Темное счастье

Дальнейшее Дани помнил некими урывками — наверное, оттого, что южный коньяк оказался штукой на редкость забористой. Особенно, если пить стаканами. Например, он весьма четко помнил, как Рё, мерцая проявленными родовыми татуировками, рычал что-то про "бледную длань древних владычиц" и честь клана Северного волка. Далее в Даниных воспоминаниях следовал провал, в глубине которого Торвальд, младший и очень наглый муж Никрама, гневно вопрошал: "Почему бы благородному лорду и не разнести сей гнусный вертеп, ежели благородный лорд, допустим, того возжелает?" Следующим внятным видением был сам Никрам, стоящий на псевдоготическом шпиле "гнусного вертепа". Никрам зловеще гоготал, раскинув руки, Рё, стоящий на выступе рядом, не менее зловеще ухмылялся, Дани прижимал руки к сердцу, восхищаясь романтическим видом любимого, а изумительно пьяный Торвальд пытался взять Дани за грудки и что-то сказать: "П-поч-чему бы… почему бы благородному лорду!.." Вокруг завивались смерчи Хаоса и огромные, шипастые щупальца Тьмы. В щелях, каким-то образом покрывших стены вертепа, шевелились жирные лианы. Где-то снизу бегали полуодетые служители и волновалась охрана. Впрочем, это видение было настолько безумным, что вряд ли могло быть истинным. Право слово, подлые держатели вертепа явно что-то подмешали в коньяк. Допустим, грибы. — Бедняжечка, вы же совсем голенький, вы же весь дрожите, — говорил Дани в следующем эпизоде и пытался прикрыть своей курткой очаровательную попку того самого юноши, что встретил его на входе в злосчастный клуб удовольствий. Теперь бедняжка метался почему-то по улице. Потом они снова сидели вчетвером — уже в другом заведении, оформленном, кстати, в аутентично урукхском стиле. Ну, не совсем сидели, и не совсем вчетвером: Торвальд богатырски храпел на коленях Никрама. Перед тем, как пасть смертью храбрых в борьбе с алкоголем, он заявил Никраму: "Не страшитесь, мой господин, я буду охранять вашу честь подобно псу сторожевому". После чего он завернулся в скатерть, назвав ее "попоной боевого ящера", пробормотал: "почему бы благородному лорду и не вздремнуть в суровом походе", и заснул. — Какой прелестный, дивно воспитанный юноша, — заметил Рё. Никрам с ухмылкой потрепал Торвальда по волосам: — Подобен нам в юности. — Думал я, что не рожает уже подобных земля южная, — ответил Рё. — Что ж, за неизменную щедрость земли южной, — сказал Никрам, приподнимая пузатую кружку. Дани отхлебнул из своего и обнаружил там вместо урукхча яблочный сок. — Удивительно, — пробормотал он и посмотрел на Рё. — Что вы, дорогой? — невинно улыбнулся ему тот. — Удивительно, как урукхч превращается в яблочный сок, — сказал Дани. — Поразительно, — согласился с ним Рё и потрепал по волосам — тем же жестом, что недавно Никрам ласкал спящего Торвальда. Тут Дани смутно припомнил, что пьет сок уже довольно давно — наверное, именно этим и объясняется некоторое прояснение его восприятия. — Стоит ли ограничивать достойного юношу, столь стремящегося расширить горизонты своего сознания? — зевнул Никрам. — Стоит ли заглядывать за сии горизонты? — так же лениво ответил Рё. Дани хотел было обидеться на эдакое самоуправство любимого, но внезапно заметил, что сами они тоже пьют отнюдь не урукхч из своих пузатых кружек. А вовсе даже кофе. То есть, ничего страшного, можно и простить милого Рё, столь деликатно позаботившегося о его здоровье. — А давайте споем хором, господа! — предложил он, изрядно оживившись. — Спойте нам, дорогой Даничка, — улыбнулся Рё, обнимая его за плечи. И Дани с готовностью затянул очень грустную песню про мороз и замерзающего насмерть влюбленного юношу. — Душераздирающая история, — сказал Никрам. — Это же светлая песнь, не так ли? — Да, светлая северная, — улыбнулся Дани. — А кто переложил слова? — заинтересовался Рё. — Я сам, — слегка покраснел Дани. — Вам понравилось? Рё с Никрамом принялись уверять его, что очень понравилось, и хвалить "искусные аллитерации". Польщенный Дани прижался к плечу Рё. Потом Дани и Рё были уже вдвоем, и интерьер помещения, в котором они находились, терялся в сером тумане. — С раннего отрочества меня готовили к роли старшего мужа в высоком роду, и задери меня светлые… простите, Даничка… так вот, задери меня балроги, если я не был во всем лучшим. Любимым сыном своей матери и папочкиной гордостью. Блестящим кадетом, — говорил Рё, глядя в бокал с коньяком. — Никрам — мой троюродный брат, и я помню, какое удовольствие мне доставлял тот факт, что меня ставили ему в пример. Я казался себе круче сына Бездны… малолетний недоумок. Со своей первой женой я познакомился в военной академии — и до сих пор помню свою первую мысль. "Род Гхорасс не менее знатен, чем мой", — подумал я тогда, и уверен, что она подумала о том же. Потом мы полюбили друг друга, и наши равно знатные рода, — он усмехнулся, — поспешили увековечить эту юношескую любовь браком. Моей первой военной кампанией был Аранский конфликт, для нашей армии ставший победоносным, а для меня — очередным доказательством собственной исключительности. И знаком расположения богов. — Вы воевали на настоящей войне… — прошептал Дани. — И убивал пламенных, — сказал Рё. — И вас тоже могли убить! — К сожалению, не убили… Когда Бездна пала на наши земли, мой выводок только вылупился. Из теплых пушистых шариков они стали крошечными пушистыми малышами. И уже пищали свои первые слова. Сильный выводок, девочка и два мальчика — и в числе, и в Силе мои дети были так же безупречны, как я сам. — Рё… — Дани сжал его руку, заглядывая в подозрительно заблестевшие глаза. — Бездна разрушила многое — дома, дороги, шахты, производства — и чернь… я имею в виду наш народ, Даничка, но в то время я едва ли считал их людьми… Так вот, наш народ, всегда такой покорный, вдруг взволновался. Эти жалкие существа, чьим предназначением было служить нам от рождения до смерти, чья жизнь, казалось, принадлежала нам без остатка — они осмелились усомниться и ослушаться. Посмели бежать из-под нашей руки. "Идите и усмирите", — сказали нам старшие рода, и мы повернули оружие против наших людей — оружие, призванное их защищать. — Как же так… — Дани ощутил глухую боль в груди. — Поверьте, я не усомнился ни на мгновение. Конечно, мы не собирались убивать. Припугнуть, казнить зачинщиков… Казнь — это же не убийство, не так ли? — Не так, — всхлипнул Дани. — Но зачинщиков не было, они просто все убегали от нас. Убегали, потеряв последний страх и разум, убегали, напарываясь на проклятия, призванные отпугнуть и остановить. И погибали. Я помню… помню, как выводок, едва ли старше моего, понесся под мою Стену Ужаса — проклятия, к которому бы в обычное время и взрослый не приблизился бы и на километр. Боевые проклятия не предназначены для сворачивания, они предназначены убивать. Но я попытался… попытался свернуть, отвести… и оно задело других. Пять человек, среди них двое детей. Отец убитого мною ребенка взял его на руки и прижал к груди. "За что? — спросил он, глядя на меня. — За что, господин?" За что? Ни за что, просто потому, что я тупой ублюдок благородных кровей со множеством поколений таких же ублюдочных благородных предков, не считающих тебя за человека, вот за что я убил твоего ребенка. Так я мог бы ответить тогда, но я молчал, оцепенев, так же, как молчу эти пятнадцать лет в своих снах, когда он снова спрашивает меня — за что? За что, господин? Я не скастовал более ни одного проклятия тогда, и так же бездеятельны были мои товарищи. Мы просто смотрели, как наш народ уходит, не смея никого остановить. Вы плачете, Даничка? Вы, должно быть, думали, что любите человека, а оказалось, что вашу любовь украла тварь, — Рё залпом выпил свой коньяк. — Вторая волна падения Бездны накрыла нас, когда я возвращался домой — и я почувствовал, как угасли души моих детей. Ведь я… оставил их… с гувернерами… Ведь мне надо было исполнить свой долг, надо было убить чужих детей и родителей, и потому я оставил их. Я подъехал к дому и обнаружил развалины. Я раскатывал камни голыми руками, когда Сила покинула меня, и обдирал их в кровь, не чувствуя боли. Я раскопал трупы моих детей и смог прижать их маленькие изуродованные тела к груди, так же, как прижимал их тот… Только я не мог спросить — за что — я смотрел в небо и молчал, ведь я знал — за что, и я провел с ними всю ночь, а наутро пришла моя жена. Ведь она тоже была далеко, когда они погибли, тоже была занята. "Ты не уберег выводок", — сказала она, и я ответил: "Да", — Рё раздавил пустой стакан в кулаке. — "Что ж, ты все равно останешься моим старшим мужем", — сказала она, и я ответил: "Нет". Я встал и заклятием рассек себе вены. Моя кровь текла на окоченевшие ручки моих детей, и в смерти они тянули их ко мне, как недавно тянули живые и пищали: "Папочка, папочка", но теперь моя кровь испепеляла их, и я говорил слова отречения от рода. "Остановись, Ршейр", — сказала она, но я провел ритуал до конца, и Сила рода покинула меня, а я попятился, сжимая боевой амулет, чтобы она не приблизилась ко мне. Впрочем, она и не попыталась. Это было ровно пятнадцать лет назад, — Рё замолчал, глядя в пустоту. — И что же было дальше? — спросил Дани сдавленным от слез голосом. — Я стал безродным, — Рё пожал плечами. — Спустился в город и сел на первый попавшийся поезд. Он шел в столицу. Я не помню, сколько дней. В столице было много беженцев с Юга. Я увидел, что чужие заботились и помогали нашим людям, как должны были бы мы. Я долго стоял и смотрел на один из таких пунктов помощи, а потом снял все деньги со своего личного счета — их было немного, ведь большую часть моего состояния составляли родовые паи, более не принадлежавшие мне… да и не имевшие уже особой цены… Деньги взял Ясси тор Ллоссарх… тогда он еще не был высокородным, он взял их и сказал, что нужны не только деньги, нужнее всего люди. И я остался там волонтером, жил в бараке при вокзале и получал тридцать золотых в месяц на карманные расходы. На еду хватало, — Рё усмехнулся, — а больше мне ничего было не надо. Низкородные беженцы все еще видели во мне лорда, хоть я и был уже никем, и хорошо меня слушались. По выходным я таскался по самым дешевым грибным притонам, мне никогда не приходилось покупать дозу — ведь я был симпатичным, безродным и доступным. И хотел забыться. Там я познакомился со своей второй женой. Она была нежной, тонкой и умной. А еще она была грибной наркоманкой. Мы никогда не жили, как муж и жена, но мы могли говорить целыми ночами — я даже не помню, о чем — может, о поэзии, может, о жизни. Она была моей ровесницей, но мне казалась ребенком, слишком умным, заблудившимся ребенком, и я сам не заметил, как начал относиться к ней, как к дочери. Нас заставили пожениться ее родичи — она была двоюродной сестрой Эйлины, и род моего отца был отдаленно связан с родом ур'Шарг по крови — почему-то они надеялись, что я смогу ее вытащить из всего этого. Но я, разумеется, не смог. Она тоже умерла. А я остался служить сначала ее роду, а потом и Империи, надеясь хоть так принести пользу. Вот и вся отвратная история моей жизни, Даничка, простите, что втянул вас во все это, — Рё посмотрел на Дани, и его губы снова искривила неживая усмешка. — Как видите, правы были все те, кто советовал вам держаться от меня подальше. — Нет, — шепотом воскликнул Дани и попытался расцепить его стиснутые в замок руки, — нет, не правы, не правы!