Полёт в Ад

Больше всего на свете Джослин не хотела возвращаться именно сюда, в это отвратительное место, которое столько раз заставляло её убегать отсюда. Место, где можно было познать смерть, которая, естественно, у всех могла вызвать исключительно страх, и совершенно ничего хорошего. Громовержец всё так же предпочитал огромные здания и стремился оказаться на самом верху, и эта резиденция оставалась для него постоянной и вечно пугающей своим собственным могуществом всех, кого только можно было испугать. Джослин давно не обращалась к Зевсу, она едва ли не ненавидела его, понимая, что тот желает распорядиться жизнью их дочери так, как ему пожелается – в этом всём не было ни капельки смысла, прежде уж точно. Но теперь… Теперь, когда её дочь исчезла, когда она пропала без единого следа и единой предпосылки на реальность, не оставалось другого выбора, кроме как искать её здесь, в этом месте, не делая ни единой ссылки на снисходительность. - Ты пришла? Его голос всегда звучал именно так, до такой степени надменно, что становилось попросту противно, но у неё не осталось ни единого шага для выбора. Она попросту могла смотреть и ненавидеть, больше ничего. - Пришла! – как можно громче отозвалась Джослин. – Немедленно верни мне мою дочь, это ты её забрал! Валентин знал, что пугать ему Деметру нечем – вот только его бывшая супруга-на-три-года теперь стремилась вернуть единственное, что у неё было. Дочку. - Увы, но я её не трогал. Ты же знаешь, мне незачем возвращать себе то, что и так принадлежит мне, - он стал ещё более надменным, чем это было прежде, и всё почему? Неужели человеческое состояние так сильно влияет на богов, превращая их в таких чудовищ? Валентина она в последнее время просто ненавидела, и, признаться, имела на это свои причины. Вот только теперь он уже посмел прикоснуться к её дочери, попытаться отобрать её у матери, а это было уже слишком. Впрочем… Зевс не собирался оправдываться – он спокойно стоял напротив неё, смотрел с таким презрением, словно это могло что-то изменить, и упрямо молчал. - Где моя дочь? – повторила вопрос немного иначе Джослин, уже и не ожидая на него толкового ответа. - В Аду, - спокойно пожал плечами Зевс, но посмотрел на неё так, что стало понятно – не мёртвая. Увы, но она всё ещё могла ощущать, где правда и где ложь, могла понимать, когда он всё выдумывал, а когда говорил совершенную правду. Последнее случалось очень редко, но, тем не менее, иногда случалось, и оно того стоило, чтобы что-то требовать. - У Аида?! – воскликнула Джослин. – Ты опять что-то выдумываешь? Или… О боги, ты действительно просто продал нашу дочь своему сумасшедшему брату лишь в обмен на очередную ветвь власти! Валентин смотрел на неё с присущим ему постоянным равнодушием и не спешил особо разубеждать. Складывалось такое впечатление, словно на самом-то деле ему было всё равно, и он только и стремился, что показать, насколько сильно способен убедить окружающих в том, что прав. - Не у Аида, - мотнул головой он, внимательно глядя на ту, что когда-то, во времена забвения, была с ним. - А у кого тогда? – Джослин всё ещё пыталась казаться сильной, но это получалось у неё просто ужасно – она не могла быть сильной тогда, когда у неё отбирали дочь, не могла показывать собственное могущество сейчас, потому что его не осталось. Оно всё ушло, растаяло в примирении, и теперь могла нормально сражаться с тьмой только Клэри, её дочка, которую она столько лет пыталась защитить от всех тех, кто только появлялся на их пути. Это сколько раз надо было пытаться сбежать, чтобы до сих пор не возникало ни единого сомнения, чтобы… Как же больно! Как же хочется сейчас разорвать на мелкие части человека, который просто так отдал её кому-то, пусть даже и не Аиду, а некому неизвестному, ведь мало ли, кто только мог понадобиться Зевсу! Зевсу, которому всегда, всю его жизнь, было наплевать на родных, он просто пытался продемонстрировать, что на самом деле независим и слишком властен, чтобы против него кто-то имел право выступить. - Она у Себастьяна Моргенштерна. А Аида теперь не существует, если ты не знаешь до сих пор, Джослин. Он больше не называл её Деметрой, и на это, собственно говоря, были свои причины, вот только это всё равно не унимало материнскую ненависть, которая переполняла её и вырывалась на свободу. Того мальчишку, возможно, звали Себастьяном – Джослин не могла утверждать, но чувствовала это тем, что осталось в ней от богини, настолько сильно, что её ненависть продолжала становиться всё более и более сильной и могущественной для неё, гневающейся богини. - Ты немедленно вернёшь мне дочь! – воскликнула она, глядя на Валентина. – Ты немедленно вернёшь мне мою дочь, и больше никогда не посмеешь прикоснуться к ней и к нашей жизни! - А я её и не трогал, - на его губах играла надменная, издевательская улыбка, которую нельзя было назвать нормальной, человеческой, совершенно нормальной. Это было слишком… слишком трудно, если так сравнивать. Слишком трудно оторваться от той жизни, к которой она так привыкла, от той жизни, которая стала для неё родной, вот только что только нельзя сделать, чтобы её дочь вновь вернулась домой, чтобы больше никогда не страдала. Вот только всё равно никто не стремился отвечать на её вопросы – а Валентин продолжал смотреть всё так же, с оттенком издевательства, и молчал, упрямо молчал, словно это могло иметь хоть какое-то значение. - Ты теперь только наблюдатель, Джослин, - покачал головой он. – А я обещал Аиду её. Обещал и отдал. Долги нужно возвращать – и плевать, если этим долгом была его дочь, родная, между прочим, дочь. Впрочем, сколько у Зевса расплескалось крови на последние века? Скольким он передал её, и у скольких отобрал обратно, стремясь получить очередную капельку могущества? И куда только всё это девалось? Он был всемогущим богом, а теперь – лишь след от прежнего громовержца, который ни на что не способен! Вот только самым страшным было то, что Джослин оказалась точно в таком же состоянии. Морально она была чиста. Сильна. Могущественна. Такая, что могла уничтожить кого угодно на своём пути. Но это только морально – а силы всё уходили и уходили, потому что у неё не осталось больше магии, за которую следовало хвататься, у неё вообще не осталось ни единого следа от прошлого! - Уходи, Джослин. И если ты попытаешься что-то изменить, ты погибнешь… и не только ты, - он хмыкнул. Это было прозрачным намёком – или не очень, но она прекрасно понимала, что Валентин не шутит. - Если ты попытаешься что-то сделать, то Персефона тоже умрёт, - он впервые использовал её настоящее имя, но то, которое уже давно никто не говорил вслух. – Не мешай Аиду. Он может забрать её в Ад. Как королеву забрать. А может – просто сбросить туда, словно мёртвую, одну из многих. И лучше пусть она взойдёт Королевой, чем будет той, кто просто в очередной раз погиб где-то слишком глупо. Выпал из окна, клянясь, что сделал это специально, что умер, лишь бы только умереть. Материнское сердце разрывалось на мелкие части, но выхода у неё не было. Не было возможности сопротивляться. Не было ничего. И точка.