Темное счастье

С утра Дани еле разлепил глаза: что-то налипло на его ресницы. "Высохшие слезы, — подумал он, ощущая того рода прозрачный надрыв в душе, который приходит после художественного катарсиса. — Неужели я ходил вчера в театр?" Он перевернулся, грохнулся с кровати, продрал один глаз — и в тот же миг возвышенный пост-катарсис в его душе сменился раскалывающейся головой, дрожью конечностей, гнусным бурлением в животе и отвратным вкусом во рту. — Боги, — прохрипел Дани, постепенно вспоминая вчерашнее, — боги, да чтоб я еще раз!.. Он попробовал подняться, пошатнулся и на четвереньках пополз в сторону смутно виднеющейся двери. Оставалось только надеяться, что туалет близко… И что никто его не увидит в этом состоянии. — Даничка, миленький, как же вы так! — Дани уткнулся в чьи-то домашние туфли, украшенные бархатными бантиками, и поднял голову, щуря один глаз. — Боги, да что же с вами сотворил этот изверг! Дани застонал: над ним, прижимая руку к щеке, стоял Мурсик. В другой руке он держал серебряный поднос. — Поднимайтесь же, поднимайтесь же, миленький! — Мурсик метнулся к ближайшему пуфику, поставил на него поднос, а потом бросился к Дани и принялся его поднимать. — Как же вы это терпите, милый Даничка! Нет-нет, я обязательно попрошу матушку поговорить с Ршейром, это уже совсем никуда не годится! — Не надо, — прохрипел Дани, у которого от его щебета голова начала раскалываться еще больше. Хотя, казалось бы — куда больше. Нет предела страданиям. — Надо! — с неожиданной суровостью отрезал Мурсик. — Туалет… — страдальчески простонал Дани и закрыл глаз. Добрый Мурсик под руку отвел его в ванную. Если б еще не щебетал при этом — вообще б цены мужчине не было. Впрочем, взглянув в зеркало, Дани мгновенно осознал причину Мурсиковых причитаний: под так и не открывшимся Даниным глазом расплывался здоровенный, на пол-лица синяк. Сам глаз запекся кровью. — Выпейте, Даничка, очень полезный для головки отвар, — Мурсик сунул ему в руки большую чашку. Отвар оказался действительно очень полезным: треск в голове и ноющая боль под глазом слегка подутихли, бурление в животе подуспокоилось. Кроме того, в Данином мозгу вспыхнуло воспоминание о полученном синяке: вот Дани хочет продемонстрировать народный кантионский танец, пытается зачем-то вскочить для этого на стол, спотыкается о скамейку и с размаху врезается в шипастый угол стола. Прямо глазом. После этого Данина память померкла. Дани с ужасом попытался вглядеться — сохранился ли глаз, но за опухолью и кровью ничего не смог понять. — Ужас, ужас! — Мурсик заломил руки. — Скоро новый вырастет, — в ванную зашел Рё, выглядевший так, словно и не пил всю ночь: со свежим цветом лица, одетый по-домашнему слегка небрежно, но при этом имеющий вид, будто собрался на фотосессию "Представитель высших слоев общества в непринужденной атмосфере". Мурсик таращился на Рё с выражением немого ужаса на хорошеньком личике. — Рё… я выбил себе глаз? — выдохнул Дани. — Да, Даничка, простите, я не доглядел, — Рё, осторожно прикасаясь к Даниным скулам, вгляделся в его лицо. Пальцы у Рё были прохладные и твердые, и от его прикосновений боль немного уменьшилась. — Я вижу, компресс уже рассосался, — он достал из кармана лечебный амулет, похожий на бандитскую повязку. — Доктор сказал, что восстановление займет около месяца. Дани вздохнул, готовый расплакаться от собственной неловкости и злосчастия. И почему с ним вечно такое приключается! С одноглазой повязкой Данино отражение неожиданно приобрело вид лихой и придурковатый: наверное, дело было в том, что на ней был вышит веселый серебристый котик. Сама повязка была, разумеется, черной и бархатной. — Вы очень милый, Даничка, — Рё стиснул его за плечи и улыбнулся, глядя в зеркало. — И такой трогательный. — Вы полагаете? — с самым несчастным видом спросил Дани. От повязки распространялся приятный холод. — Да, — Рё поцеловал его в затылок. Дани захотелось спросить у него: не привиделся ли ему тот кошмарный разговор о прошлом Рё? И что случилось с вертепом отвратного разврата, ведь те лианы в его стенах не могли быть настоящими?! Но при Мурсике такие деликатные темы поднимать было неловко. — Хм, если позволите, — пробормотал он, — я бы хотел справить некоторую нужду… — Конечно, Даничка, — сказал Рё, а Мурсик залился краской и молча выскочил за дверь. — Как вы себя чувствуете, Дани, в силах спуститься на завтрак или предпочтете в наших комнатах? — Рё поднялся ему навстречу, когда Дани, умытый и с начищенными зубами (хоть и по-прежнему одноглазый), вышел в гостиную. Дани представил себе множество шепотков, бесцеремонных замечаний, сочувствующих и любопытствующих взглядов — и зябко передернул плечами. — Лучше я поем здесь, дорогой Рё. Рё взял его за руку и подвел к кушетке, словно какого-то калеку. Впрочем, Дани и был редкостным калекой. Это же надо! Упасть глазом! И выбить его! Кому бы рассказать — не поверят, что существуют настолько бездарные люди. Причем взрослые. Дани шмыгнул носом. Рё положил ему на колени черный пушистый плед и куда-то ушел, причем, когда он открыл дверь в коридор, оттуда донеслись испуганные возгласы, а потом — дробный топот множества ног. Дани нахохлился и подобрал ноги — хотелось вообще свернуться калачиком, укутавшись в кокон. Без глаза, только с подавленной болью на его месте, жизнь казалась мрачной и безнадежной… Он внезапно вспомнил рассказ Рё об убийстве, смерти детей и уходе из рода. Боги! Вот это был кошмар! А он тут расклеился из-за маленькой травмы. Рядом на журнальном столике лежали свежие газеты, и Дани с опаской в них заглянул. В памяти всплыл эпизод с покрытым трещинами борделем и шевелящимися лианами… Но, на удивление, разнесенный бордель нигде не упоминался. Может, это все было мороком, ложной памятью? Только в "Лугбуржском обозревателе", в отделе светской хроники была заметка: "Лорд Никрам, глава Древнейшего и Благороднейшего рода Рхасс, изволил этой ночью посетить Лунный Квартал. И остался крайне недоволен увиденным. "Позорный вертеп. Стереть его с лица земли — вот деяние, достойное благородного мужа", — сообщил нашему корреспонденту лорд Никрам. А сопровождающий его младший муж прибавил: "Пшел вон, смерд. Я хотел сказать, достопочтенный. Достопочтенный смерд, да". После этого наш корреспондент не осмелился продолжать интервью". Все это, признаться, наводило на размышления… Вернулся Рё с большим подносом, заставленным чашками, тарелками и вазочками. — Поешьте, Даничка, — улыбнулся он, поставив поднос, — и жизнь заиграет новыми красками. — Спасибо, дорогой Рё, — Дани без всякого аппетита укусил кремовую булочку, украшенную глазурным паучком. Впрочем, после первого укуса аппетит пришел, и преизрядный — Дани сам не заметил, как смел весь поднос. И булочки, и рогалики, и тосты с беконом, и тосты с вареньем, и маринованный горошек, и бобы с яичницей, и чай, и клубнику, и кофе со взбитыми сливками… — А вы, дорогой Рё, вы разве не голодны? — спросил он, догрызая последнее яблоко. За все это время Рё выпил только маленькую чашку крепко заваренного кофе. — Я уже завтракал, — улыбнулся Рё и поставил давно пустую чашку на стол. Дани, почувствовав, что надвигается некий Важный Разговор, в волнении отложил огрызок. Потом смутился и зачем-то съел его. — Вам принести еще еды, Даничка? — приподнял бровь Рё. — Нет-нет, я совершеннейшим образом объелся! — уверил его Дани, прижимая ладони к сердцу. — Отрадно слышать, дорогой, — Рё встал со своего кресла и пересел на Данину кушетку. — Послушайте… Он замолчал и молчал так долго, что Дани не вытерпел и воскликнул: — Конечно же, я вас прощаю! Рё еле заметно вздрогнул и распахнул глаза. А потом осторожно спросил: — Все-все прощаете, Даничка, или только что-нибудь одно? — Ну, вашу бессовестную ложь о делах прощаю, — несколько смутился Дани. — И то, что вы хотели меня прогнать, когда увидели в том… вертепе. Хотя я, признаться, чуть не расплакался в тот момент от обиды! Рё, слушая его, страдальчески свел брови — такие красивые, словно нарисованные рукой искусного мастера — и Дани пальцем попытался их разгладить. Рё поймал его руку и прижал к своей щеке: — Простите, Даничка. Простите мою ложь и грубость. Дани, осторожно повернувшись здоровой стороной лица, поцеловал его в губы. Рё на мгновение замер, обнимая его, а потом отстранился: — Мне сказали, что вам делал предложение представитель рода ур'Фаркас? — Какое предложение? — удивился Дани. — Очень выгодное предложение, — Рё слегка улыбнулся. — Работа в их лабораториях. — Ах, вы о визитке того фармацевта! — вспомнил Дани. — Поверьте, он сам мне засунул ее в карман, я и не собирался покидать наш милый Ктулхоплюйск! — Поверьте, Даничка, мне никогда не пришло бы в голову обыскивать ваши карманы, — несколько сухо заметил Рё. — Простите, — Дани покраснел, осознав, как оскорбительно звучали его слова. — Мне доложили обо всех подробностях многочисленные свидетели вашего разговора, — усмехнулся Рё и снова взял его за руку: — Но почему, Дани? Ктулхоплюйск — милое местечко для отдыха в романтической северной глуши, но жить там постоянно? Это место станет могилой вашего таланта. — Но ведь там живете вы, — несколько растерялся Дани. — Или… или вы решили со мной расстаться?.. — Конечно же нет! — воскликнул Рё и внезапно совершил нечто… Нечто! А именно: встал перед Дани на одно колено. — Я готов быть у ваших ног столько, сколько вы позволите, Даничка. У Дани из головы вылетели все слова. — Спасибо, — выдавил он. — Встаньте, Рё, милый, прошу вас! Рё встал и с улыбкой потрепал его по волосам. — Берлога в Ктулхоплюйске — лишь берлога на время отпуска. Если вы того пожелаете, мы могли бы жить и в Луг-Бурзе. И даже в Кордалионе. "И на улицах лишь ветер, черный дождь и красный месяц, что над шпилями немыми. Кордалиона!" — вспомнил Дани слова популярной песенки из очередного темного сериала. — Я бы хотел закончить проекты в Ктулхоплюйске, это до весны. А потом можно и в Луг-Бурз. Или даже в Кордалион, — прошептал он.