Похититель Солнца

Сцены деяний Гарроша оставляли тягостное впечатление. Представители Альянса кривили морды, изображая благородное негодование. Этас поверил бы в искренность их возмущения, если бы собственными глазами не видел, что и их тоже временами ослепляют гордыня и предрассудки. Многие тут были «хороши». Защитник и Обвинитель, рьяно взявшиеся исполнять свои обязанности, вытряхнули наружу немало секретов свидетелей и других лиц. Казалось, что цель суда — не вынести приговор Гаррошу, а ткнуть собравшихся носом в их собственные грехи и недостатки. Этас порадовался, что убедил Джайну не вынуждать его свидетельствовать в суде. Но опасался, что задать ему пару вопросов пожелают Тиранда или Бейн. А если они спросят, известно ли ему, кто предал Похитителей Солнца? Соврать суду Августейших Небожителей или нарушить приказ великого магистра? А если Видение Времени покажет сцены резни, и Этасу снова придется увидеть их своими глазами — как ему после этого продолжать делать вид, что в Кирин-Торе все в порядке? Оказалось, волновался он зря. О Божественном Колоколе рассказывал только принц Андуин Ринн, это происходило на второй день суда. Когда он упомянул об агенте Похитителей Солнца, организовавшем кражу Колокола из Дарнаса, на Этаса и его спутников обратились взгляды. У него не раз спрашивали, как он решился вернуться в Даларан после чистки, а Джайне неоднократно задавали вопрос, как она может доверять Похитителям Солнца после кражи и резни. Оба они начинали вдохновенно лить в уши слушателям песни о мире и милосердии, чародейском братстве и доверии к союзникам. Особой тайны в том, что за каждого из них перед другим поручился Каэль’Тас, не было. Но Даларан должен выглядеть самостоятельным государством, а не зависимым проштрафившимся детищем Квель’Таласа. И сейчас, когда в Этаса впились удивленные, подозрительные и гневные взгляды, Джайна уверенным покровительственным жестом положила руку ему на плечо. Она строго оглядела зал и остановила взгляд на свидетеле. «Кто тут смеет косо смотреть на моих кирин-торцев?» — говорил весь ее вид. Принц Андуин споткнулся на полуслове, а потом стал говорить о краже так, словно ее провернула только Орда — и это полностью соответствовало истине. Обвинять Похитителей Солнца было несправедливо с самого начала — у Джайны не было достаточных доказательств. Если бы она вела себя умнее, никто не нуждался бы сейчас в ее демонстрации доверия и протекции. Но Этас все равно был благодарен ей за поддержку. Видение Времени показало сцену использования Колокола. Этас невольно вспомнил, как во время даларанской резни подозревал, что Бесцветные находятся под его воздействием. Напрасно. Их надменное, злорадное торжество и холодная, сосредоточенная ненависть совсем не походили на воздействие ша. Даже пособник маньяка-Гарроша пытался бороться со злостью и ненавистью, а те только упивались мимолетной властью! Этас напрягся, неожиданно остро ощутив всем телом, что за его спиной сидят четверо Бесцветных. Самых радикально настроенных Верисе было велено не брать, но… Она сама виновна едва ли не больше всех! Она вряд ли убила кого-то лично, но следопыты и чародеи Бесцветных выполняли ее распоряжения. Нараси и ее отряд только проводили аресты, никого не убивая, но они не остановили своих коллег и не покинули Серебряный Союз во время раскола. Как и двое других следопытов, которых Вериса взяла с собой. Потом юного Ринна опрашивал Защитник, и, следуя его наводящим вопросам, принц говорил о милосердии, об отсутствии ненависти и о желании сохранить Гаррошу жизнь. Говорил неярко, неубедительно, но сам факт, что будущий правитель Штормграда снова подтвердил свою миролюбивую репутацию, порадовал. Гаррош не заслуживал пощады, но шестнадцатилетние дети не должны никому желать смерти, это нормально, что принц ответил так. Но от Этаса не укрылась злость Сильваны — она ждала, что Защитник будет выполнять свои обязанности лишь формально, и никто из свидетелей не попросит о снисхождении к маньяку. Лицо Джайны было замкнутым и мрачным, и Этас не мог понять, о чем она думает. В день вызывали трех-четырех свидетелей, множество вопросов было им задано, немало сцен продемонстрировало суду Видение Времени. Вскрывались секреты — личные и государственные, — слухи подтверждались и опровергались. Наверняка за пределами зала заседаний произошло немало ссор. К счастью, Квель’Таласа и Кирин-Тора все это касалось куда в меньшей степени, чем остальных. Позже Джайну вызовут свидетелем, будет обсуждаться тераморская трагедия, но пока Этас наблюдал за происходящим достаточно отстраненно. Однако на пятый день суда Обвинитель вызвала свидетельствовать Алекстразу. История, которая происходила с ней в Грим Батоле, далеко не сразу стала достоянием общественности. Во Вторую войну Альянс строил версии, откуда у орков появились молодые красные драконы, на которых те бросались в бой. Потом стало известно, что Алекстраза несколько лет томилась в плену. И только три года назад, когда клан Драконьей Пасти присоединился к Адскому Крику, о преступлениях орков против Красной стаи заговорили. Этас тогда узнал, что спасение Королевы Драконов провернули Крас и Ронин. Причем последний рассказывал, что наставник использовал его втемную, не посвятив в детали происходящего. В то время Этас ужасно ревновал, что Крас не обратился за помощью к нему, и даже мысль, что в Грим Батоле было опасно, и жизнь Ронина не раз висела на волоске, утешала мало. Однако сейчас Алекстраза рассказывала эту историю совсем с другой стороны. Негероической. Когда Этас не был с ней знаком и понятия не имел, что Королева Драконов имела какое-то иное отношение к его наставнику, помимо политических контактов, он воспринимал принуждение к воспроизводству молодых драконов… Ну, скорее, как жестокое обращение с животными. Он знал, что воспитанные Драконьей Пастью ящеры были агрессивны и неразумны, и совершенно не задумывался, как должны были воспринимать их судьбу пленники-родители. Этас вдруг вспомнил, как считал, что Зела не заслуживает ненависти за свою верность вождю. Вряд ли Зела, молодая орочиха, издевалась над Алекстразой, она тогда была еще слишком маленькой, если вообще родилась. Но вот старшие члены Драконьей Пасти… Если бы Этас сейчас вдруг оказался в недалеком прошлом, в бою за бухту Острорука, он вряд ли удержался бы от искушения отправить по оркам волны магии. Огненной, как дыхание тех, чьи жизни они отняли или искалечили. История Алекстразы была ужасной. Обвинитель не стала демонстрировать с помощью Видения Времени те сцены, да и не было вины Гарроша в том, что случилось, когда он был ребенком. Но даже просто представляя себе, через что пришлось пройти Королеве Драконов, Этас не мог не поражаться ее мужеству и стойкости. Обвинитель закончила свои вопросы, и к свидетельнице вышел Защитник. Сейчас задача Бейна была проста: Хранительницей Жизни и вряд ли станет требовать смертную казнь как единственную форму наказания. — Я буду краток. Вы много страдали от рук Драконьей Пасти в частности и орков в целом. Как вы к ним относитесь сейчас? — проговорил Бейн мягким и в то же время деловитым тоном. Будто он был добрым наставником, который хотел поскорее закончить экзамен, поставив всем высокие оценки за чисто символические ответы. — Я не имею ничего против любой из рас Азерота, — ответила Алекстраза таким тоном, будто именно такого вопроса и ожидала. — Я Хранительница Жизни, и несмотря на то, что большинство моих способностей как Аспекта исчезли, моё сердце всё ещё такое же, каким было раньше. — Нравятся ли они вам? — спросил Защитник. Чтобы уточнить, что говорил конкретно об орках, а не обо всех народах Азерота вообще, он указал подбородком на одного из представителей орочьей расы. Совершенно случайно, этим представителем оказался Гаррош Адский Крик, отчего вопрос приобрел двусмысленность. Неправильно судить обо всех орках по Гаррошу, так же как обо всех Похитителях Солнца — по предателю-Талену, погубившему Терамор. Никто из орков не совершил столько зла, сколько Гаррош! Почему Защитник… Этас не успел додумать эту мысль. — Я люблю их, — светло и ласково улыбнулась Алекстраза. Она произнесла свои слова, обращаясь к Бейну, но потом медленным и исполненным достоинства движением повернула рогатую голову и оглядела весь зал. Она словно излучала материнскую нежность на всех собравшихся: орков, тауренов, эльфов, людей… Ее взгляд остановился на Этасе всего на долю секунды, но этого времени ему хватило, чтобы всей свой сутью ощутить, что и его она тоже очень-очень любит. Алекстраза сидела на стуле, смиренно сложив руки на коленях, прикрытых длинным, до пола, подолом широкой ало-золотой мантии. У нее не было при себе ни оружия, ни монарших регалий, позади нее не возвышалась стража и не блистала разряженная свита, но в этот момент она была невыразимо величественна и прекрасна. Пока в Азероте есть такие существа, как Алекстраза, пока ее Красная стая остается влиятельной политической силой — нельзя терять надежду, что однажды затянувшийся период постоянных войн за амбиции и ресурсы очередных маньяков, расистов и просто излишне воинственных особ закончится долгим и счастливым миром. Защитник, наверно, был доволен таким ответом, хотя по мохнатой тауренской физиономии сложно определить эмоции. Он задал несколько уточняющих вопросов, чтобы лишний раз продемонстрировать суду, что алекстразино «люблю их» относилось и к оркам тоже, и к Гаррошу в том числе. — О чём она говорит? — прошептала вдруг Джайна удивленно и зло. — Что она делает?! Этас недовольно покосился на свою начальницу и сдержал готовое сорваться с языка «Тебе не понять». Джайна всего лишь человек, ей негде взять многотысячелетней мудрости дракона, ей не прочувствовать долга и роли Хранительницы Жизни. Алекстраза — другая, в любви к жизни ее суть. Несправедливо обвинять Джайну в том, что она уступает в великодушии Королеве Драконов. Они все уступают. Обвинитель, чувствуя, что теряет инициативу и упускает аудиторию, потребовала перерыва, однако ее запрос был отклонен. — У меня есть последний вопрос, — медленно, осторожно подбирая слова, проговорил Защитник. — Если бы один из тех самых орков, что так мучили вас, что убивали ваших детей, когда они ещё находились в скорлупе, пришёл бы к вам сегодня, и со всей искренностью просил у вас прощения… что бы вы сделали? Этас бросил на него сердитый взгляд. Защитник выполняет свои обязанности, это понятно, но как можно спрашивать о таком? Как вообще можно кого-либо ставить перед таким выбором? Алекстраза повернулась к ордынской стороне зала и, найдя там кого-то взглядом, снова обратилась к Бейну. — Я бы простила его, конечно же, — сказала она чуть снисходительно, но вовсе не высокомерно. В зале повисла тишина. Смолкли шепотки, кажется, даже никто не шевелился. Этас слышал взволнованное, прерывистое дыхание Джайны. Он почувствовал, как сидевший справа от него Хаторель сжал его пальцы — Этас и не заметил, когда тот успел взять его за руку. «Я бы простила его, конечно же». Алекстраза произнесла эти слова так, словно озвучила всем известную истину, несомненную и не требующую доказательств. Этас ощущал внутренний протест, ему хотелось подойти к ней и сказать, что она не права, поспорить, попытаться переубедить ее. Она должна понять, что вовсе не обязана прощать такое! И если она говорит о прощении не из чувства долга, а по велению души, то это неправильная позиция! Ценить и оберегать чужую жизнь, даже если это жизнь врагов и недостойных уважения существ — это одно, а прощать такие мерзости — это уже слишком! Этас был с Алекстразой не согласен и оттого казался самому себе недостаточно хорошим. Кориалстраз… он был драконом Красной стаи, ее мужем. Он разделял ее точку зрения? Возможно. Пожалуй, да. Он умел видеть всех насквозь и понял бы искренность просьбы о прощении. Вот оно, настоящее милосердие и умение прощать. Не терпеть все обиды молча, а даровать прощения только тем, кто искренне просит о нем. Половина правильного ответа была заключена в вопросе Защитника. »… и со всей искренностью попросил прощения». Какую обиду и какое преступление нужно прощать? Это зависело не от личности пострадавшего, а от искренности виновного. Осознав, что именно Алекстраза имела в виду, Этас почувствовал, как уходят чувство несогласия и напряжение. Больше Алекстразу ни о чем не спрашивали, и сегодняшнее заседание закончилось. Этас вышел вместе с Хаторелем на одну из террас Храма. Вид на озаренные заходящим солнцем горные пики был прекрасен, но ощущение душевного покоя опять пропало. Этаса не покидало чувство, что Алекстраза преподала сегодня им всем очень важный жизненный урок, но он из-за черствости или душевной лени не сумел усвоить его. Тот, кто искренне раскаивается в содеянном, тот заслужил прощение — казалось бы, простая и удобная формула. Ничего принципиально нового в этом не было. Этас даже припомнил несколько пословиц из талассийского и всеобщего, выражавших в той или иной форме эту мысль. Смутно всплывали в голове касающиеся этой темы отрывки философских трудов, которые когда-то, в годы обучения, приходилось вызубривать, делая вид, что понимаешь смысл. Но жизнь сложнее любых принципов и правил. Когда Этас пытался применить этот метод к реальным жизненным ситуациям — он оказывался в тупике. Искренность — как ее определить и измерить? Насколько Этас может доверять своей интуиции и голым фактам в этом вопросе? Должен ли Этас простить Верису и Джайну? По-настоящему, а не только на словах, простить. Джайна уже дважды просила его об этом, и на Острове Грома она, как ему казалось, говорила начистоту, без притворства и без задней мысли. А Вериса… была Верисой. Она не умеет просить прощения, и означает ли это, что она никогда не сможет его получить? Алекстраза точно сказала бы, что это нормально, что Этас все еще любит свою дурную младшую кузину, даже если она совершила отвратительный поступок и не особо-то раскаялась. Должен ли Этас простить Кольтиру, если тот извинится — впрочем, он-то точно не извинится, скорее уж Вериска напьется и проболтается, что понимает свою ошибку и сожалеет о ней. Правильным ли будет такое прощение? Впрочем, простить — это еще не значит продолжать общаться, верно? А что насчет Фанлира? Он не мог попросить прощения у Похитителей Солнца, потому что нарушил бы приказ великого магистра. Перед Этасом он, конечно, не извинится, потому что у них вражда. Но Роммат говорил, что Фанлир понял, что был неправ… Нет, ничего он не понял. Этот самодовольный хлыщ считал, что его заслуги не оценили. Оказанное ему великим магистром благодеяние по возвращению его продажной шкуры в Квель’Талас, наверняка, рассматривал как часть сделки, плату за шпионаж. Фанлир не заслуживал прощения, это точно! А вот Кадгар однажды просил Этаса о прощении и выглядел тогда в достаточной мере искренним. Но он извинялся за личное, а не за политику, четко очерчивая границы своего сожаления. И никаких оправданий или смягчающих обстоятельств у него не было. Этас ни тогда, ни сейчас не чувствовал в себе желания и силы простить Кадгара и снова начать относиться к нему хорошо и с уважением. Хаторель стоял у Этаса за плечом и так же смотрел на открывающийся с террасы вид, и рыжий был благодарен ему за эту молчаливую поддержку. Хаторель тоже был учеником Краса и во многом разделял его убеждения, но Этас почему-то не хотел сейчас делиться с ним своими мыслями. Возможно потому, что собственные казались ему неправильными. То излишне идеалистичными, оторванными от реальности, то слишком озлобленными и мелочными. Согласно пророчеству Гаррош сбежит, значит, не успеет раскаяться. А если бы пророчества не существовало — как бы Этас рассуждал тогда? Он считал, что Адского Крика все равно необходимо казнить, чтобы не было бунтов, восстаний и других попыток освобождения. Даже если Гаррош раскается сейчас, нет гарантий, что союзники не перевоспитают его снова. Содержание в темнице — это постоянный риск освобождения, и даже если попытка будет неудачной, будут жертвы. Жизнь Гарроша все-таки имеет ценность, но не большую, чем жизнь тех же пандаренских стражников. Сможет ли понять такую логику Алекстраза? Не скажет ли она, что ошиблась в нем, посчитав, будто из него получился бы хороший дракон? Красный дракон. «Наша работа — предотвращать и прекращать войны. Чтобы убитых было меньше». Этас очень хотел думать, что Крас мог бы с ним согласиться. Для предотвращения новых жертв пусть лучше умрет один только Гаррош — даже если в этой мысли есть какая-то безжалостность и малодушная жестокость. Нет другой возможности надежно обезвредить его. На следующий, шестой, день суда Этас узнал немало нового о сотрудничестве Бейна и Джайны во времена ее тераморского правления. Леди Праудмур получила нагоняй от короля Ринна, и в очередной раз проворчала, что вне себя от счастья возглявлять нейтральное государство и не подчиняться Вариану. Сам же Этас считал, что уважительные добрососедские отношения с тауренами характеризовали леди скорее с хорошей стороны. Впрочем, ее прежнее миролюбие ни для кого не было секретом. А на седьмой день суда свидетелем вызвали Джайну. Она отвечала на вопросы сначала спокойно и уверенно, но потом начала бледнеть и крутить на пальце кейлеково кольцо. О поступке Талена она, как и обещала, упоминать не стала. А вот Тиранда не желала упускать возможность сказать пакость об Орде, к которой она, как и прочие члены Альянса, относили Похитителей Солнца и тогда, и, судя по всему, сейчас. — Во время битвы был обнаружен предатель, не так ли? — спросила она. — Да. Среди чародеев, присланных Кирин-Тором, один оказался агентом Орды, — ровным тоном ответила Джайна. Взгляды ее и Обвинителя скрестились, и Тиранда испытала на себе то, что в кулуарах Фиолетовой Цитадели называлось «леди не в настроении». Готовая к бою магическая энергия архимага Ледяной специализации — мерзейшей ощущение. Тиранда или уступила ее воле или вспомнила о справедливости, но тему предательства оставила. Вопросы продолжались, и Джайна выглядела все хуже. По ее щекам катились слезы, ее руки, когда она поднесла ко рту стакан с водой, дрожали. Этасу было ужасно жаль, что ей приходится переживать все это снова. Все знали, что случилось в Тераморе, так зачем же продолжать терзать его бывшую правительницу? Однако, когда Обвинитель попросила активировать Видение Времени, Этас почувствовал, что должен увидеть своими глазами, а не только узнать из рассказа Джайны, как же Ронин решился умереть ради нее и Верисы. Увидел. Силой своей магии Ронин сумел создать разрыв в антителепортационном поле, генерируемом каким-то артефактом на гоблинском дирижабле. Том самом дирижабле, который нес мана-бомбу. Джайна действовала глупо и бестолково. Вместо того, чтобы выполнять распоряжения более опытного мага, она принялась пререкаться с ним, а ведь это время могла потратить с большей пользой. Например, объявить всем магам в городе о созданном разрыве и потребовать немедленной телепортации парами. Несколько дополнительных жизней можно было спасти. — Я должен заставить бомбу направиться сюда, прямо сюда, чтобы спасти Верису, — объяснил Ронин свой отказ телепортироваться. Этас подался вперед, впившись взглядом в его воссозданную Видением Времени фигуру. Ронин выглядел измотанным, ему и до создания этого разрыва поля пришлось немало колдовать, и в последнем своем сообщении он сетовал на нехватку маны. Наконец Джайна, та, золотоволосая, из прошлого, вняла его убеждениям и принялась плести заклинание перемещения. Успела в последнее мгновение. Вспышка от ее телепортации слилась со светом мана-бомбы. Все в башне озарилось бело-сиреневым сиянием тайной магии, а тело Ронина мгновенно обратилось в пепел. Первой мыслью Этаса было, что Ронин даже не почувствовал боли. Второй — что даже если бы Джайна телепортировалась раньше, Ронин все равно остался бы в башне, перенаправляя бомбу. А если бы Джайна настояла на том, чтобы остаться вместо него — он все равно не доверил бы молодой девчонке спасение его жены, даже если бы не считал своим долгом сохранить жизнь будущему лидеру Кирин-Тора. В горле воздух застрял колючим комком. Тогда, полтора года назад, Этас оплакал смерть Ронина, и потом сожалел больше об отсутствии покровителя и адекватного лидера, чем о потере близкого человека — по крайней мере, старательно себя в этом убеждал. Однако сейчас он с трудом сдерживался, чтобы не выдать свою боль. Этас медленно повернулся к Верисе. Она сидела, не шевелясь, прямая как посох и бледная как призрак. Ее лицо было мокрым от слез, а взгляд был таким пустым, что Этас сомневался, что она все еще воспринимает происходящее. Он хотел подержать ее за руку, но в этот момент объявили перерыв, поэтому Этас поднялся и, осторожно взяв Верису за плечи, заставил встать и выйти из зала. Она не сопротивлялась и, казалось, вообще не осознавала, кто и куда ее ведет. Этас жестом велел Ворриэлю не идти за ними, а сам осторожно направил Верису в одно из мелких подсобных храмовых помещений. Он полусидел на какой-то тумбе, чуть наклонившись, чтобы его лицо оказалось на одном уровне с заплаканной мордашкой кузины, и все еще держал ее за плечи. Хотелось ее обнять и успокоить, но Этас помнил, как в прошлый раз ее взбесила такая попытка. — Вериса, — тихо позвал он. Она моргнула, сфокусировав на нем взгляд, и несколько мгновений пыталась сообразить, чего он от нее хочет. — Я думала… — начала она, а потом вывернулась из рук кузена и сделала несколько нервных шагов по комнате. Она сжимала и разжимала пальцы, кусала губы, а потом вдруг потребовала сказать честно, спал ли он с Ронином. — Он твой муж, дура! С чего бы вдруг я с ним спал?! — Этас опешил он причудливости, если не сказать грубее, верискиной логики. Она сделала еще один круг по комнате, достала откуда-то платок, вытерла слезы и высморкалась. Взгляд ее стал сосредоточенным и будто бы спокойным. Она подошла к Этасу, вдруг потянула его за волосы, заставляя наклониться, и уставилась ему в лицо. — Ты. Спал. С моим. Мужем. Или нет?! Начало фразы она произносила раздельно, печатая каждое слово, а в конце сорвалась на истеричный визг. Этас вздохнул. Это что, единственное, что волнует эту девицу? Она что, всерьез про них так считала?! — Ни разу в жизни я с ним не спал, не трахался, не целовался, не получал от него таких предложений и вообще никогда не думал о таком! Под конец фразы и он тоже не смог сдержать эмоции и повысил голос. — Но ты говорил… — Это ты говорила! — Докажи! Этас выругался. Ему что, пойти выпросить у Кайроза Видение Времени и потом демонстрировать Верисе свою жизнь за последние десятилетия? — Человеческие мужчины вообще не в моем вкусе, — пробурчал он. — Тем более, бородатые. — А если бы он сбрил бороду? — не отставала она. — Вериса! С бородой или без — он оставался бы твоим мужем! Я что, совсем, что ли, сволочь, по-твоему? Она принялась что-то объяснять, но невнятно, потому что опять начала реветь в три ручья. Однако общую идею он уловил: она все это время была уверена, что Ронин ей лгал, будто никогда не спал с Этасом. А Джайна, по ее мнению, из политических и просто благих побуждений врала, будто Ронин героически отдал жизнь за свою жену, а не случайно погиб во время взрыва, не успев телепортироваться. Этас, проглотив рвущиеся прозвучать обвинения в идиотизме, неловко пробормотал: — Ну, вот видишь, никто тебе не врал. Он погладил ее по голове, и она сама — сама! — шагнула к нему, утыкаясь лбом в его плечо. Рыжий обнимал ее, думая о том, что Ронин отдал жизнь за Верису, и поэтому она у Этаса все еще есть. И надо не злиться на Вериску за ее горе и дурость, а просто поблагодарить Ронина, мысленно сказать ему спасибо за спасение кузины, за возможность видеть ее, обнимать, ругаться с ней. Она обнимала его в ответ, и, продолжая гладить ее по голове, Этас чувствовал, что любит ее. Вот эту зареванную идиотку, дурную кровожадную маньячку, которая на ровном месте мотала всем нервы пустой ревностью, которая обвиняла его в предательстве и куче прегрешений, а потом вздумала изобразить из себя бескомпромиссную военачальницу и решительного политика. Непутевая младшая сестричка. Глупая, невыносимая. Но своя. Этас на мгновение устыдился всех своих подколок и провокаций, когда он намеренно разжигал в ней ревность. Но разве он знал, что она это всерьез? Он услышал звук открывающейся двери — наверно, Ворриэль или Хаторель пошли его искать, забеспокоившись, что он не возвращается после перерыва. Антимагическое поле помешало ему наложить на дверь запирающие чары, а теперь их прервали в неловкий момент. Этас не стал поворачиваться, чтобы никто не увидел его лицо тоже мокрое от слез — за компанию с Верисой, не иначе. Низкий мужской голос пробормотал извинения, а потом как-то безнадежно и иронично выдохнул: «Эльфы!». Голос был знакомый, но кому именно он принадлежал — Этас не понял. Но не кто-то из своих, да и с чего бы своим удивляться поведению эльфов? Плохо. Его рыжую шевелюру и накидку Похитителей Солнца трудно не узнать, теперь могут пойти слухи про него и бледную обезьяну. И домыслы, с какой целью они уединялись. — Кто это был? — спросил он у Верисы, когда непрошеный визитер ушел. — Вариан и Кейлек, — усталым, безразличным тоном ответила она. Наверно, переживания вымотали ее. Она не спешила отлипать от кузена и теперь практически висела у него на шее. — Ты сгубила мою репутацию, — вздохнул он. — Все равно не женюсь, — буркнула она ему в плечо. — И хвала Солнцу. Перерыв уже должен был закончиться, но Вериса не пожелала возвращаться в зал, и они вышли пройтись по террасе. Этас напрягся, увидев в одном из проходов Сильвану, но сестрички переглянулись с заговорщическим видом. Вериса поинтересовалась, не хочет ли он прогуляться где-нибудь в другом месте. Один. Похоже, Сильвана уже начала реализовывать свой план примирения и, кто бы ни стал его жертвой, результат впечатлял. Этас вернулся в центральную часть Храма и даже успел войти в зал до объявления об окончании перерыва. Проходя к своему месту, он поймал чуть вопросительный взгляд Весары и порадовался, что это не она застала его обнимающимся с кузиной. Он испытывал смешанные чувства: и стыд, за то что рад примирению с виновницей резни, и раздражение, что Весара никак не может оставить мысли о ненависти и мести. А как она их оставит? После резни прошло уже больше года, но как могло время облегчить ее боль, если это все были дни, когда рядом с Весарой не было ее сыновей? Ожидать от нее прощения к убийцам было бы жестоко. Обвинитель продолжила опрашивать свидетеля, а потом показала при помощи Видения Времени возвращение Джайны на руины ее государства. Этас понимал, что легко быть умным, сидя вдалеке от ужасных событий, но какого тролля она, уже получившая немалую дозу разрушительного воздействия в момент телепортации, сунулась обратно на место взрыва? Он едва сдержал желание закричать «Уходи оттуда!», глядя, как побелевшие волосы Джайны из прошлого встают дыбом, словно иглы дикобраза, и сверкают голубоватыми искрами от избытка разлитой в воздухе энергии. На лице Джайны — обеих ее версий, — были ужас и страдание. Картины мертвых тел, плывущих по воздуху, могли свести с ума и существо с самыми крепкими нервами. И виной всей этот трагедии был Гаррош Адский Крик. Вопросы стал задавать Защитник, и Джайна поведала суду, как хотела отомстить, пыталась собрать армию, а потом решила уничтожить Оргриммар самостоятельно. И только нежелание уподобляться Адскому Крику сумело остановить ее. Этас теперь понимал, как сильно задел ее однажды, назвав ученицей Гарроша. Сейчас ему даже было немного стыдно, но пророчество свидетельствовало о том, что она еще не в порядке. Этас бы относился к ней гораздо лучше, если бы она признала, что больна, ушла с поста главы Кирин-Тора и отправилась поправлять здоровье и заниматься, например, наукой. Джайна, несмотря на ее диктаторские замашки, действительно хороший и разумный человек. Не ее вина, что энергия мана-бомба ударила ее по мозгам. Но надо быть ответственнее. Уйти самой, пока не натворила дел. А она не собиралась этого делать. Заседание закончилось, и измученная Джайна сделала самое правильное, что можно придумать в ее состоянии — пошла беседовать со жрецом, юным Андуином Ринном. Кейлек нервничал и дулся, но его переживания Этаса не интересовали. Суд подходил к концу, основных свидетелей уже выслушали. Гаррошу пока сбежать не удалось и, честно говоря, Этас не видел для него такой возможности. Он беседовал с Сильваной об охране орка и нашел ее достаточной. Тем более, что сам Храм и его окрестности охранялись монахами Шадо-Пан, которые знали эти горы как свои четыре пальца. Далеко не убежит. Значит, все случится в день казни, если ее вообще назначат — Бейн так старательно защищал Гарроша, что заключение в темницу было вполне вероятным приговором. А в таком случае по поводу побега придется нервничать еще полвека, пока Адский Крик не умрет от старости. Восьмой день суда прошел более спокойно. А вот девятый, последний, начался с проблем. Сначала Этаса взбесила Тиранда, упорно говорившая гадости о Похитителях Солнца. Она не могла знать, что они не имели отношения к краже Колокола из Дарнаса, но само похищение прошло тихо, без крови, так чего же трагедию из него делать? Потом в неприятности вляпалась Вериса. Оказывается, они с Сильваной надумали подлить Гаррошу редкий, не обнаружимый яд. Этас восхитился ловкостью средней кузины: одним ходом она и мирилась с сестрой, и мстила Гаррошу, и предотвращала побег Тирана. Но Вериса попалась. Поймай ее за руку кто другой, она бы сориентировалась, обезвредила бы свидетеля, а потом нашла способ с ним договориться или запугать. Но поймал ее принц Андуин Ринн, а на него напасть она, понятное дело, не посмела. Все, что ей пришло в голову, это извиниться и сбежать, и теперь она надеялась, что тот ее не выдаст. Сам Этас предпочел бы, чтобы смерть Гаррош получил по приговору Небожителей и народов Азерота, а не в результате самосуда, но осуждать кузин у него язык не повернулся. Потом всех разозлил своей речью Гаррош, провозгласивший, что ни о чем не сожалеет. Собственно, в этом был и свой плюс, отсутствие раскаяния сводило на нет все усилия Защитника, и больше не было смысла опасаться слишком мягкого приговора. Все присутствующие поспешили поделиться друг с другом гневом и возмущением, поднялся шум, перекрывая голос Гарроша, расписывающего намерение продолжать зверства. — Нет! — заорала вдруг Джайна. Этас обернулся к ней и проследил за ее нервным указующим жестом. Видение Времени, хрупкие песочные часы, на которые не было наложено никаких защитных чар, упало со стола, сброшенное рукой Кайроза, своего создателя. Артефакт активировался еще в полете, украшения в форме дракончиков ожили, песок засветился. Звон разбившегося стекла потонул в общем гомоне. А песок, которого было в часах не так уж и много — несколько горстей, не больше, — вдруг взметнулся в воздух, просачиваясь между собравшимися. Этас отмахнулся от лезущей в лицо гадости, привычным движением попытался сотворить щит, забыв об антимагическом поле, и вдруг с удивлением обнаружил, что чары сработали. Вокруг талассийцев и кирин-торцев, которые почти все были магами, тут же засверкали магические коконы. В толпе и суматохе Этас не видел Сильвану, поэтому смог набросить щит только на Верису. Джайна плела какое-то заклинание ледяной школы, наверно, намереваясь заключить Гарроша и Кайроза в ловушку. — Еще не заалел! — перекрикивая шум, напомнил Этасу Хаторель. Рыжий не успел ему ответить. Там, где разбились часы, возник неровный разрыв ткани пространства, куда более грубый, чем порталы Иллидана. Джайнино заклинание в полете изменило траекторию, улетев в темноту. Издевательски машущий всем рукой на прощание Кайроз и ухмыляющийся Адский Крик шагнули в разрыв и исчезли. Этас вцепился Джайне в плечо. — Его поймает Бронзовая стая, — закричал он ей на ухо, желая успокоить, но увидеть реакцию на свои слова не успел. В зале была паника. Кто-то кричал, кто-то бежал, кто-то требовал оружие. Проклятый песок все еще кружил между всеми, мешая видеть происходящее нормально. На месте беглецов вдруг возникли окруженные песчаным вихрем фигуры. Этас различил высокий силуэт таурена и массивную фигуру дракона. Потом песок опал, и он увидел рядом с ними выходящую вперед Джайну, — еще одну, вторую, Джайну! — сверкающую арканной энергией из глаз. Именно такую — растрепанную, исцарапанную, в испачканной мантии, — он видел уже дважды: в Палатах Воздуха полтора года назад, и здесь, в Храме Белого Тигра в виде проекции, позавчера. Эта Джайна только что видела гибель Терамора. Чародейка холодно усмехнулась, увидев характерные массивные фигуры ордынцев, и запустила по ним огненным шаром. А может, это она — мстительная Волшебница, и Этас зря подозревал в безумии Джайну из своего времени? Он послал вестника Траллу: в этой неразберихе его быстро не найти, тем более, что Этас припоминал, будто шаман не присутствовал в зале на заключительной речи Гарроша. «Часы разбиты, в зале суда появилась вторая Джайна, сверкает глазами, нападает на Орду». Не слишком внятно, но некогда было придумывать более четкую формулировку. Безумный Калесгос-двойник метался по залу, перекрывая обзор, сея еще большую панику и сбивая всех встречных ударами хвоста и крыльев. Слышались стоны и крики о помощи, уже были раненые, а на песке, которые перестал метаться по залу и опал тонким слоем на каменные плиты пола, кое-где алели пятна крови. Этас растерялся, не зная, то ли помогать выводить из зала тех, кто не может защитить себя магически, то ли пытаться усмирить дракона, Джайну-двойника и всех остальных, призванных Кайрозом. Этас заметил среди призванных разъяренного Бейна, облаченного в боевой доспех, и Вол’Джина-дикаря. Этас велел себе прекратить дергаться. Его задача — следить за Джайной, за обеими ее версиями. Раз Крас писал в пророчестве о ней, значит, ее сверкание глазами может наделать больше бед, чем диверсия Кайроза. Джайна тем временем решила остановить своего двойника, и теперь сражалась сама с собой. Атаковать рыжий не решался, не зная, как повлияет убийство пришелицы из прошлого на судьбу Азерота и на само Время. Надо просто протянуть время, пока Тралл не успокоит обеих. Невероятно яркая, убийственной концентрации ледяная стрела полетела в сторону настоящей Джайны, и Этас укрыл начальницу коконом из маны, вложив в него побольше энергии. Выдержал. Расслабляться не следовало, человеческая магичка была опасна. Возможно, арканная магия мана-бомбы сейчас усиливала ее заклинания. Однако следующая атака пришла с другой стороны. Огненный шар прилетел слева и, разделившись в полете на три части, ударил двумя из них по щитам Джайны и Этаса. Рыжий повернулся к атаковавшему, готовясь ударить Сверхновой, и застыл в удивлении. Син’дорайский чародей, окруженный светящимся щитом из маны, плел что-то огненное. На нем была голубая мантия и ало-золотая гербовая накидка с крыльями феникса. А лицо у него было то, которое Этас уже не одну сотню лет ежедневно видел в зеркале.