Темное счастье

Кровь, кишки, куча культистов за гранью истерики и гигантская руна, процентов на восемьдесят поглощенная двумя людьми. Одна из этих двоих полоснула по Лэйме взглядом, залитым ненавистью, словно расплавленным серебром. И Лэйме едва не задохнулся. Нет, конечно, Эша всегда на него смотрела примерно так, но теперь ее ненависть пробивала не только эмпатические щиты, но и магические. Стэрхес рядом тоже дернулся — судя по всему, досталось рикошетом. — Я бы на вашем месте поднял оборону, высокородный Стэрхес, — сквозь улыбку процедил Лэйме. — Сейчас рванет. — Оборону? — Стэрхес несколько растерянно на него обернулся. — Ах, вы об этом… Не беспокойтесь, она удержит Силу. В конце концов, это едва ли три четверти ее прежней. Вы заметили, она ведь и своему низкородному напарнику скинула ровно столько, сколько он был способен принять. В голосе Стэрхеса звучало какое-то тоскливое восхищение, и Лэйме снова вспомнил Аранский конфликт. И разрушенные управляющие плетения роботов. Должно быть, не все в роду Ллоссарх одобряли Эшино изгнание. Княжеские гвардейцы принялись упаковывать культистов, а безопасники двинулись к алтарю. Сохраняя при этом боевое построение. Лэйме, мгновение поколебавшись (не спровоцирует ли его присутствие изгнанницу), все же присоединился к ним. Тем временем Эша нашла какие-то окровавленные тряпки и, отдав пиджак своему хаоситу, принялась невозмутимо в них облачаться. Лэйме отвел глаза. Все же темные женщины поразительно бесстыжи. Стэрхес со Шмулем переглянулись, останавливаясь рядом. — Не соизволите ли пройти с нами, достопочтенные? — Шмуль прижал руку к груди, мгновенно преобразившись — из жуликоватого хулигана в юного офицера высокого рода. Даже ядовито-зеленая рубашка в фиолетовых грибочках удивительно вписалась в образ. — Небольшая формальность, снятие показаний. Эша поставила ногу на чью-то отрезанную голову. Поза ее дышала того рода расслабленностью, что легче всего перетекала в боевую стойку. — Разумеется, благородные господа, — внезапно заявил хаосит. — У меня руки горят от жажды подать требование виры роду Гроасс! — Беспримерная гражданская сознательность и стремление к сотрудничеству, господин Герхард, — заулыбался Шмуль. — Пройдемте тогда в отделение, достопочтенные, надо будет заполнить несколько форм. Эша посмотрела на Шмуля с явственным отвращением, и поза ее неуловимо переменилась: очевидно, бюрократические перспективы начисто отбивали у нее желание подраться. Как и у большинства военных. И Лэйме мягко отступил назад — дальнейшее действо не требовало его активного участия. Разве что ненавязчивого легального присмотра. *** Эша посмотрела в больничное окно. Там пышным фиолетовым цветом распускался сад. И раздавалось искусственное птичье чириканье. Глупо делать запись южных райских соловейчиков и крутить ее там, где они никогда не водились. Местные птицы поют не так роскошно, зато, как сказал бы Фори, аутентично. — Он будет говорить? — спросила она. Адская смесь из заклятий немоты и уз подчинения, которую наложили на Мури перед тем, как заслать ей вторым мужем, почти лишила его возможности говорить. И наверняка терзала все эти два года. Боги, и почему ей ни разу не пришло в голову изучить "следы укуса страшной твари рататуйса"? Сколь многих неприятностей можно было бы избежать, прояви она в свое время хотя бы подобие супружеского внимания. — Будет, но, скорее всего, недолго, — врач пожал плечами. — Объяснитесь, — прищурилась Эша. — Кажется, недавно вы говорили, что он идет на поправку. — Физически, — врач снова пожал плечами. — Помилуйте, достопочтенная, мужчина на грани отверженности, долго ли он протянет? — Проклятье, — Эша в раздражении сломала карандаш. — Демоновы культисты! Разумеется, редкий мужчина выдержит подобное давление на психику — вынужденная двойная жизнь, немота, заклятья подчинения. А уж если этот мужчина обладает такой тонкой эмпатической конституцией, как Мури… — Вы его жалеете? — врач заглянул ей в лицо. — После того, как он предал вас в руки врагов? Надо же… как повезло мужчине. Может, и не станет отверженным. — Кто сказал вам про предательство в руки врагов? — Эша встала. — Все в городе… Да он и сам сказал. Неудивительно, что Кхури с Фори навестили Мури за эти три дня лишь раз. И что сегодня они под разными предлогами увильнули от посещения. Эша оперлась на стол и наклонилась, смотря доктору в глаза: — Надеюсь, вы понимаете, достопочтенный, что с вами поделились… болезненным переживанием вашего пациента, совершенно не совпадающим с реальным положением дел? Доктор слегка побледнел: — Да… разумеется, достопочтенная. — Все было не так, — Эша значительно пошевелила бровями. — Вам можно доверить тайну? — Я сохраню ее, будьте уверены, — прошептал доктор. — Сохраню, как… как… — Могила? — Ну, не в прямом смысле… Эша усмехнулась: — Сектанты-хаосопоклонники хотели использовать моего мужа против меня, здесь правы те, кто распространяет эти слухи. Но Мури… несмотря на присущую его полу слабость, он смог преодолеть их заклятья. Смог сделать те два шага, что спасли не только мою жизнь, но и жизни множества людей… — она таинственно понизила голос. — Вы ведь слышали, что хаосопоклонники собирались устроить массовое жертвоприношение? Доктор закивал, слегка краснея, и, глядя на него, Эша почувствовала уверенность, что все, ею рассказанное, к вечеру станет известно половине города. Поза Мури являла собой пример крайнего благонравия: руки поверх одеяла, взгляд прямо перед собой. Он вздрогнул и зажмурился, когда Эша с доктором зашли в палату. Двое других пациентов перестали болтать и хихикать на своих кроватях и жадно вылупились. Эша взяла притулившийся у входа складной стул и с лязгом его разложила. Мури снова вздрогнул, но глаз не открыл. Она села у его кровати. Сейчас надо было сказать что-нибудь теплое и поддерживающее. Что-нибудь, что уверило бы впавшего в депрессию мужчину в ее супружеской любви и заботе. Проблема была в том — и Эша прекрасно ее осознавала — что она была неспособна на выражение искренней теплоты. Она знала красивые и жаркие слова страсти, знала изысканные слова любви, способные польстить почти любому мужчине. Но не способные обмануть такого чувствительного эмпата, как Мури. — Не хочешь поприветствовать жену, дорогой супруг? — она взяла его за запястье. — Прости меня, дорогая супруга, — прошептал Мури, не открывая глаз. Его ладонь безвольно лежала в ее руке. — Прощаю, дорогой, — она приподняла губы в улыбке и поднесла к ним его ладонь. Мури распахнул глаза. — Есть много добродетелей, — сказала Эша, — и некоторые из них грохочут подобно горной лавине — такие, как отвага воина. Иные же тихи и пребывают в бесконечном терпении и послушании. Их так легко не заметить — если не помнить, что терпение есть та плодородная земля, на которой произрастает всякая добродетель. Ты послушался моего приказа, Мури, когда весь мир был против меня — и твое послушание помогло мне развернуть мир в свою сторону. Спасибо. Она встала и обвела взглядом благодарную публику. Пациенты и доктор таращились на нее с открытыми ртами. На глазах Мури блестели слезы. — Поправляйся, Мури, завтра я заберу тебя домой, — она снова улыбнулась. А потом ей в голову пришла отличная идея, как его подбодрить: — Фори устроил там весьма… аутентичный палисадник. И Мури улыбнулся: — Форичек? Он же безрукий! — Поэтому мы тебя и ждем, — подмигнула ему Эша.