Проще говоря... (In a Manner of Speaking)

По-пацански так, честно, больше всего Мартин переживал теперь на тему того, что он позволил Алану себя бить. Он сидел на кожаном диванчике в студии Ханса, сосредоточенно ковырял в носу, широко раскинув ноги, и размышлял о последствиях этого эпохального решения для себя в данной исторической ситуации. В том смысле, что, если он решит теперь вернутся к Алану, не получит ли он за это ненароком пизды. Этот философский вопрос так занимал его, что он совершенно не обращал внимания на спотыкающихся о его ноги, снующих туда сюда работников студии. Дейву, например, он бы этого бы никогда не позволил. В трезвом уме и светлой памяти, впрочем, Дейв бы и сам не посмел бы поднять на него руку, даже если бы он сам его попросил, или его бы долго и мучительно пытали. В состоянии же аффекта, он бы отпиздил бы Мартина как минимум до полусмерти. Потом бы конечно бы просил бы прощения и рыдал оставшиеся полжизни, и Мартин бы его конечно, бы простил. Может быть даже посмертно. Но это было совсем не то, чего он хотел. Строго говоря, Мартину нравился тот факт, что Алан это делал. Понимаете, у него были очень веские причины для того, чтобы позволить ему это делать. Если угодно, Алан заслужил эту честь именно потому, что он был гораздо холоднее. Холоднее в принципе, и к Мартину, в частности. Осознав этот нюанс уже после того как они начали спать вместе, Мартин поначалу расстроился. Ему так отчаянно хотелось ощутить на себе чью-то абсолютную любовь, эротическую одержимость и отеческую заботу одновременно, что факт того, что этого на свете не существует его смертельно разочаровал. Алан хорошо продавал себя вначале, завораживая нежностью, голосом, заботой и вниманием, но получив его в свою собственность, расслабился, потратив все усилия на предвыборную гонку. Он решил, что уже заслужил Мартиновскую любовь. Однако это было далеко не так. Все физическое и эмоциональное влечение, что Мартин ощущал к Алану перекрывалось сосущим мерзким ощущением того, что ему совершенно не хотелось, чтобы его воспринимали как должное. Возможно, в быту он бы это как-то бы пережил, но некоторая отстраненность, которая всегда присутствовала в Алане в постели его напрягала. Дейв был очень увлеченным и страстным любовником, он отдавался процессу весь, нырял с головой в омут чернейшей страсти не глядя куда, и не боясь разбить башку об камни в темной воде, ему было на эту самую свою башку совершеннейшим образом насрать! Это не они соприкасались голышом в кровати, это их сердца соприкасались голышом. Так же натурально, как Дейв забывал о его существовании, когда они заебывали друг друга в самом прямом смысле этого богатого слова, Дейв же и забывал о существовании всего сущего, кроме Мартина, когда они трахались. Он отдавался процессу, возбуждению, ласкам, ебле, с истовостью одержимого монаха, не чувствуя ни усталости, ни боли, истово поклоняясь своему божеству, которое делило с ним ложе. Отдавался, с чистым животным вожделением, с которым голодный тигр набрасывается на кусок свежего мяса, без сожалений, сомнений и стыда. Алан же всегда немного смотрел на происходящее как-будто бы со стороны. Нет, он не испытывал проблем с возбуждением, и не имел особенных комплексов. Не было таких вещей, которые бы он отказался бы делать. Но он всегда стремился контролировать происходящее, и в нем всегда сидел какой-то внутренний цензор, который не давал возможности расслабиться ни ему ни его партнеру. Мартин порой боялся какого-то критического замечания потом, по процессу, словно бы от учителя ученику, но у него сидело внутри опасение оплошать перед Аланом. Перед Дейвом он не боялся, потому что это было невозможно. Дейва он стеснялся только самое первое время, но достаточно скоро это ощущение у него прошло, это было так же нелепо, как стесняться ходить голышом перед собственной собакой. Собака просто не понимала бы что тут не так. И Дейв не понимал. Он просто жил. Эта религиозная Дейвовская преданность, и животная чувственность сводили Мартина с ума. Дейву не надо было заслуживать его любовь. Слово Дейв само по себе означало любовь. Правда, и тут был нюанс. Дело в том, что любить Дейв предпочитал не только Мартина. А очень много людей вокруг себя, и отдаваться им с таким же жаром и энтузиазмом. Ему очень нравилось быть в центре внимания, ему нравилось влюблять людей в себя и он не жалел для этого никаких душевных сил. И, в отличие от Алана он не так быстро уставал от своей предвыбоной кампании, и готов был ответить на голоса избирателей со всей щедростью своей души. Мартин много пережил часов удушающей, обжигающей ревности, представляя, что Дейв к кому-то относится так же тепло, и искренне, как к нему, и что он в постели ведет себя так же с кем-то другим. Далеко не единожды, обнаруживал он свое лицо мокрым от слез, утыкаясь лицом в подушку, чтобы сдержать рыдания, и не разбудить окружающих, понимая, что он не в состоянии изменить ситуацию. Он бы хотел бы принадлежать только ему. Но Дейв не хотел бы, да и не должен был. Мартину казалось слишком эгоистичным допустить мысль, что Дейвовский талант общения с людьми стоило зарывать в землю в интересах капризов его любви. Но как же это было больно. Мартин скоро понял, что сойдет с ума от этого ощущения сжигающего его изнутри, на самом деле, спятить от своих мучительных приступов ревности, он удушающих снов, где он раз за разом видел Дейва и терял его, терял опять и опять, он всегда предпочитал его кому-то другому. Потому, из прагматичных соображений о собственном ментальном здоровье, о котором он всерьез стал опасаться, насильно просто поднял внутренний щит против того, что касалось информации о Дейве. Запрещаяя себе думать об этом, ревновать, переживать, думать, мечтать и хотеть от него чего бы то ни было. Он хотел гордо забыть о своих мучениях в обществе Алана. Но он не давал ему эмоций такой силы, чтобы они могли заглушить эту глубокую моральную боль. Не давал раствориться в эротической лаве эмоций настолько, чтобы он бы смог бы забыть себя. При этом Алан требовал от него того же, чего бы он хотел от Дейва. Алан требовал, чтобы он принадлежал только ему. Мартин, в общем, был готов принадлежать, но он хотел получать за это свои дивиденты. Разумное и справедливое требование со стороны Мартина. Однако детали цивилизованного решения этой проблемы стабильно терялись. Алан упорно не хотел терять от него голову. - Слушай, а Гарет не возвращался...? - внезапно длинный силуэт Алана вырос перед его глазами. Мартин открыл рот, забыв вытащить палец из носа. - Э...нет, - сказал он. - Ну он же выходил? - Э...да? - Ты не видел? - Нет. - Тут один выход, - сказал Алан, - и он выходил в эту дверь. - Да? - переспросил Мартин. - Ты давно тут сидишь? - Не знаю, - сказал Мартин. Алан набрал воздух через нос и шумно выдохнул. Несколько раз подряд. - Извини, что я прервал твое высокоинтеллектуальное занятие, - сказал он, и Мартин сообразил наконец вытащить палец из носа. - Ничего-ничего, я уже закончил, - в том же тоне ответил он. - Не хочешь пойти со мной в звукооператорскую, раз так? - Не, не хочу, - сказал Мартин. - Почему? - Я тебя боюсь, - честно сказал Мартин. Алан расхохотался в голос. - Что ты думаешь я с тобой, интересно, сделаю?! - Вот, ты знаешь, с одной стороны мне тоже интересно, с другой стороны я все больше убеждаюсь, что я от природы не слишком любознательный, - признался Мартин, - но интуиция мне подсказывает, что ты опасаешься свидетелей. Алан закрыл лицо руками, он не знал, смеяться, или плакать, в общем-то он был еще достаточно зол на Мартина, но этот диалог был словно ведро теплой воды, вылитой на его обморозившиеся от всего произошедшего внутренности, внутри снова все приятно защекотало, и этот искренний инфантильный страх, и патологическая честность самовыражения Мартина заставили его глупейшим образом захихикать. Он готов был забыть гордость только за это ощущение щекочущей теплоты которое родил в нем этот их маленький диалог. - О, а вот и свидетель, - сказал Мартин, - привет, Гарет. - Чего я свидетель? - удивился Гарет, неся в руках моток кабелей, - привет, Мартин. Но мы уже же здоровались пять минут назад. - И чо, я тоже, да? - удивился Мартин и захихикал. - Так чему свидетель-то? - Мартин собирается поработать, - ответил за него Алан самым противным из своих ехидных голосов, - он не может без свидетелей, а то потом ничего никому не докажет. Алан отмочил свою любимую гнусную панибратскую шуточку, что странным образом показало, что он вошел в привычную колею, и на Мартина больше не злится. - Щ-у-ука-а-а, - ласково оскалился во все тридцать три неровных зуба на Алана Мартин. Алан расхохотался еще громче, придерживая дверь Гарету, и успевая отвесить пытающемуся проскользнуть незаметно в дверь Мартину по-отечески весомый и точный, но умеренно нежный поджопник. Лед, определенно, тронулся. Если Мартину повезет, и не случится никаких эксцессов, то возвращение Алана — станет вопросом одного-двух дней. Мартин сделал пару шагов и резко остановился, заставляя Алана на себя налететь, по инерции, хватая Мартина за плечи. Алан хотел извиниться за свою неловкость, но Мартин настолько откровенно потерся об него задницей, пока Гарет стоял к ним спиной, что Алан покраснел, захихикал, прикрыл нижнюю часть лица рукой и передумал. Все что Мартину надо было узнать о нем в этот момент, он все равно уже почувствовал. Гарет встал на четвереньки. Заползая за колонку, вставляя разъем кабеля в нужное гнездо. Мартин не двинулся с места, настороженно пялясь на пятую точку Гарета, Алан смотрел туда же, и с тем же самым выражением лица. Он аккуратно засунул руку Мартину под куртку и под майку, эротично вычерчивая круги на обнаженной коже кончиками пальцев. - Вы мне поможете или будете продолжать пялиться на мою жопу, так словно там солнце светит? - пробурчал Гарет. - А что можно, да? - переспросил Мартин. Алан же поспешил помочь, чтобы не запалили. Он опустился на колени рядом с Гаретом, с прямой спиной, внутренне обзывая Мартина последним засранцем, потому что тот меланхолично встал рядом, втираясь бедром до самого верха в его спину. Бесстыдно втыкая ему в загривок свою круто обтянутую штанами эрекцию. Алан посмотрел на Мартина искоса, снизу вверх, с упреком в глазах. - А что? - переспросил Мартин, - я могу и уйти. Он не двинулся с места. - С-стоять, - сквозь зубы сказал Алан. - Стоит, - сказал Мартин, - Мартин стоит, - пояснил он удивленному Гарету. - Передай Мартину, догоню - убью, - мрачно сказал Алан. Он начал заводиться из-за Мартиновского наглого поведения. И из-за собственного возбуждения тоже. Это было ровно то, что Мартину от него было надо. * * * Алан упорно не хотел терять от него голову. Заставить Алана это сделать, стало быть, сделалось для Мартина делом чести. * * * Когда Мартин был маленький, его удивительно штырили всякие фильмы, а чаще книжные истории, когда кого-то брали в плен. Он с удовольствием проигрывал эпизоды у себя в голове раз за разом. Он не очень понимал, что его так привлекало в этой идее, просто почему-то он не мог выбросить ситуации у себя из головы. Не то что бы он сильно проникался героизмом или там убеждениями пострадавшего, не то что бы его сильно привлекало наказание, которому подвергался герой,...в сущности он боялся боли как таковой, идея испытывать боль его не возбуждала никак, но само ритуальное окружение действа, лишение героя свободы действия и свободы выбора. Некий элемент эксгибиционизма в этом тоже был. Но в сущности, ему просто нравилась сама ситуация. Когда он играл с другими детьми, он тоже не очень-то возражал, когда его в игре брали в плен. Нет-нет, тогда он еще до конца не понимал всей привлекательности ситуации, стал смутно понимать чуть позже, когда это все стало для него какой-то навязчивой идеей, которая успокаивала его, и дарила ему сладкие, приятные мечты. Мало-помалу, он сообразил, что конкретно за ощущения ему эти мечты дают и чем они оканчиваются. Ему стало нравиться представлять себе подобные ситуации позже уже вполне с определенной целью. Сама ситуация, когда он видел сведенные за спиной, скованные руки, или что-то подобное, возбуждало его порой еще сильнее чем какая-нибудь непосредственная ситуация, связанная с сексом. Он даже не мог этого пугаться, насколько естественно это происходило, и насколько быстро приводило его в измененное состояние сознания. Первая же собственноручная попытка ограничить собственную свободу движения вызвала к жизни такие внутренние ресурсы организма, о которых он не подозревал. Казалось, даже воздух, который касался его голой кожи, возбуждал одним своим прикосновением. От невозможности прикоснуться к самому себе, тело казалось, горело еще сильнее чем оно могло бы когда подобная возможность была. Он даже не притронулся к себе и пальцем, а чувствовал, что уже практически готов кончить, вся кожа горела, сердце пульсировало в ушах как сумасшедшее. Мало того, что это давало возможность продлить удовольствие, прямо скажем прямая стимуляция давала слишком быстрый эффект, ему хотелось продлить удовольствие, и потому его юный пытливый умишко часто задумываться стал о других подобных извращениях. Алану он долгое время стеснялся заявить об одолевающих его навязчивых фантазиях. Хотя он заметил, что ему нравится заводить ему руки за спину и держать их за запястья одной рукой, когда он трахает его сзади. Это так сильно отзывалось в его душе детскими фантазиями, что, признаться, он сразу подсел на эту наркоту. И все-таки, почему-то, как-то стеснялся....об этом сказать прямо. В другой раз Алан, шутка, за шуткой, привязал его запястья к изголовью кровати, заставляя почувствовать кроме привычного усиления чувствительности кожи еще и удивительно возбудивший Мартина приступ понимания того, что он, его тело, находится в его распоряжении и его власти. Ощущение абсолютной беспомощности лишь только усилило возбуждение, которое он испытывал, в разы. Алан был даже слишком тактичен. Чуть позже, Мартин понял, что он со страхом решил, что навязывает ему свои собственные фантазии, и боялся, что ему это может не понравиться. Черта с два ему это не понравилось. Алан завязал ему еще и глаза. Мартин не знал, что кожа может так чувствовать малейшее прикосновение губ, кончиков пальцев и дыхание. Прикосновение других предметов, он этого не знал. Алан в буквальном смысле свел его с ума своей прелюдией, доведя кожу до полной нечувствительности к обычного рода ласкам. Мартин был в абсолютной сексуальной фрустрации к тому моменту. На его взгляд, даже на его взгляд, при его любви к откладыванию собственного сексуального удовольствия, Алан пере-прелюдствовал. Он ничего не чувствовал сверху, ну а снизу его, ясен пень, никто из осторожности не трогал. Потому там оставался какой-то сдавленный источник мучительного удовольствия, который кажется отчаялся уже получить свою долю удовольствия, и только из своего упрямства еще не сдавался и не пытался умереть своей смертью. Мартин уже не понимал, перевозбужден ли он, или наоборот, его организм уже отчаялся. И вот тогда это произошло в первый раз. Алан, в очередной раз педантично облизав его сосок со всех сторон отстранился, и потом, аккуратно, но увесисто, и сочно всей ладонью приложился к его с позволения сказать, сиське. Потом ко второй. Мартин разом понял, что ни хуя у него за это время ничего не падало. Он задохнулся от обжигающего эротического ощущения. Тело снова стало чувствительным к малейшему прикосновению Алана. Мартин думал, что он привычно и по-мещански шлепнет его по заднице, и это закончит прелюдию и переведет ее в состояние того, ради чего они это все, собственно и затевали, но Алан внезапно решил расставить все точки над е. Он вначале очень долго и чувственно засосал его до самых гланд, потом тихо сказал: - Если тебе это не понравится, ты просто скажи, я больше не буду этого делать. И в этот момент кончики его пальцев приземлились на его щеку. Такого ебаного парадокса в своей жизни Мартин ранее не испытывал ни разу. Удар ладонью по лицу, кажется, самое унизительное, что можно пережить в жизни. В его перевозбужденном теле вызвал удивительно странную реакцию. Как и тот смешной шлепок по груди, он закоротил электричество там, внизу, наполняя тело жаром и восторгом. Мартин все еще помнил, что это вообще-то унизительно по сути, но он был не в состоянии чего-либо сказать, потому что ему вообще-то понравилось ощущение. Он все еще был связан, и он ни хуя на самом деле не мог бы сделать, даже если бы ему это не понравилось. Это обесточивало мозги еще сильнее чем обычно. Мягко с другой стороны, обратной стороной ладони. Мартин чувствовал себя охуевшим животным, потому что он хотел только одного, того, чтобы это не прекращалось. Но останки человеческого достоинства отчаянно вопили что это то, чего ни в коем случае нельзя делать. Шлепнуть по жопе, по бедру, по груди, да какая нахуй разница, это только бодрило нервы, но.....позволить кому-то ударить себя по лицу — это был ебаный вызов его эго. Он с трудом выносил даже если кто-то хватал его лицо за подбородок, чтобы поднять вверх для поцелуя, у него перекручивались кишки, он не хотел больше ничего. Он не хотел, чтобы его воспринимали как вещь, а тут его, связанного и доведенного до границы возбуждения, били по лицу, и он до сих пор еще не сделал ничего, чтобы освободиться. Останки разума внутри орали, пошли Алана нахуй! И он едва это не сделал, пока Алан это не повторил. Потому что он никогда не чувствовал, как приятно это может быть. Его тело тайно хотело чтобы он сделал это еще. - Март. Какого черта ты думаешь, я смогу произнести хотя бы слово? - Любимый. Алан был достаточно человечен, чтобы сделать этот выбор мягче для него. Он провел губами по щекам, по подбородку, потом пальцами по губам, и снова засосал его в рот. Нежность его, отчаянный шепот, ласка, это повторяющееся слово про любовь, это все, оно загнуло его в коровий рог скорее чем любая жесткость, черт возьми, ну что такого было в том, чтобы позволить ему сделать то, что он хочет, тем более, что мне это нравится? - Посмотри на меня, - в отчаянном шепоте задыхающегося любовника, слышалось отчаяние, - ну малыш, ну посмотри на меня,... Делать вид что он не слышит, было глупо, он просто тонул в неизведанных волнах эротического экстрима, но попытался посмотреть, да. Как-то получилось, видимо не очень. Алан поцеловал его в глаза, в каждый по очереди. Господи, да что он, трус какой-то, конечно, Алан не сделает ему ничего, что ему не понравится. - Ты можешь говорить? На это Мартин мог ответить. Он с воодушевлением помотал головой. - Тебе нравится? Несколько Мартинов погибло в эту секунду в его душе. Задавило мужскую честь, достоинство, себялюбие, сдаваясь в плен обжигающему костру вожделения и любви. Черт, а что такого может случиться, в конце-то концов?!?! Мартин кивнул. Таким образом Pубикон был пройден. Мартин не сильно жалел о произошедшем, в конце концов, стоит повториться, Алан достаточно контролировал себя, чтобы он не опасался, что он оставит на нем следы....которые он бы не хотел бы оставить, а зная осторожность Алана, он точно бы скорее бы не хотел.....ровно до....ровно до того момента, когда в его сексуальной жизни появился Дейв. В итоге он получил пощечину от Алана. Он охуел. Охуел так, как не охуевал с момента пяти лет, когда надел на голову одноклассника кирпич, и получил от отчима соответствующей пизды, потому что выяснилось, что если человек тебя бесит, то это совершенно не очевидно, что его за это нужно сразу же убивать. Позволить столько власти над собой и своим телом, и получить такую унизительную пощечину,....было чем-то что чуть не вывернуло его наизнанку. Да, он был виноват, все это была только его вина. Он должен был отказать Дейву, детали правда, блядь, опять терялись, но он ДОЛЖЕН был отказать Дейву, ради бога, все что угодно, он не должен был с ним спать, он и сам уже был не рад тому, что он это сделал. Но это было такой...ловушкой....в которую он сам себя загнал, и он не смог этого избежать. В любом случае, он был виноват, и готов был признать свою вину. Наверное, если бы в их постельной практике это не было бы принято, он бы так и не обиделся на эту чертову пощечину. Но когда он получил от Алана по лицу наотмашь без всяких слов, с пониманием его права сделать это, он едва не обосрался от животного парализующего ужаса. Обиды, отчаяния, понимания того, что он не может сделать ничего в ответ, потому что он уже поставил себя на уровень того, что это то, что можно с ним сделать, что первые пятнадцать минут почти всерьез думал о самоубийстве. На его взгляд он зашел дальше чем он должен был бы зайти. Он пожалел обо всем, что было у них с Аланом, он пожалел о том, что вообще влез в это все. Слава богу, Алан сообразил, в чем дело достаточно быстро. Все-таки, они оба были мужиками, и он не мог не понимать, что его достоинство пострадало в этой ситуации. Он сам был не рад. Мартин подумал внезапно, что ему пришлось ничуть не легче в этой ситуации, когда он осознал, что он сделал...во всем контексте предшествовавших событий. - Ударь меня, - попросил Алан, - я был неправ, что я это сделал, я не должен был этого делать. Именно в этот момент Мартин и почувствовал это. Абсолютную животную влюбленность в этого человека. Ему внезапно стало похуй. Он подошел и поцеловал его в рот, пусть это был бы последний раз. Обида пропала, страх тоже. Алан ответил на его поцелуй. Всхлипнул. Ему было больно не меньше чем ему, может быть даже во много раз больше чем ему. Мартину хотелось искупить нанесенную ему обиду, он просто не знал каким образом можно это сделать. Он опустился на колени, молчаливо благодаря своего мужчину за то, что он не оттолкнул его, за то что сорвавшись, вспомнил о его достоинстве, за то что даже раненный до крови, он думал о том, чтобы не ранить лишний раз его. - Я тебя ненавижу, - грустно сказал Алан. Мартин прижался к его животу крепче. - У меня стоит, - так же грустно сказал Алан. Мартин в принципе согласился с данной сентенцией. Но не решился открыть рот, задумчиво потершись щекой о то, куда достал. - Ооооо.... боже, - сказал Алан, оценив движение по заслугам, потом помолчал, все так же грустно продолжив: - У меня плохое предчувствие, - сказал он, - что либо я тебя когда-нибудь убью, либо ты меня. - Ты все равно не заработаешь на пенсию, - сказал Мартин. Алан зарычал, поднял его под руки, и кинул на Миллеровский диван, на котором совершенно бесстыдно набросился на него так, словно никакого момента охлаждения между ними не произошло. * * * И все-таки, когда это происходило, Мартин каждый раз жалел о том, что он позволил ему распоряжаться своим телом подобным образом, потому что.... да потому что. Он обнаружил это внезапно даже несколько позже. В одну из их жарких ночей, Алан, увлекшись ударил его ремнем. Это было не больно, не сильно больнее чем рукой, но если можно так выразиться, переходом к более тяжелой артилерии, хотя бы потому что в этом соприкосновении не было непосредственного контакта. А также было явное желание, если не причинить ему боль, то по-крайней мере продемонстрировать свое доминирование, если угодно, наказать. В «наказании» не было ничего такого страшного из Мартиновской эротической концепции, потому что оно тоже отбирало ответственность в получении наслаждения от него к другому. Да и Алан бил его не настолько сильно, чтобы всерьез доставить болевые ощущения. Кожа наверняка покраснела, но опять же, никаких следов остаться не могло. В возбужденном теле, каждый удар воспринимался скорее как очередная сладостная фрикция, может быть на долю секунды обжигая пятую точку, но далее распространяясь по телу и заполняя мозг сладостной пустотой, которая бывала там, когда его трахали. Сам свист ремня уже вызывал всплеск эндорфинов, погружающих Мартиновское сознание в небытие. Впрочем, он не сразу понял, как получать от этого удовольствие. Ему было не по себе поначалу, когда он представлял себя что Алан делает это сознательно и с какой-то целью. Только когда он услышал его сбивающееся дыхание, всхлипы, отчаянные хрипы, словно бы когда он кончал в него, а он даже еще и не думал даже войти внутрь, он внезапно понял, что блядь, вот оно. Вот оно то, что было ему все это время чертовски необходимо. Алан просто выл в тот момент, когда отчаянно вхуярил ему свой пульсирующий от возбуждения дрын. Вцепился зубами за шкирку, въебывая бедрами как агонизирующее животное, наслаждаясь своей властью над его телом, над его... если угодно, больше чем телом, удовольствием и болью, а стало быть, мозгом и душой. Алан, не соображающий в этот момент больше ничего был наилучшим подарком, который Мартин мог бы когда-либо заслужить. В тот самый момент, когда Алан думал, что он имеет власть над ним, Мартин понял, что он наконец получил это в свои руки. Черт его знает, что творилось у Алана в голове, но именно в этот момент он терял над собой контроль, он становился животным, которого Мартин побаивался в моменты Алановского плохого настроения, или нашкодивши как сейчас, но во все остальные моменты именно оно заставляло его кончать так, как никогда. Вторым моментом, на котором Алан терял контроль, и начинал себя вести как обезумевшее животное...... был Дейв. Нет, конечно, Мартин понимал, что с одной стороны Алан готов убить их обоих, особенно его, за те выкрутасы, которые они вытворяли, но с другой стороны, это упоительное чувство, что у него есть основания Мартина «наказать», а заодно и выяснить нюансы их с Дейвом сексуальных единоборств, о которых он допрашивал его с преданностью обергруппенфюрера СС, чтобы точно знать за что и в какой мере, сводило его с ума настолько, что вскоре он в самом деле не мог видеть вокруг себя ничего кроме него. Мартина. Разве же не этого он все это время добивался?