Со вкусом глинтвейна

— Мать в больнице. Голос папаши чуть дрогнул. Твёрдый, серьёзный взгляд и напряженные мускулы на лице говорили о том, что он не шутит и не бредит. Я нервно хихикнула, откидывая со лба прядь волос. И даже никаких вопросов в голове типа: что? как это случилось? почему? Даже никакого удивления — может, я потеряла способность удивляться? Странное, но почему-то привычное ощущение, будто так и должно быть… Я снова хихикнула. — Дожили. Почему-то вдруг захотелось курить. Взять в руки сигарету, затянуться, выдохнуть клубья дыма. Чтобы стало легче, чтобы вместе с дымом вышло всё — усталость, тревоги, страхи и горести, сомнения. Или колотить кулаками об стены, чтобы сбить костяшки на пальцах — физическая боль заглушает душевную, иногда это единственный способ почувствовать себя живой. Но не сейчас. Я нервно заправила прядь волос за ухо, слушая тишину и наблюдая за папашей, который отстранённо вертел в руках телефон. Отсутствующий взгляд, играющие на лице желваки. Какое-то странное, непривычное для него состояние. Почему он молчит? Неужели уведомление его так сильно задело? — Почему она в больнице? На смену безразличию пришло недоумение — до мозга, наконец, дошло. Что случилось с матерью? Как она там очутилась? Отравление? Телесные повреждения? Ножевые удары или огнестрельные ранения? А может, удушение? Изнасилование?.. Мысли в голове всё роились и роились, мозг выдавал даже самые бредовые варианты, от которых я, впрочем-то, отмахивалась. — Разбилась на мотоцикле. Она сейчас в тяжёлом состоянии, — удивительно спокойно, будто речь вовсе идёт о погоде, а не о его жене. — Понятно, — мрачно пробормотала я, хмурясь и зевая. Я не выспалась, но спать уже не хотелось, пропало всякое желание. Сейчас меня волнует только одно: как там мама? Я слабо понимала, что делать в таких ситуациях, как выкручиваться, потому как ещё ни разу не попадала в них, но больных ведь нужно проведать? А мы — её семья, единственные, кому есть дело до неё. Нормальных друзей она наверняка растеряла, а байкеры… Можно подумать, будто она им нужна. Наверняка это всё из-за них… И я задала этот вопрос. — Да, — подтвердил мужчина и проморгался, будто приходя в себя, — нужно проведать. Взгляд стал более осмысленным; я облегчённо выдохнула. Всю нагрузку и ответственность не придётся брать на себя, хоть это радует. А в принципе, не так уж всё и сложно. Мама ведь не умерла, жива ещё. И только этому стоит радоваться. — Она в городской четвёртой больнице, в реанимации. Одевайся, — коротко бросил отец и пошёл напяливать на себя верхнюю одежду. Я кивнула, издавая нервные смешки, и помчалась в свою комнату. Белый свитер, колготы, чёрные джинсы — весьма неплохая одежда, которую я быстро надела. Пару раз провела расчёской по волосам — и я собрана. Куртка, ботинки — всё, можно выходить. *** Больница встретила нас умиротворяющей тишиной, белыми коридорами, в которых разместились скамейки с сидящими на них посетителями. Наверняка они ждали свою очередь… А мы вот пришли сюда не за этим, у нас всё куда трагичнее, ха-ха. Неподалёку от входной двери разместился стол охранника, за которым дрых, откинувшись на спинку стула и задрав голову, круглобокий дяденька. Отец широким шагом направился к нему, я тенью следовала за ним, засунув руки в карманы и хмуро озираясь по сторонам. Сейчас я не понимала, что здесь делаю. Ответ вроде бы очевиден: пришла навестить маму. Но тут же ещё один вопрос: а зачем? Зачем я должна навещать женщину, которая фактически бросила нас, оставила одних? Она предпочитала нашему обществу каких-то байкеров, из-за неё отец пил и устраивал скандалы… Она вела себя как последняя, прошу прощения, шлюха. И мне её нужно холить и лелеять? Да? Аргх, бесит всё! Я запустила руку в волосы и шумно выдохнула, хмурясь и злясь. На неё, на папашу, на грёбанных байкеров, на судьбу. Меня уже конкретно достали эти неприятности, которым нет ни конца, ни края. Я не знала, что ещё ожидать от судьбы, от завтрашнего дня. Какой сюрприз будет дальше? Смерть? Я помотала головой, прогоняя мрачные мысли, и вернулась с Небес на Землю. Осознала, что где-то стою. Оглянувшись по сторонам, поняла, что это больничная аптека, а отец покупает белые халаты и бахилы. Продавщица бросает сочувственные взгляды и улыбается как-то противно, не по-настоящему. От её улыбки передёргивает и так и хочется дать в рожу. — Идём, Агнесса. Я со вздохом кивнула и поплелась за отцом в регистратуру — спросить, где найти врача, который, по правилам больницы, должен рассказать нам, что с пациентом в реанимационной, которого мы хотим навестить, и пустить/не пустить, в зависимости от ситуации, нас к нему. Сумрачные мысли продолжали роиться в голове. А вдруг не пустят? И мама умрёт, так и не дождавшись нашего визита? Честно говоря, жутко, страшно, пугающе. До дрожи, до мурашек по коже, до желания рвать все волосы на голове… Страшилок не боюсь, зато потерять человека, который, как я думала, ничего не значит для меня, — этого хочется избежать любой ценой, даже собственной жизни. Хах, никогда не подозревала о наличии любви к этой женщине. Я совершенно не запомнила разговор отца с медсёстрами в регистратуре, разговор с врачом моей матери. Будто этих эпизодов и вовсе не было, будто мозг в тот момент вообще не работал. Хм, неужели он так справляется с психологической нагрузкой? Просто вычёркивает особо напряжённые моменты из памяти? Заба-авно… Я тряхнула головой и моргнула. Коридоры. Мелькают мимо врачи в белых халатах, запах медикаментов прочно въелся в мозг. Холодно, а щёки горят, и дыхание учащённое. Беглый взгляд скользит по больничным просторам, и почему-то мне кажется, что мы никогда не доберёмся до реанимации, но нет — вот она, прям перед носом. С табличкой: «Вход без халатов и бахил строго воспрещён». Я сглотнула и дрожащими руками стала расстёгивать куртку, затем нацепила на ботинки этот целлофан. Шумно вдохнула и выдохнула воздух. Спокойствие, Несса, ты же не в морг на опознание тела идёшь. Это всего лишь реанимация, ну. В реанимации было спокойно. Но спокойствие пугающее. Тут, казалось, и вовсе не было жизни. Пустота. Койка, разместившаяся в центре комнаты, лежащая на ней женщина, к которой подключена куча пикающих приборов. Только они и нарушают тишину. Я на негнущихся ногах подошла к ней, чтобы рассмотреть поближе. Бледное, почти белое лицо, вдоль и поперёк «украшенное» гематомами и ранами, которое накрывает маска для искусственного дыхания, бровь зашита. Руки высунуты из-под одеяла и лежат вдоль тела; они тоже выглядят не лучше - покрыты синяками и даже бинтами. Из моих уст вырвался тихий истерический смешок. Ноги подкосились, я опёрлась одной рукой о стену и, закусив губу, протянула другую руку к женщине, желая прикоснуться к ней, но тут же одёрнула её. Нельзя. Нельзя! Нельзя!!! Откинув со лба прядь волос, перевела туманный взгляд на отца, который совершенно внезапно обнаружился возле кровати матери. Он легонько взял её за руку, что-то шептал, что я не могла, да и не хотела услышать. Я ничего не хотела: ни жить, ни умереть, ни сбежать, ни остаться. Впрочем, нет, сбежать я как раз-таки хотела. И я это сделала. Пулей вылетела из реанимации, скинула халат и грёбанные бахилы, наспех надела куртку и помчалась. Я бежала, куда глядят ноги, сбивала встречающихся на моём пути людей и смеялась. Смеялась до коликов в животе, истерически, безумно, как настоящая сумасшедшая. Кажется, мне даже что-то кричали вслед, только я не обращала внимания. Я снова была вне себя, хотела забыть пережитый ужас, стереть воспоминания, лишь бы перед глазами не мелькало родное лицо в фиолетовых пятнах. Сердце разрывалось, хотелось выть в голос, колотить кулаками о стены и деревья и кричать, как я ненавижу этот чёртов мир… Я устала от этой жизни. Я остановилась, когда силы иссякли. Устало прислонилась к первому попавшемуся дереву, пытаясь отдышаться. Устало осмотрела место нахождения. Небольшая улица, даже скорее, переулок, с блуждающими по дороге бездомными кошками. Холод пробирал до костей, я это только сейчас почувствовала — ведь куртка расстёгнута. Этот холод даже был желанным. Я не хотела застёгиваться, даже если заледенею. Пусть будет хоть небольшое напоминание о том, что я ещё жива. Вздохнув, перевела взгляд на небо. Серое-серое, оно было таким похожим на меня: такое же безжизненное, словно из него высосали все краски, как из меня — всю радость, которой, впрочем-то, и не было. Я смотрела в небо, отчаянно пытаясь отыскать солнце, обнимала себя за плечи и понимала: это надолго, это просто так не пройдёт. Добровольно сдаться в психушку, что ли?.. Я невесело рассмеялась от своей же шутки и присела на корточки. Серая кошка обернулась ко мне, дёргая ушками. И она цвета пустоты и одиночества. Бедная. — Кс-кс-кс, — тихонько позвала я её с полуулыбкой, маня к себе рукой. Она явно с сомнением на меня поглядела, мурлыкнула и спустя полуминуты покорно подошла ко мне вальяжной походкой. Бездомная, а ведёт себя как настоящая царица, с достоинством держится. И взгляд не дикий, не затравленный. — Хорошая ты киса, — вздохнула я и провела рукой по её спутанной шерсти. — Что ж ты здесь пропадаешь? Бросили? Разумеется, кошка мне не ответила. Да я даже сомневаюсь, что она меня поняла. Ну, рассчитывать на это было бы глупо. Эта мурчащая тварюга лишь мяукнула, ткнулась носом в ладонь и ушла, виляя хвостом. Ну вот, бросила меня. Я проводила её равнодушным взглядом, поднимаясь на ноги. — И почему так трудно жить? — задала вопрос в пустоту, ощущая дрожь по телу, еле слышимый стук сердца и привычное опустошение. Достала телефон, нажала на кнопку разблокировки, и на экране высветилось время: «11:42». И надо ж было такому случиться, что в этот момент кто-то мне позвонил. Впрочем, почему кто-то… Это Рен, чего и следовало ожидать. Я не спешила брать трубку. Хватит, достало всё. И он в первую очередь. Откуда он взялся, такой назойливый?! Но слушать, как телефон надрывается от звонка, не было приятно, поэтому всё-таки я взяла трубку. — Слушаю. — Приветик, Несс! Я не ответила. Жизнерадостный, бодрый тон сейчас раздражал и действовал на нервы. Желания общаться не было, ни малейшего. Просто хотелось, чтобы он оставил меня в покое, но в то же время я понимала, что, возможно, буду скучать. Он надоел мне — и я люблю его, я хочу покоя — и я хочу к нему. — Эй? Ты чего молчишь? — Задумалась. — Всё в порядке? — осторожно, будто я сейчас гаркну. Я усмехнулась. — Да, в аб-со-лют-ном. — Что-то не верю я тебе… Ты где? Скажи мне, я приеду. — Не вздумай, Рен. Просто оставь меня в покое, чёрт тебя подери. Наступила тишина. Полная, расслабляющая, любимая и родная. Тишина и спокойствие. Как же я по ним соскучилась, как же мне этого не хватало. Так хотелось вернуться в свой кокон, вновь построить разрушенные стены и не пускать никого сквозь них. Не из-за страха, что мне могут причинить боль, а просто так удобнее… — Повтори, что ты сказала. — Оставь. Меня. В покое. Пожалуйста. — Я правильно понял, ты хочешь, чтобы я ушёл из твоей жизни? — Да, — выдохнула, сжимая в руке телефон. — Я устала. …Может, я социопат? Нет, не так. Социофоб? Вот это уже возможно. А впрочем, нет смысла вешать на себя ярлыки. Я просто человек, просто одиночка навсегда, просто маньячина, вот и всё. Спасение есть только в ноже, он-то никогда не попытается тебя сломать. — Хорошо, Несс, — тихий шёпот, но пугающий тон, — как пожелаешь. Я больше не буду тебе надоедать, — несколько зло. — Желаю счастья. Вздох. И гудки. Бесчисленное количество коротких монотонных гудков, которые ещё эхом отдают в ухе и, наконец, заканчиваются. Он действительно меня бросает? А ведь мог бы и остаться, если любит. Нет, Несса, не мог бы. Время вышло, терпение закончилось. Видимо, достаточно ты ему потрепала мозги за эти полтора месяца. Вроде бы так мало времени прошло, но так много событий случилось. Из них хорошее только одно: я научилась готовить и готова ко взрослой жизни. У меня есть Клима, и она всегда будет со мной, что бы ни случилось. А какой-то парень, которого я знаю всего лишь полтора месяца, мне вовсе и не нужен. Не до отношений мне сейчас, Рен, не до отношений, милый…