он мог сомневаться по части того из лучших побуждений Дейв это сделает или из худших, но ему было все равно. На данный момент из личного опыта он уже успел сделать вывод, что хочет ли Дейв чтобы ему было хорошо, или чтобы ему было плохо, он все равно оказывается в проигрыше. В полной жопе он оказывается. Кой черт ему тогда вообще копаться в этих Дейвовских психоанализах! Разумеется, он глаз не сомкнул за всю ночь. И мягкая уютная собственная кроватка, сладко напоминающая о тех временах, когда любовные страдания еще были окрашены для него романтическим ореолом, и представлялись ему прекрасной и искусительной абстракцией, казалась ложем из неотполированных камней. Он долго думал, как он сможет объяснить Миллеру, почему так хотевший быть в их группе Алан вдруг внезапно передумает, и пошлет их всех на три буквы, чего он, безусловно, заслужил, но перед ребятами ему за это было бы стыдно, ни Дейв, ни Энди, которые безусловно рассчитывали на него, и на то, что он, то есть Мартин, знает, что он делает – этого не заслужили. Об этом думать ему было легче, чем вспоминать, как на этой самой кровати мягкие руки Алана скользили по его коже, успокаивая и возбуждая, даже привычный запах наволочки показался ему тошнотворным. Потому что это было здесь. Мартин словно наяву чувствовал на своей коже осторожный рот, оставляющий после себя жаркую, требующую внимания еще больше чем прежде полоску кожи. И мысль об этом была столь же искусительна, сколь и противна. Противна тем липким страхом, что обуял его от мысли, что этого больше не повторится. Чем больше он старался от себя отогнать эту мысль, от которого у него холодели руки и ноги, тем яростнее на него накатывали самые сладостные и восхитительные моменты их совместных переживаний. Ему стоило бы отдаться мукам совести в эту, блядь, ясную лунную ночь, и как-то подумать, как возможно решить эту ситуацию, а вместо них он лежал и мечтал, чтобы тело Алана скользило жарко по его телу, чтобы он чувствовал его вес, ритмично вдавливающий его в простыни, раздирающее чувством болезненного восторга изнутри. Это чувство тепла и единения, этого обоюдно разделяемого доверия и трогательной нежности, когда Алан делал с ним что-то что вообще никаким образом не касалось слова нежность. Как у него сбивалось дыхание, выводя его щелчком в другую реальность без всякой эротической прелюдии, словно принятая таблетка экстази, когда руки Алана мягко но уверенно связывали ему руки. Заводя их за спину и щелкая карабинами специально предназначенных для этого наручников, или приковывая его запястья к изголовью кровати. В этом уверенном движении, когда он обездвиживал его находился какой-то переключатель, который каждый раз щелкал, невероятно заводя его. Заводя не столько желанием чтобы с ним сделали что-то определенное, но просто внезапно делая все тело чувствительным и жаждущим любого рода прикосновений. Настолько жаждущим, что Мартину порой казалось, что если он его оставит одного в таком положении на чуть более продолжительное время, то находясь в этом состоянии, он точно кончит потом только от его прикосновения. Любого. Это стало даже еще большим потрясением чем открытие возможности кончить от анала или от ебли в рот. И теперь он точно лишится возможности это проверить. Представить себе что он покажет себя с такой уязвимой стороны какому-то другому мужчине, он все еще не мог. Дейву тем более. Этого всего больше не будет. Он словно сам себе зачем-то взял и сделал харакири. Ему казалось, что он просто сойдет с ума, если Алан его бросит. Но что он мог сделать? Просить прощения и говорить, что он не хотел? И обещать, что он больше не будет? Не факт, что Алан вообще будет его после этого слушать. А потом, что значит, не хотел? Ему даже перед Дейвом было легче строить из себя целку, чем перед Аланом. Дейв его все-таки пока еще несколько хуже знал. Что значит, не хотел? Не хотел выебать Дейва? Не хотел два раза, два раза подряд упорно не хотел, а потом все так же нехотя встал перед ним на колени, без всякого энтузиазма заделал собственным ртом ему третий стояк, и против всякой своей воли у него отсосал? Его, блядь, заставили… Да он с первого дня их знакомства готов был ебаться с Дейвом во всех доступных позах! Он ходил как укушенный в голову, смущаясь всех своих нелепых фантазий, о том, как это могло бы у них быть. Он даже грешным делом в паре своих особо шальных размышлений, хотел переспать с Винсом, потому что думал, что у него в этом деле побольше опыта, и он хотя бы научит его, что и как делать и с чего вообще там надо начинать. Винс оказался слишком пуглив, и явно не готов на предназначенную ему циничную роль. И сбежал. Время тянулось слишком долго. Да и Дейв не поддавался ни на какие провокации. Мартин в конце концов убедил себя что ему просто показалось, что такое возможно, и что это просто очередная дурацкая идея. Он даже подзабыл об этом всем, выбил у себя из головы делами, специально, чтобы не трепыхать попусту свои, и без того, на тот момент израненные суровой реальностью половые нервы, и не фантазировать о несбыточном попусту, живя в перманентной сексуальной фрустрации. И пришел Алан. Алан не просто с удовольствием и без колебаний поддался на провокации. Он показал, что он знает чего он хочет, Мартин именно этого и хотел. Более того, Алан продвинулся на этом пути значительно дальше теней своих фантасмагоричных предшественников. Он ловкими движениями руки и не только руки, конечно, убедил Мартина в том, что его идея априори была хорошей идеей. Очень хорошей идеей. Алан подсадил его на секс как на дозу. Раньше Мартин легко обходился возникающей раз в два-три месяца оказией урвать короткий перепих впопыхах, а теперь его начинало ломать к вечеру следующего дня, хотя он и клялся себе, хотя бы сегодня отоспаться, потому что до этого он не спал всю ночь. Они с Аланом не спали всю ночь. Он ненавидел эти часы у него на стене. Каждый раз, когда он приходил в себя и вспоминал как его зовут они, черт их подери, показывали половину шестого утра. Какого черта? Ничем особо лишним они не занимались! Все только по необходимости! Просто Дейв существовал еще до. Еще в той жизни. И там он его любил. Он был тем, кто растопил лед у него внутри. В сложившейся ситуации Мартин сразу понял, что Дейв ни перед чем не остановится, чтобы заполучить его теперь. Он даже опасался, говоря откровенно, до чего, в случае его продолжительного сопротивления Дейв мог бы дойти. Он не так боялся за собственную шкуру, как за то, что отвечать по его долгам возможно придется Алану. В силах Дейва было сделать его жизнь совершенно невыносимой. Кроме того, Мартин не хотел вдаваться в детали Дейвовских моральных догм, и выяснять, было ли желание Дейва им обладать следствием внезапно разгоревшейся страсти, или эгоистичным желанием восстановить свою власть над ним, когда он понял, что крышак у Мартина съехал не на нем, как полагалось по определению, а на каком-то Уайлдере. Он полагал, что Дейв не сможет ответить на этот вопрос однозначно даже сам себе. Ну а ему…ему самому, очень сильно хотелось засчитать его яростную собственническую тягу к захвату власти за любовь. Он сомневался, что может в жизни получить от Дейва что-то большее. Это было так похоже на любовь. Если сильно не вглядываться в детали. Чтобы они, в свою очередь не начали вглядываться в вас. Он всегда хотел Дейва. Он его получил. Учитывая, какой финт ушами при этом он проделал своему любовнику Алану, он вряд ли имел право морализаторствовать по части низменности мотивации Гахана. В принципе, в его положении, он точно не имел права никого ни в чем обвинять и никого ни о чем просить. Дейва он так и не смог разлюбить. Хотя и хотел. Алана даже и не хотел. *** Жестокое утро пришло как всегда, слишком рано. Он вышел из дому пораньше, не дожидаясь Энди, но Алан был уже в студии. - Ты где был? Я тебя искал. Почему ты мне не перезвонил? Сейчас или никогда: - Я переспал с Дейвом. - Я знал, что это вопрос времени, но не думал, что так скоро. Получить пощечину от него было сейчас так же заслуженно, как и обидно. Обидно, потому что она выражала больше чем злость или ревность, она выражала презрение. Он сбежал, потому что не мог ничего сказать, он сбежал, потому что слезы хлынули у него из глаз абсолютно бесконтрольно, а жалости тут он точно не мог бы дождаться. А оказаться униженным перед Аланом еще больше чем только что оказался, у него бы просто не хватило бы никаких человеческих сил. Между ними словно порвалась какая-то нить, которая засела в самой глубине его души, и она сейчас очень болезненно кровоточила, вместо облегчения тем, что он лишился только что одной из мучающих его проблем, вызывая страстное желание во что бы то ни стало восстановить все что было у них с Аланом до состояния «как было». Походив по округе с полчаса и зажалев себя до отвращения, Мартин решил вернуться обратно в студию. Он по-прежнему не знал, что сказать Алану. И не знал, будет ли он вообще с ним когда-либо говорить. В принципе, он сделал то, что он должен был сделать, по его логике, но никому от этого лучше бы ни стало. Дейв делал вид что ничего не произошло. А что? Они в конце-концов, ничего друг другу не обещали. Они сделали то, что хотели. Каждый получил из этого то, что смог. Дейв сидел и радовался новому дню, сюсюкая с Джо по телефону, а Мартин сидел уставившись в стену думая, что если их отношения с Аланом уже не сохранить, то какой риск это несет их группе, и как это все можно будет разрешить не вытаскивая на всеобщее обозрение нижнего белья. - Ты чего, заболел? – спросил Флетч. - Нет, а что? - Да выглядишь херово. - Что не так? - Не знаю, - признался Флетч, - с лица совсем спал. Щеки ввалились. Два тоскливых профиля и ни одного анфаса. - Спасибо, дорогой, - сказал Мартин. - Поджигаешь свечу с двух концов? – жизнерадостно подсказал Дейв, входя в комнату, улавливая их разговор, и сходу встревая. Он сам себе казался крайне остроумным, - с двух…концов…хахахаха. - Очень остроумно, Дейв, - внезапно отозвался с другого конца Алан, - очень остроумно. Это же какая невероятная игра слов! - Ха-ха-ха-ха-ха! – жизнерадостно ответил Дейв. Мартин порадовался в первый раз за последний день. Он очень порадовался, что он сказал это первым. Иначе бы чувство юмора Дейва бы его сегодня точно довело бы до инфаркта. Должно быть, его несчастная физиономия растрогала Алана. В глубине души он был очень сентиментальным малым, в отличие от Дейва, растрогать которого не мог бы даже хор рыдающих котят. Возможно, конечно, что причина была иной, но уже после полудня Мартин уже возносил богохульную хвалу Господу за то, что он сладострастно вдавлен в кожаный диван отстутствующего на работе в связи с командировкой Миллера, крепким мужским телом. И что это тело принадлежало его возлюбленному, Алану Уайлдеру. Сменив гнев на милость, Алан сказал, что в качестве исключения, и в связи с тем, что испытывает к Мартину совершенно парадоксальную и необъяснимую симпатию, он так и быть согласен перенести дело Дейва из пункта два, заключенного между ними соглашения, в пункт один. Разумеется, при строгом соблюдении Мартином всех ограничений изложенных в первом пункте. В смысле, что сутки уже прошли. И чтобы это больше не повторялось. Никогда. Поучительный пример Иуды Искариота, поклявшемуся одному чуваку, что никогда его не предаст ничему не научил Мартина Ли Гора. И он сделал это второй раз. Поклялся, в смысле. И поцеловал. Алан его простил. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. С ним еще ни разу в жизни таких вещей не случалось. Мартин лежал теперь почти без сознания от всего этого, жадно ловя своими губами губы Алана. Лихорадочно вжимаясь в его тело, и чувствуя как рваные раны его сердца, мучительно болевшие под вчерашней луной, вскрываясь теперь, наполняют его тело потоками непристойнейшего в своей силе экстаза. Тело получило то, что хотело, и с чем уже было с неохотой попыталось распрощаться, поэтому сейчас это все воспринималось так же остро как в первый раз. Острее, чем в первый раз. Потому что теперь оно точно знало чего оно хочет, какой кайф это ему дарит, и как это быстрее и эффективнее всего получить. Хуже того, разум Мартина теперь еще и глубочайшим образом распидорасило сознанием того, что если Алан его простил, значит он его очень сильно любит. Алан потом десять миллионов раз пожалел, что он это сделал, но он его простил. Потом, когда Уайлдер стал уже большим и сильным, много позже, он любил повторять, что доброта – вещь неадекватно переоцененная. Кроме того, наказуемая. Уж это-то он знал так хорошо, как никто! Он простил Мартина. Где-то в этот самый момент, с самыми лучшими намерениями, и с самым чистым и добрым сердцем, он щелкнул ключиком, и выпустил дьявола на волю. Он простил Мартина. И Мартину это понравилось.