Со вкусом глинтвейна

Раньше я всегда считала, что болеть — это круто, а если есть температура, то вообще зашибись: можно не ходить в школу — лежи себе дома в постели и болей. Я привыкла так считать, но с годами поняла, что заблуждалась. Возможно, это действительно было круто, но только когда обо мне кто-то заботился. А если ты никому не нужна, то даже болеть не хочется; это не изменит твою жизнь, не искоренит глубоко въевшееся чувство, что всем на тебя начхать. Рен не звонил, и от Климы не было никаких вестей. Я не могла понять, нравится ли мне это. Тихий голос внутри меня шептал, что так не должно быть, что я не должна упускать своё счастье, если уж судьба надо мной смиловалась, но вот только счастье ли это?.. Я ничего не потеряю, если этот придурок из кафе уйдёт из моей жизни. Ровным счётом ничего. За долгие годы, когда меня даже с Климой ничего не связывало, я слишком привыкла к одиночеству и к такой жизни. Даже сама мысль, что я кому-то могу быть нужна, вызывает у меня приступ смеха. Станиславский сказал бы: «Не верю!». Крутая всё-таки фраза, да. Вторая неделя подходила к концу. Какой сегодня день? Кажется, я начала путаться в датах. Воскресенье же, верно? Да, воскресенье — это подтверждает телефонный календарь. Серое воскресенье. Значение этого слова для меня уже почти потеряло свой смысл. Выходной день? У меня их нынче семь, каждый день выходной, ха. …А душа почему-то рвалась в школу. Рвалась, будто мне там есть что делать, будто школа — смысл моей жизни. Хотя в некоторой степени так оно и есть. Я вздохнула и откинулась на подушку, прикрыла глаза. Хотела расслабиться, да не удалось: слух уловил громкие голоса родителей. Кажется, они о чём-то спорили. Даже не хочу думать, о чём; это их дело, меня оно не касается. Громкий крик матери вперемешку со всхлипываниями. Она… плачет? Моя малоэмоциональная, невозмутимая, всегда равнодушная мать — и плачет? Мне почему-то стало смешно. Нервы, что поделать. О чём же у них идёт речь, если её это до такой степени задело? Жутко почему-то. Я перевернулась на другой бок. Вздохнула. Послышался громкий хлопок входной двери, заставивший меня поморщиться. Мать вышла из квартиры, хотя раньше выгоняла папашу, когда они ссорились. Да уж, бывает. И куда она подастся? Я свесила ноги с кровати и поднялась, тут же попыталась подавить глухой кашель. Поморщилась, чувствуя, как расплывается мир вокруг и как гудит в голове, — температура даёт о себе знать. Ноги подкашивались, но я всё-таки доползла до окна и крепко вцепилась в подоконник. На улице было ещё видно, хотя неумолимо надвигались сумерки. Увиденная картина меня несколько напрягла: мать подходит к какому-то мужику на байке, они о чём-то разговаривают, она садится на байк сзади него. По телу прошлись мурашки. Что это вообще за чертовщина? Я вздохнула, снова зашлась в приступе дикого кашля и вернулась в кровать. Голова раскалывалась, мне хотелось лишь одного: проснуться, когда закончится эта жизнь и начнётся следующая. Я устала от неё. Слишком устала. Всегда, чёрт возьми, полностью одинока: ни любящих родителей, ни друзей как таковых, ни парня как такового. Господи, за что?! Мне же всего семнадцать! Я хочу нормальной жизни. Шмыгнув носом, я поплотнее укуталась в одеяло и, подавив сильный кашель, прикрыла глаза, желая уснуть. Больше мне ничего не остаётся. Но мне не дали и это: звонок в дверь. Настойчивый — это кому ж там, чёрт подери, неймётся? Ни минуты покоя. Как так жить-то? — Да иду, иду, — пробормотала я, кашляя, и прошла к двери. Распахнула её одним рывком, чтобы в следующий момент сложить руки на груди и закатить глаза. — Какие черти тебя принесли-то? — задала вопрос я, рассматривая Климу, и кашлянула. — И тебе привет, дорогая, — усмехнулась та, теребя прядь синих волос. Прищурилась, глядя на меня каким-то странным взглядом. — Что-то не так? — У тебя щёки впали. За две недели. Да и сама ты как-то похудела. — Взгляд её по-прежнему бродил по мне, брови были насуплены. Неужели она чем-то недовольна? Чем? — И что с того? — Я одёрнула висящую на мне футболку. — Говори уж, зачем пожаловала. И раздевайся — чаю выпьем, что ль? Она подавила смешок и полезла рукой в сумку, после чего выудила оттуда что-то, отдалённо напоминающее тетрадку, и вручила это мне. — Держи, классуха просила передать. И — я остаться не могу, меня дела ждут. Я устало вздохнула, принимая этот странный предмет. — Подождут твои дела. Ты остаёшься со мной. И зачем я настаиваю? Сама без понятия. Неужели настолько истосковалась по общению? Да, ну и дура ты, Несса. — Ладно, — неожиданно согласилась Клима и широко улыбнулась, — тогда я ещё и переночую у тебя? — Обойдёшься, — спокойно отозвалась я. — Ну и ладно, не очень-то и хотелось. Закашлявшись, я побрела к своему электрическому чайнику, набрала в него воду и включила. Пока он тихо-мирно шипел, обратила внимание на Климу с этой её вещицей. — И что это такое? — поинтересовалась, вертя в руках в разные стороны тетрадку, рассматривая её и под одним, и под другим углом. — Какая-то особая подготовка к экзаменам, — поморщилась одноклассница. — Помнишь, мы ещё на первой неделе после зимних каникул сдавали деньги? — А, ясно. Я кивнула и пролистала несколько листов. Перед глазами предстали напечатанные задания по математике; набрано было довольно мелким шрифтом, но не различить математические формулы невозможно. Не сдержала отчаянный вздох. Господи, как я буду сдавать математику, если ничерта в ней не смыслю? До экзаменов меньше полугода, ы-ы-ы! Чайник щёлкнул, сообщая о выполнении своей миссии. Отлично. — Что будешь: кофе или чай? Правда, есть только чай. Чёрный или зелёный? Правда, есть только зелёный… — Я изобразила растерянность, хотя в душе меня это забавляло. — Выбор без выбора, чудесно, — фыркнула Клима и хмуро откинула прядь волос. — Делай уж мне свой зелёный чай. Я ухмыльнулась. Достала чашку, налила туда воды, положила пакетик чая и незаметно насыпала две ложки сахара. С самым невозмутимым выражением лица протянула гостье чашку и чихнула. Поймав на себе подозрительный взгляд, невинно улыбнулась и кашлянула. Клима сделала глоток. И тут же, скривившись, резко отодвинула чашку, из-за чего напиток немного разлился. — Я без сахара люблю, ёпт, — прошипела она, хмурясь. — Ты же знаешь об этом, дурында! — Ты у меня в гостях, — огрызнулась я, — так что будь хорошей гостьей, м? — Гостей уважать надо, блин! А не пытаться убить, как ты. — Скажи спасибо, что я тебе перца не насыпала, — хохотнула я. Левая рука автоматически дёрнулась, чтобы поправить волосы. На ней же были и царапины, оставленные канцелярскими кнопками… Я спохватилась поздно, уже когда глаза Климы недобро прищурились. Пора спасаться. Девушка встала из-за стола и нарочито медленно, навевая страх и ужас, приблизилась ко мне. Я же боялась и пошевелиться. Не то чтобы испугалась её, просто… как-то не по себе было. — Что. Это. Такое? — холодный тон, резкое хватание за руку. Больно, чёрт возьми. Железная хватка! Ай… Я шикнула и поморщилась, резко выдернула руку и потёрла её. Наверняка останутся синяки. Надеюсь, хоть исчезнут быстро. — Агнесса… — Кто-то нагло зашёл в кухню и остановился на пороге. Папаша. С одной стороны — хорошо, с другой — плохо. Надеюсь, не придётся перед ним объясняться. — Да? — Я недобро зыркнула на него, но тот уже не обращал на меня внимания. Переключился на Клементию. — Привет, Клима, — вежливо поприветствовал её мужчина. — Рад тебя видеть. — Здрасте. А я уже ухожу, — мило улыбнулась та и бросила на меня предупреждающий взгляд. Я облегчённо выдохнула, когда за ней закрылась дверь. Папашу, кажется, это вовсе и не расстроило. А радовался Климе он так, из вежливости и гостеприимства. Думаю, ему от меня что-то нужно, просто так не стал бы беспокоить… Ох, чует моё сердце: не к добру это всё! — Я слушаю, — буркнула, сложив руки на груди. — Присядем, — кивнул он на стулья за столом. Я обречённо вздохнула, закашлялась и послушно присела за стул. — Ну? — В общем, ты же знаешь, что происходит у нас с твоей мамой, да? — Ну конечно. — Я фыркнула. — Задрали уже собачиться. Что не поделили-то? Ох, неужели мне придётся выполнять роль семейного психолога? Нет, протестую. Мои пациенты же сбегут от меня после первой… ладно, второй минуты. Но если уж мне не оставляют выбора, то пусть пеняют на себя. — Достань из холодильника спиртное, а? — выдохнул папаша, прикрывая глаза. — Ты же не пьёшь вроде? — А… Из каждого правила есть исключения. — Ладно, как хочешь. Пожав плечами, я направилась к нашему старенькому холодильнику, выудила оттуда бутылку коньяка и налила немного в бокал, после чего сунула его прямо под нос полудохлому папаше. — Дуй и рассказывай, что у вас там за баталии. Презрительно улыбаясь и стоя, облокотившись о стену рядом со столом, я наблюдала, как папаша залпом выпивает напиток, морщится и выдыхает. А потом начинает рассказ: — В общем, мы хотели завести ещё одного ребёнка. Ей даже удалось забеременеть, но беременность сорвалась. Я… Я вымещал свою злость на ней, грубил ей. А она стала из дома убегать. Вон, как сегодня. — Губы расползаются в грустной улыбке. — Мне так жаль… Из меня никудышный муж… Ещё налей… Я с отвращением взглянула на пустой бокал и аккуратно, чтобы не брызнуло на стол, налила вторую порцию коньяка. Папаша взял её дрожащей рукой и выпил буквально двумя-тремя глотками. Я скривилась. Алкаши… Ненавижу вас. Ненавижу. Ненавижу! Из-за вас все проблемы!.. С трудом подавив в себе желание врезать ему, спросила со вздохом: — Что же от меня тебе требуется? — Ну… это… ты же… ик!.. можешь поговорить с мамой? Узнать, п-почему она т-так себя ведёт? Я, понимаешь… Я боюсь, Агнесса. Я не см-могу… Я… Хватит! Я быстро подошла вплотную к мужчине и в порыве зашкаливающих эмоций схватила его за воротник рубашки. Меня переполняли злость, презрение, отвращение, ненависть. Я буквально не могла себя контролировать при одном лишь взгляде на этого охмелевшего тряпку. — Значит, так, — резко начала, — ты — тряпка. Тряп-ка. Ведёшь себя хуже бабы. Настоящие мужчины не такие. Какой, чёрт тебя подери, ты пример подаёшь мне, своему ребёнку? Что нужно пить, если чувствуешь себя недостаточно сильным? А я хочу подать тебе другой пример: намотай сопли на кулак и сам разбирайся со своей женой! — Специально не употребляла слово «мать», потому что эту женщину я сейчас ею не считала, пусть она меня родила, так же как и этого нытика не считала отцом. Они недостойны этого звания, потому что я с детства была предоставлена самой себе, им больше нет до меня никакого дела. Шумно выдохнув, я почти отшвырнула мужчину от себя и, потупив взгляд, тихо ушла в свою комнату. А этого алкаша предоставила самому себе, как они с… хм, ладно, матерью поступили со мной. С ним-то ничего не станется, доберётся как-нибудь до своей кровати. До самого вечера я пролежала в своей комнате, свернувшись клубочком на кровати и пустым взглядом глядя на стену. Пустота… она везде: в душе, в сердце, в комнате, в жизни. Окутывает тебя подобно паутине, и ты с трудом можешь из неё выбраться. Но ты уже научился выбираться. Научился каждый серый день бороться с этим — и побеждать. Пустота — это апатия. Иногда на смену её приходит нормальное состояние, иногда — ещё одна истерика. Иногда всё идёт по кругу, который внезапно начинается, внезапно и заканчивается… Хлопнула входная дверь. Мать вернулась, наверное. За окном уже сгустились сумерки, и в комнате царил полумрак. Я его даже люблю, потому что он не раздражает глаза, как яркий свет лампочек. И если мои взгляды никто не разделяет, то это их проблемы, но полумрак и темнота всё равно будут лучше света. Хм, криков не слышно. Пойти к ней поговорить, что ли?.. Всё-таки любопытно. Выйдя из своей комнаты, я направилась в родительскую спальню и тихонько приоткрыла дверь, просунула внутрь голову, обвела комнату взглядом и, не найдя там папаши, зашла. — Ты где была? — прямо с порога. Мама неопределённо махнула рукой, поправив прядь волнистых длинных волос: — Там. — Это где? — Знаешь, где собираются байкеры? Прищурившись, я подошла к ней ближе и учуяла запах перегара. — Нет. — Знаешь бар на Крестовской? — Допустим. — Так вот, это там. Я нахмурилась. Не нравились мне ни её равнодушный тон, ни отсутствующее выражение лица, как у меня пару часов назад. Обречённо вздохнув, присела рядом с ней на кровати. — Что у вас с отцом? — Да что… Сплошные ссоры! Не понимаю, из-за чего! То есть, нет, я, конечно, понимаю, но это же глупо! Он обвиняет меня в том, что я не смогла родить второго ребёнка… Ой, ты же не знаешь, что я была беременна? — Она как-то странно взглянула на меня. — Уже знаю, — фыркнула. — Он рассказал. Видимо, посчитал меня барменом, которому можно излить душу за бокалами спиртного. — Пил? — Мама насторожилась. — Ага, коньяк. Ты пройди в кухню, посмотри на своего муженька, — ехидно хихикнула. Женщина вздохнула и со стоном отчаянья спрятала лицо в ладонях. Я заметила, как её плечи стали слегка трястись от беззвучных рыданий. Невольно в моей душе зародилось сочувствие к ней. Может, она не так уж и ужасна? Может, она просто несчастная женщина, которая хочет быть счастливой? Я ведь об этом и не задумывалась. — Что ты делала с байкерами? Ты пила? — С ними прикольно. Да-а, текилу. Женщина убрала ладони от лица и запрокинула голову вверх. — Всё с тобой ясно, мать… Ты шляешься по барам и проводишь время в компании мужчин, а твой муж бухает дома в одиночестве и держит меня за психолога. Как интересно. — Нет! Не шляюсь я, Агнесса! Я просто провожу своё время так, как мне интересно… — Да ты не опра-авдывайся. Ты это не мне, а ему докажи. Толку-то мне говорить? И вообще, там в кухне папаша. Тебе его не жалко? Не хочешь проведать? Медленно, заторможено кивнув, женщина поднялась и направилась в кухню. Я вслед за ней вышла в коридор и остановилась у двери в кухню, чтобы было слышно их разговор. Пониженные тона, безмятежность, спокойствие. Я облегчённо выдохнула и позволила себе улыбнуться: кажется, всё наладилось. Но не успела я насладиться этой мыслью, как тихий разговор сменился громкими криками, визгами, рыданиями, звуком ударов и звуком бьющейся посуды. Я боялась заглянуть туда. Боялась, что увижу мать с разбитым носом и следами от ударов на лице; боялась красных запухших глаз, пьяной свирепой морды. Я боялась, чёрт возьми, да, боялась! А потому пулей понеслась в свою комнату и уже там, прислонившись спиной к стене и уткнувшись носом в колени, зарыдала. Впервые за долгое время — навзрыд, чувствуя дрожь в теле, в порыве эмоций расшибая кулаки о пол. Со слезами выходило душевное напряжение, а боль… боль причиняла удовольствие, странное блаженство. Я ненавижу вас! Ненавижу, ненавижу, ненавижу вас всех… Горите все вы в аду, гостите у чертей вечность! Прочь, прочь, прочь… Вы только и умеете, что причинять боль! Рука нащупала нож в кармане. Губы тронула лёгкая улыбка, а слёзы продолжали катиться по щекам. Когда-нибудь вы все за всё поплатитесь, но лично я не буду вас трогать. Я не стану брать грех на свою и без того грешную душу.