"Сарабанда сломленной души"

Любовь причиняет боль, любовь истекает кровью, Любовь повергает меня на колени. Любовь живет, любовь умирает, В этом нет ничего удивительного... Любовь просит, любовь оправдывает, Это то, что мне нужно. Когда мы вместе, ты со мной или в других мирах? Затрагиваю ли я твои чувства, или ты зациклен на себе? Когда проснёшься, ты уйдешь? Это не может быть любовью, если ты разбрасываешься ею... "Def Leppard – Love Bites"       В голове словно что-то щелкнуло: маленький рычажок, отключающий связь с реальностью и переносящий в пустое, безжизненное пространство. Перед глазами замелькали картинки — образы мужчин, стоящих рядом друг с другом. Близко. Слишком близко, чтобы посчитать это простым общением или случайностью.       Их руки почти соприкасаются, а губы что-то произносят. Но Антон не может расслышать, в ушах нарастает невообразимый гул, мешающий воспринимать действительность такой, какая она на самом деле. Сейчас только одно волновало мужчину — Мартен снова с этим норвежцем. Опять он рядом.       И, вроде, так не должно быть, ведь все кончено и возврата нет… Невозможно, но сцена перед глазами: губы, взгляды, сплетение рук. Француз ответит. Нет никаких сомнений. Он уйдет к этому человеку, уйдет, не моргнув глазом, стоит лишь дать надежду. Слишком хорошо Шипулин понимал француза, может, даже слишком хорошо, чтобы попытаться что-то сделать. В груди все рвалось на части от острого желания оборвать эту связь между Мартеном и норвежцем, заставить их больше никогда не общаться, даже не смотреть друг на друга! Но разве он может? Разве это будет честно по отношению к Фуркаду? Ведь сердцу не прикажешь, и если у Антона не получилось за столько времени завоевать хоть маленькую частичку души этого человека, то и надежды никакой быть не может.       Пусть его собственное сердце умрет, перестанет биться в тот момент, как эти двое вновь появятся рядом, и придется стойко перенести всю эту боль, но ведь так лучше, верно? Для всех. И для него, Антона, в том числе. Лучше уж сразу оборвать все, чтобы потом не было еще мучительнее, еще тяжелее, еще ненавистнее. Что теперь делать? Как быть, если он уже вырвал свое сердце из груди, отдав этому человеку? Оно ведь живое. Оно бьется только когда рядом с ним, когда слышит его дыхание, ощущает прикосновения, ощущает низкие вибрации любимого голоса. Если лишить его этой маленькой жизни, сосредоточенной во всего лишь одном человеке, то куда идти? О чем думать?       Антон потеряет его. Но он не может потерять его — это будет последним шагом в пропасть, началом долгого и одинокого падения в пустоту. Разве сможет он и дальше дышать, если Мартен сейчас уйдет? Он слишком глубоко вошел в сознание, став с ним одним целым, без которого уже не сможет жить — только существовать. Уйдя, француз заберет с собой его дыхание.       Беспомощно оглядываясь по сторонам, Шипулин отступил на несколько шагов, вновь скрываясь за углом здания, где его не увидят. Перед глазами поплыл мутный, серый туман, застилающий мир тонкой пеленой, не дающий увидеть выход из этого проклятого переулка. Антон хотел просто уйти, убежать от этой странно ноющей боли в груди. Выбросить из головы все, что видел, и забыть. Забыть, словно страшный сон! Сможет ли после такого?       Значит, все вот так и закончится? Мартен просто больше не придет к нему, не захочет? Было больно осознавать свою беспомощность. Но ведь Шипулин все знал наперед: этот француз никогда ему не принадлежал, никогда ничего не обещал и не говорил. Он просто был его игрушкой... Да, россиянин прекрасно знал о своей роли в этой сцене — жестокой, убивающей раз за разом, но такой желанной, такой ожидаемой, что теперь невозможно было представить себе, как быть дальше! Ведь, пусть и по ночам, пусть на несколько часов, но Мартен был рядом. Можно было ощущать его поцелуи на шее, прикосновение прохладных пальцев к коже, чувствовать себя с ним одним целым и принадлежать только одному человеку. Ничего больше и не нужно было, только бы рядом. Дурь? Идиотизм? Нет, Антон просто знал, что не сможет по-другому, ведь его разумом полностью завладел Фуркад, не позволяя сделать ни шагу без него.       Боль. Только душевная боль могла причинить ему больше вреда, чем физическая. Все казалось таким незначительным по сравнению с одиночеством, что заставляло бояться того, что ожидает после окончания сезона. Ведь тогда они расстанутся. Мартен забудет о нем, вернувшись к своей привычной жизни. А что делать ему, привыкшему к контрасту холода и огня в глазах этого человека? Как все забыть и жить дальше? Как, если он с нетерпением ждет ночи, чтобы услышать такие знакомые шаги за дверью, чтобы в нерешительности замереть, увидев на пороге любовника. Ведь такие моменты, когда они еще не вместе, но достаточно близко, заставляли сердце бешено биться где-то в области горла, словно оно готово было выскочить наружу. Оно просто рвалось к нему, тянулось каждым сосудиком, каждой венкой, забывая иногда о том, что все чувства безответны.       А теперь… Больше не будет тихих шагов в ночи. Не будет колкого взгляда карих глаз, оценивающего с головы до ног, и этой довольной улыбки на любимых губах. Он не почувствует больше требовательных прикосновений рук, ласкающих его тело и заставляющих дрожать от невыносимого наслаждения, граничащего с болезненным желанием все закончить.       Неужели это действительно конец? Антон сильно сомневался, что Мартен придет к нему, если этот норвежец решил заполучить своего любовника обратно. И тогда уже «замена» в лице российского спортсмена больше не понадобится.       Глубоко вздохнув, Шипулин встряхнул головой и осмотрелся — на этой улице никого не было, пустынно, ветрено и холодно, прямо как сейчас в его душе. Усмехнувшись такому сравнению, мужчина отлепился от стены и направился вниз по улице, надеясь, что направление выбрал верное. Правда, в данный момент его особо не волновал вопрос о нужном пути к гостинице. В его голове вновь и вновь вставала картина — Мартен и его бывший парень. Как они смотрели друг на друга.       Сглотнув, Антон вдруг осознал, что на него француз никогда так не смотрел — нежно, мягко. Единственное, чего удостаивался россиянин — достаточно нежное отношение к телу, но не более того. Только физический контакт, которого сам же и добивался, которого всегда ждал, несмотря на опустошение, что тот приносил с собой.       Вот и сейчас — вроде, все именно так, как и должно быть: француз вернется к своему парню, простит его, оставив Антона, дав ему свободу и возможность дышать полной грудью. Дышать без боли, жить без него.       Но все это было не нужно. Шипулин всегда знал, что даже в самой ужасной ситуации, при любом раскладе, не оставил бы Мартена, не смог бы уйти от источника своей силы, своего желания. Только Фуркад был нужен ему, даже такой — жесткий, подчас невыносимо грубый, но такой любимый и… и… свой, что ли? Антон не смог бы подобрать подходящего слова для описания своей ненормальной привязанности к этому человеку. Просто знал, что если тот уйдет, то вместе с ним уйдет и смысл.       — Антон!       Тихий, но твердый голос заставил обернуться Шипулина. Удивленно глядя на то, как к нему подходит Мартен, россиянин поневоле залюбовался им — чисто выбритое лицо, легкая улыбка на губах, карие глаза — все в его виде говорило о том, что он счастлив. Значит, все верно — помирились, и сейчас его ожидает неприятная новость.        «Все кончено».       Он уже почти слышит эти слова, небрежно брошенные французом. А потом увидит, как по этой самой улице уходит его воздух, личный источник кислорода.       — Ты не придешь больше, да? — не хотел говорить, но губы сами произнесли жестокую фразу, разбивающую сознание, раскалывающие его, словно от резкого удара острого ножа.       Лучше сразу сделать себе больно, сразу убить всякую надежду, от которой только сильнее хотелось сдохнуть. Он выдержит. Он сможет. Главное — не смотреть в карие глаза, не пытаться уловить в них хоть намек на какое-либо чувство. Просто обреченно ждать ответа, внутренне сжавшись в комок, укрыться в своем маленьком мирке и не впускать в него больше никого.       — С чего ты это взял?       По голосу было понятно, что Мартен слегка удивлен, но опровергать не торопился. Просто стоял рядом. Антону стало интересно — смотрит ли он на него или на дома вокруг? И почему он один? Почему без Эмиля?       — Я видел тебя в переулке.       Шипулин поднял голову, недоуменно взирая на своего любовника. Видел? Но… Ему казалось, что эти двое были так увлечены друг другом, что плевать хотели на творящееся вокруг. Значит, видел и пошел за ним? Дурацкое чувство вспыхнуло в груди, которое, как ни старался его подавить Антон, никак не хотело уходить, разрастаясь все больше и больше.       — Я… не хотел мешать вам, — тихо произнес Шипулин, внимательно наблюдая за Мартеном. Тот слегка нахмурился, но губы тронула усмешка — та самая, которую мужчина столько раз видел — кривая, жесткая, но манящая.       — Это глупо, — выдохнул Фуркад, делая несколько шагов к нему. Быстро осмотревшись и оценив обстановку, он схватил Антона за рукав и потащил в сторону от улицы. Там, между двумя домами, был небольшой, темный и довольно узкий проход во двор. Кое-как протиснувшись между стен, они оказались в достаточно укромном уголке, куда выходило несколько окон, но ни одной двери. Своеобразный тупик, пустое место меж постройками, о котором все благополучно забыли при возведении жилых домов.       — Зачем ты притащил меня сюда? — удивился Антон, оглядываясь вокруг.       — Просто захотел, — легкое покачивание головой, чуть нервная улыбка, и вот он уже толкает мужчину назад, прижимая к стене. — Хочу тебя прямо сейчас!       — Что? Но…       Шипулин не договорил, его рот накрыла рука Мартена. Карие глаза сверкнули в полумраке этого «колодца», и вновь мелькнула такая знакомая уже ухмылка.       Другой рукой он быстро расстегнул «молнию» на куртке Антона и скользнул под рубашку. Холодные пальцы вызвали волну дрожи, пронесшуюся по всему телу. Уткнувшись носом в шею, Фуркад чуть прикусил нежную кожу. Антон закрыл глаза, полностью отдаваясь во власть этого человека — странного в своих желаниях и поступках, удивительного и жестокого одновременно. Только он мог вызвать такие противоречивые чувства, заставляя и наслаждаться прикосновениями, желая большего, сгорать от опаляющего дыхания, и сходить с ума от волнения.       — Доставь мне удовольствие, — прорычал Мартен, проводя языком по шее. Требовательный тон, которому невозможно не подчиниться, и Антон послушно, почти бессознательно тянется к штанам мужчины.       Расстегнув пуговицу на джинсах, а затем и молнию, он просунул руку внутрь, под тонкую ткань трусов, ощущая, как Мартен возбужден. Он хочет его. Несмотря на то, что еще минуту назад был с норвежцем? Ладно. К черту все вопросы! Он может и потом их задать, а сейчас…       — Давай, — прохрипел Фуркад, который медленно покрывал поцелуями шею Антона, спускаясь ниже. Он убрал ладонь с губ мужчины и теперь, оттягивая воротник рубашки, которая трещала по швам от такого обращения с собой, переместился к плечам.       Накрыв рукой возбужденный член Мартена, Антон провел по нему пальцами — от основания до головки, которая тут же дернулась, словно отзываясь на прикосновение. Облизав пересохшие губы, мужчина прикрыл глаза, погружаясь в вихрь собственных ощущений. Настойчивые поглаживания рук француза на груди, спине, плечах и собственные руки — одна на бедре любовника, с силой сжимающая ягодицу, а второй он обхватил возбужденный член и теперь неспешно поглаживал, то сжимая покрепче всей ладонью, то нежно обводя большим пальцем.       — Хватит, — отстранился Мартен, — теперь опускайся.       И вновь этот командный тон, вновь это унижение и полное подчинение. Антон спускается по стене вниз, его взгляд упирается в возбужденную плоть француза. Если бы тот сейчас мог видеть, то ужаснулся бы — глаза абсолютно пустые и бездушные, словно кукольные. Но Шипулин знает свое дело, он понимает, что не может и не хочет бросать его. Он сделает для этого человека все, что бы тот ни попросил. И что бы это ни было — приказ, просьба, мольба, — он выполнит без лишних слов. Потому что хочет, потому что любит, потому что так правильно — доставить любимому удовольствие. И сейчас именно тот момент — он должен показать, что лучше, что именно с ним, Антоном, он будет счастлив. Никто больше не сделает для него то, что может он.       Конечно, иногда возникают мысли, что это падение — низкое, предельное, что падать уже некуда, но потом он понимает, что самое важное — этот человек. Если Мартену хорошо, то и ему тоже, так ведь? — вот какие мысли постоянно крутились в голове мужчины. Вот только от подобных мыслей было очень больно и тяжело на душе. Но Антон сильный, и он сможет справиться со всем этим, а вот французу нужна его поддержка. Он никогда не скажет больше о своих чувствах, не затронет эту тему, которая чаще бесила любовника, чем вызывала ответные эмоции.       Антон подавил все чувства, что хотели вырваться наружу. Пусть хотелось убежать, улететь, исчезнуть, лишь бы не испытывать каждый раз эту опустошающую боль, что пожирала его изнутри, но он не делал этого.       Вот как сейчас — разве есть смысл во всем, что происходит в данный момент? И стоит ли его вообще искать? Только одно существовало для Антона — пронизывающий холод, ледяные пальцы француза, впившиеся в его плечи и призывающие не останавливаться. Тихий стон, пронесшийся по закоулку, эхом отражающийся от стен, проникающий в каждую щель, в каждый закуток этого места.       Обхватив ртом горячий член мужчины, Антон сначала взял его на всю длину, потом чуть отстранился и провел по головке языком, облизывая ее. Вновь тихое рычание, и рука любовника ложится на затылок, а бедра начинают двигаться навстречу его губам, вбиваясь в его рот, трахая так, как ему того хотелось. Антон не сопротивлялся, позволяя делать то, чего хотел этот человек. Мартен стонал, не замечая ничего, кроме удовольствия и сумасшедшего наслаждения. Взяв за волосы Шипулина, он сам начал насаживать его на свой член.       Разрядка близка. Осталось совсем чуть-чуть. Глаза француза закрыты, он не видит пустого взгляда Антона, цвет глаз которого стал из насыщенного серо-зеленого — мутным; не ощущает его боли, которая в душе полыхает, словно огромный пожар. Никакого удовольствия, лишь подчинение.       Больше не осталось сил, не осталось времени, и разрядка не заставляет себя ждать. Мартен кончает, сильно сжав волосы Антона, прикусывая губы от наслаждения. Громко простонав что-то, он отстраняется и облокачивается о стену, тяжело дыша. Руки и ноги дрожат, глаза закрыты, из груди с хрипами вырывается рваное дыхание.       Антон сглатывает все, смотря прямо перед собой, но ничего не видя, медленно вытирает губы и поднимается с колен. Цвет вновь возвращается в его глаза. Сломлен, но не до конца. Есть еще силы, и он сможет противостоять душевным травмам. Главное — чтобы его мужчина был счастлив. Чтобы он не уходил, а был рядом.       Усмехнувшись, Фуркад открывает глаза и окидывает любовника похотливым взглядом:       — А ты еще и охренительный минет делаешь! — заметил он. — Надо было раньше попробовать, а то я и не знал.       Подтянув штаны, он быстро застегивал молнию и пуговицу. Руки слегка тряслись, но уже не так заметно. Приведя себя в порядок, он шагнул к Антону, который так и стоял, наблюдая за ним и не делая попыток даже пошевелиться. Внутри была пустота, не позволяющая никаким эмоциям прорваться сквозь нее, словно черная дыра, засасывающая в себя любое проявление чувств. В голове ни единой мысли, абсолютно ничего, кроме образа кончающего француза.       Мартен не смотрел в его глаза, глядя на все еще голую грудь. Затем, покачав головой, начал сам застегивать верх рубашки, который чуть было не порвал, следом и куртку.       — Замерзнешь еще, — довольно произнес мужчина, — а ты мне здоровый нужен.       Конечно, а то же некого будет трахать, — пронеслось в голове у Шипулина. Моргнув, он медленно, но верно возвращался в реальность из глубокой бездны, в которую его загнал Фуркад. Появились и первые ощущения — холод. Он продрог до самых костей. А еще чувство неловкости и стыда — слишком вульгарным ему показалось такое поведение. Нет, одно дело, когда все происходит в постели, в гостинице, ну или еще где… но вот минет ему не приходилось делать ни разу. Это странно — вот так чувствовать француза. Как-то Мартен сильно напился и в порыве, которого потом и не помнил вовсе, сделал минет Антону. Такое бывало и раньше, но тот раз был просто великолепным, и таких ощущений он больше не испытывал никогда. Интересно, а сейчас Фуркаду было так же приятно и хорошо?       — Идем.       Вот и снова вернулся собранный, железный, непробиваемый Фуркад. Вновь во взгляде сталь, а с губ не сходит усмешка. Опустив плечи, Антон поплелся за мужчиной, стараясь вернуть себе душевное равновесие, чтобы окончательно не опуститься в бездну.       Время. Нужно время. Просто решить для самого себя, как быть дальше. Эта любовь... Когда-нибудь она убьет его, истощит окончательно, выпьет все силы до последней капли. Когда-нибудь он сдастся. Но не сейчас. Пока он может стоять на ногах, пока ему позволяет его сознание - он будет любить этого человека. Даже если это чувство истекает кровью, превращаясь в мертвый камень.       Есть еще время. И он сможет найти выход.