"Сарабанда сломленной души"

Это, елки-палки, до мурашек!! Саундтрек к этой части — стопроцентный! Я потерял себя и не могу понять, Почему мое сердце разбито вдребезги И отвергает твою любовь. Но без любви все становится неправильным — Жизнь. Вчера я умер, завтрашний день наливается кровью, Тону в лучах твоего солнца. "Trading Yesterday – Shattered"       Мартен выжидающе смотрел на Антона. Но какие ответы дать ему — сказать правду, что Эмиль не против воссоединения? И потерять свое сердце?       Или соврать, но со страхом проживать каждую минуту, ожидая, когда норвежец все сам возьмет в свои руки? Можно, конечно, стараться делать так, чтобы Мартен не оставался с Эмилем наедине, но невозможно каждую секунду контролировать мужчину. В конце концов произойдет то, что и должно. Но Антон не станет этому причиной. Нет, только не он и не так.       — Минутку, — сказал Шипулин и, достав телефон, быстро настрочил Жене сообщение, что задержится. — Давай прогуляемся немного? — и, не дожидаясь ответа, направился вниз по улице, в сторону от торгового центра.       Он знал, что француз пойдет за ним. Ему ведь нужен ответ на свой вопрос? А вот Антону требуются ответы на свои.       — Так о чем вы говорили? — спросил Фуркад. Он уже догнал Шипулина и теперь шел рядом, засунув руки в карманы и глядя прямо перед собой, на расстилающуюся впереди дорогу, покрытую снегом.       — Если ты не против, то я бы сначала хотел кое-что у тебя спросить, — начал Антон, внутренне приготовившись к резкому отказу и придумывая объяснения своему любопытству.       — А если я не захочу отвечать? — усмехнулся Мартен, который, видимо, не особо удивился подобному вопросу со стороны россиянина.       — Почему ты так напился вчера? — проигнорировав иронию француза, спросил Антон.       — А ты точно хочешь это знать? — Мартен повернулся к нему, пристально вглядываясь в серые глаза.       — Да, — уверенно и твердо произнес спортсмен, замедляя шаг.       — А что изменится от этого? — искренне не понимал француз. — Разве это так важно сейчас? Объясни мне, что происходит? Что тебе сказал Эмиль?       — Если скажу, то… — Шипулин замолчал, не в силах продолжить.       Эта тонкая грань, словно острие ножа, на котором он сейчас балансировал, могла в любую минуту стереться. Всего одна фраза отделяла его от падения в пропасть. Может ли он позволить себе проиграть этот поединок за Мартена?       Но если такое случится, то как быть дальше и что потом ему делать? Как продолжать существование без смысла и в одиночестве?       — Если я сейчас скажу тебе, — с трудом продолжил Антон, не глядя на француза, — то это все изменит, — решившись идти до конца, он уже знал, что повернуть с намеченного пути не получится. И придется шагать прямо, туда, где его ждала пустота или свет. Существовал выбор, но слишком призрачный, нереальный, неосязаемый, который даже невозможно почувствовать, понять — он был, но варианты, словно острые ножи, в любом случае ранят в самое сердце, какой бы ни выбрал.       — Ты о чем? — нахмурился Мартен. — Я ничего не понимаю!       Антон с удовольствием забыл бы об этом норвежце, выкинул его из своей жизни и жизни Фуркада, но не мог этого сделать — если с ним Мартен будет счастлив, то пусть. А он что-нибудь придумает. Слишком устал бояться потерять, устал от бесконечной пытки, которой сам себя подвергал. Придется окончательно решить все вопросы. И если после этого ему придется оторвать от себя часть души, то так тому и быть.       Остановившись, Антон поднял голову, посмотрев на серое небо, с которого медленно падали снежинки. Мрачное утро, под стать состоянию души. А ведь сколько раз он старался убедить себя, что сможет бороться, что не опустит руки, что не позволит Мартену уйти к этому норвежцу. И почему именно сейчас он сдается? Почему пришла такая странная уверенность, что все бесполезно, и его чувства навсегда останутся безответными? Откуда взялась эта апатия?       — Ты должен сам с ним поговорить, — ответил, наконец, Шипулин, опуская голову и встречаясь со взглядом карих глаз. Печальная улыбка, промелькнувшая на лице россиянина, не осталась незамеченной.       — О чем? — мрачно спросил француз. — О чем мне с ним разговаривать, если еще вчера уже все выяснили?       Выяснили, значит? В таком случае теперь понятно, откуда у Свендсена была эта уверенная улыбка. Вот почему он подошел к нему — просто показать, что победил? Но... Антон боялся спросить, боялся услышать ответ, но и промолчать не было сил. В конце концов, сам ведь затеял этот разговор, а значит, нужно прояснить раз и навсегда их отношения. И неважно, чем это закончится. Главное, побыстрее.       — Значит, не зря он был так уверен в себе. Ты решил вернуться.       — Что? — не понял Мартен, озадаченно глядя на своего собеседника, который произнес последнюю фразу на своем языке.       — Я говорю, что Эмиль просил меня не мешать вам, — тихо сказал Антон. В груди все замерло, сердце перестало биться на несколько долгих и ужасных секунд. Больше нечего терять. Все уже ясно. — Он сказал, что хочет тебя вернуть, что допустил ошибку!       Вот и все. Он сделал свой выбор. Опять неправильный поворот, ведущий в какие-то дебри, но вполне осознанный и с его точки зрения справедливый. Не хотел, но сказал. Старался молчать, но язык сам произнес фразу, лишающую последней надежды.       Тонкая нить, что сейчас связывает его с Мартеном, уже натянута до предела и вот-вот порвется от напряжения. Она дрожит, вибрирует, стонет, из нее уже показываются мягкие волокна, и остается совсем немного до обрыва…       — Он так сказал? — пораженно шепчет Фуркад. В его расширившихся глазах бушует настоящий ураган из переполняющий эмоций. Было видно, как по лицу пробежала тень сомнения, словно он не поверил в те слова, что произнес Антон. Словно это было настолько невероятным, как будто солнце спустилось с неба на землю. — Эмиль именно так и сказал? Тебе?!       — Да.       Голос сел, охрип, став низким и каким-то чужим. Шипулин прокашлялся, стараясь взять себя в руки, но это стало невозможным. Всей кожей прочувствовав иронию сложившейся ситуации, он готов был рассмеяться. Уголки губ уже приподнимались в улыбке, а из горла рвался наружу истерический смех.       Все же он сам, своими руками отдает свое сердце, свою душу на растерзание дикому зверю. Если раньше он считал, что умирает рядом с Мартеном, то теперь понял, что именно в этот момент умер по-настоящему.       Блеск карих глаз. Громкий треск истончающейся нити.       Поворот головы. Шаг в сторону. Нить дрожит все сильнее, натягиваемая рукой француза. Еще шаг — и он утянет ее вслед за собой, отрывая от Антона, разрывая их связь.       — Ты уходишь? — шепчет россиянин, не в силах поверить в то, что все происходит настолько быстро. Да, он представлял, что Фуркаду захочется сразу же увидеть своего бывшего парня, но… Почему-то представлялось, что это произойдет чуть позже. Что у него будет время сказать о своих чувствах. Просто высказаться.       — Мне нужно самому прояснить один момент, — бросает француз через плечо, быстрым шагом удаляясь от Антона.       Резкий и сильный хлопок — нить не выдержала напряжения, лопнула, оставляя в руке лишь маленький кусочек себя, словно ядовитое напоминание о том, что было и что могло быть. Лишь ее малая часть теперь принадлежала Антону, а большая уже исчезла в глубине карих глаз.       Оглушенный громким эхом, опустошенный увядшей надеждой, россиянин стоял, глядя в спину уходящему мужчине. Он понимал, что сам виноват, что мог ведь промолчать, но не стал. Почему? Шел сюда с тупой уверенностью, что заставит самого себя передумать, что убедит свое сердце и разум — вот так правильно, вот так надо. Но не вышло. Он постоянно допускал ошибку за ошибкой, оступался, падал, разбивал руки в кровь, стараясь достучаться до чужого сердца, которое билось не ради него.       А что теперь? Теперь эта кровь маленькими алыми каплями забрызгала его душу, окрашивая в темный, непроницаемый оттенок, сквозь который уже ничего невозможно увидеть или почувствовать. Уродливые пятна, словно грязь на белом полотне, разъедали, прожигали огромные болезненные дыры.       Пусто.       — Мартен…       Его шепот унес легкий порыв ветра и словно запечатал на губах слова, точнее, крик, который был готов сорваться в любую секунду. Что теперь? Идти за ним? Но что хорошего он может увидеть там? Как воссоединяются эти двое? А ведь он своими руками толкнул туда Фуркада. Сам оторвал такую важную часть своего организма, без которой не сможет жить дальше.       Опустив плечи, Антон медленно побрел к центру, где сейчас веселились его друзья. Но он не сможет скрывать свои рвущиеся наружу чувства. Не сможет играть так, как того требовали обстоятельства. Как промолчать, когда хочется орать от безысходности и обиды? Как заглушить в себе ту боль, что сейчас когтями и зубами прогрызала себе путь наружу, рвалась, словно чудовище из темных глубин души, поглощая каждый сантиметр его организма, отравляя своей пустотой и страхом?       Может, сразу поехать в гостиницу? Этап уже закончен, а следующий в Ханты-Мансийске. Он может сразу туда улететь. Но это не выход. Все кажется таким бесполезным, таким ничтожным по сравнению с невозможностью видеть любимого человека.       Антон смутно представлял себе, как проживет хотя бы день без его улыбки, даже если она не для него; как проживет без того, чтобы не смотреть в карие глаза, в которых не было ни тени любви. Как быть, если нет возможности прикоснуться к его телу, ощутить под своими ладонями гладкую кожу, почувствовать дыхание. И эти губы… которые никогда не принадлежали ему. Сколько раз он хотел хотя бы на секунду прикоснуться к ним, ощутить их теплоту, мягкость. И сколько же раз он мечтал, чтобы Мартен просто поцеловал его.       Вот только этого не было, потому что эти губы принадлежали другому человеку. Губы, целующие только одного мужчину, сердце, бьющееся только для норвежца, дыхание, останавливающееся только в его присутствии.       И ни разу — для Антона, никогда — ради Антона.       Подойдя к зданию, Шипулин не сразу сообразил, что уже вернулся и почти десять минут бродит у входа. Руки замерзли, про ноги и говорить нечего, нос, казалось, дотронься — и отвалится. Все-таки мороз на улице никто не отменял. Поэтому, решив, что все равно надо предупредить ребят о своем отъезде, он вошел внутрь, придумывая фразу, которая бы явилась достаточно веской причиной для ухода.       Где теперь искать друзей в этом огромном здании, он не знал, но решил сориентироваться по указателям. Благо, что они были на английском языке, а то совсем потерялся бы. Направившись прямо, мимо витрин магазинчиков, через которые и пролегал основной путь в центральный зал, Антон не мог не думать, где сейчас француз? Нашел ли он Свендсена? Они сейчас вместе? Разговаривают или…       Нет! Одернув себя, Шипулин запретил даже мысленно представлять эту пару вместе, иначе боль возвращалась с новой силой, напоминая о себе.       Пройдя большую часть магазинов, он вдруг услышал знакомые голоса. Один из которых совершенно точно принадлежал французу, а второй — Эмилю. Разговор шел на повышенных тонах, но из-за быстроты речи Антон не мог сразу переводить слова, поэтому смысла понять не удавалось.       Остановившись на углу одного из магазинчиков, он не решался сделать следующий шаг — ведь тогда он увидит их. И тут раздраженный голос Мартена резко оборвался, словно его просто отключили, как радио — одним нажатием кнопки.       Любопытство и волнение взяли верх. Сделав шаг, Антон повернул за угол и увидел мужчин. Теперь стало понятно, по какой причине замолчал француз, и почему не отвечает норвежец. Эмиль, крепко обнимающий за спину Фуркада, прижимал того к стене, жарко целуя. Невыносимо и страшно смотреть на подобную сцену. Последние силы покинули Шипулина, заставляя стоять, не отворачиваясь, и наблюдать, заставляя не дышать, забывая о таком необходимом кислороде. Эти губы… Его губы. Антон знал, что никогда не смог бы завладеть ими, прикоснуться к ним так, как это делает Свендсен. Пожалуй, это и должно было случиться. Так правильнее. Так нормально.       Но почему же тогда он не слышит стука собственного сердца? Почему так неестественно тихо? Куда пропали все звуки вокруг?       Внутри появилось какое-то странное ощущение, словно что-то исчезло — что-то очень важное, являющееся неотъемлемой частью его организма. Пропало, оставляя после себя пустое место, зияющую рану, кровоточащую и ноющую.       Больно. Очень больно. Почти невыносимо! Хочется закрыть глаза и больше не смотреть, не видеть того, что убивало, разрушало, уничтожало.       Один за другим превращались в ничто кирпичики его стены, его фундамента, который еще совсем недавно казался таким прочным. Едкий, удушающий, обволакивающий туман пыли забивался в горло, в нос, не давая возможности дышать. Крепкая стена обрушилась мощным потоком из камня, подминая под себя хрупкое сознание, раздавливая его, сминая.       Хотелось закричать, хотелось умолять прекратить это, хотелось плакать и смеяться. Столько злости, столько унижений, столько жестокости… и теперь все, что готов был простить и понять Антон, превращалось в иллюзию, далекую и до ужаса нереальную. Которая, казалось, существовала лишь в его воображении, заполняя собой пустоту. А теперь она исчезла, открывая глаза на реальность, на суровую правду — он никто и никогда не был кем-то.       Все его напрасные надежды разбивались о воздвигнутую Мартеном стену. Отгородившись от него, француз не давал ни единого шанса, губя на корню маленькие ростки веры в будущее. Все оказалось напрасным.       Из горла вырвался тихий хрип, перед глазами стояла мутная пелена, а в груди все жгло огнем от невыносимой боли. Антон понимал, что это конец, что больше нет этого человека в его жизни. Теперь точно все и пора сдаться. Ему нужно уйти, надо бы оставить его в покое и больше никогда не надеяться даже на случайную встречу.       Но как это сделать? Как забыть все то, через что пришлось пройти, чтобы быть вместе с ним? Из головы невозможно выбросить эти месяцы, а из груди не вырежешь сердце. Не получится. Не выйдет. Но пыль уже разлетается по сознанию, обволакивая своей дымкой, пробираясь все глубже.       — Мартен… — с губ сорвался тихий стон. В нем было слишком много всего: боли, разочарования, страха, с воздухом словно жизнь уходила.       Фуркад резко отпрянул от норвежца, удивленно поворачиваясь и глядя на застывшего Антона. Растерянно переводя взгляд с Шипулина на Эмиля, француз, казалось, был расстроен и не знал, что делать и что сказать в данной ситуации. Он шевелил губами, что-то говоря, но слов было не разобрать — абсолютная тишина, как в звукоизоляционной комнате, за стеклом — ты все видишь, но не слышишь.       Мартен сделал несколько шагов в сторону Антона, но норвежец перехватил его, удерживая за локоть и что-то быстро говоря. Но это лишь разозлило Фуркада, отчего тот быстро выдернул руку из цепкой хватки и быстрее пошел вперед. Во взгляде с каждым шагом все отчетливее читалось волнение и беспокойство, а еще там присутствовал страх. Что он увидел в глазах Антона, что испугало такого человека, как Мартен? Что могло вызвать удивление, переросшее в шок?       Шипулин, не отрываясь, смотрел на француза — он видел, как тот что-то говорил ему, беспокойно оглядывая с ног до головы. Его губы… они шевелились, но ни единого звука не проникло в сознание. Ничего, кроме звенящей пустоты. Он хотел было улыбнуться, сказать, что все понимает, что все в порядке, но лицо словно сковала маска безразличия, цементируя все эмоции. Они теперь навечно скрыты под бледной кожей, застывшие и не по-человечески мертвые. Холодные руки, пальцы, сжатые в кулаки, ногти, с силой впившиеся в кожу ладоней до крови.       Антон хотел бы услышать, что говорит ему Мартен, ведь тот подошел уже вплотную, но не мог. Их теперь отгораживала невидимая стена, плотная и непроницаемая. Он больше не может слышать звука его голоса, не может почувствовать его прикосновения — руки француза вцепились в отвороты куртки и с силой встряхнули. Ничего. Он не ощущает этих движений и словно со стороны видит, как его тело чуть дернулось вперед, затем назад, как качнулась голова. Есть лишь темный огонь глаз напротив, прожигающий своим страхом, своим неподдельным волнением.       Этот человек… он кричит или шепчет? Что его так пугает? Почему он продолжает открывать и закрывать рот, не издавая при этом никаких звуков?       За спиной медленно проходит Свендсен, что-то говорит, обращаясь к Фуркаду, но тот его не замечает, полностью сосредоточившись на Антоне и его глазах…       Да, именно глаза и стали причиной такой паники, выросшей в груди француза. Он смотрел сейчас в мутные, почти прозрачные глаза российского спортсмена и ничего в них не видел. Исчезло все, словно… словно сама жизнь ушла из них, превращая в пустые, игрушечные, стеклянные. И это страшное видение не проходило, как в прошлый раз, не исчезало, а Антон не отвечал на его крики, на его угрозы и мольбы.       — Non, non, non, Anton! Ne pars pas, je t'en prie! Tu m'a promis – m'a promis, bon sang! Je suis désolé, pardonne-moi s'il te plaît! Je veux que tu restes parce que je peux pas sans toi! Je le sais déjà, — из-за сильного волнения Фуркад и не заметил, как перешел на французский, продолжая звать Антона. — Tu es mon ange gardien dont je n'ai pas apprécié mais je te promis que tout va changer! Fais-moi confiance. Restes avec moi, tu m'entends?       Но пустые бледные глаза смотрели на него так, словно и не узнавали вовсе: безразлично, абсолютно равнодушно, что никак не вязалось с тем взглядом, который был раньше.       — Мне нужно идти, — неожиданно произнес Шипулин и, резко отвернувшись, направился к выходу. Даже походка — прямая, четкая, слишком ровная — как будто механическая.       Мартен не мог даже шагу сделать — слишком сильно отпечатались эти стеклянные глаза в его голове. Бездна: глубокая, черная, мутная, неживая. Стало страшно, а по коже побежали мурашки, когда француз понял, что это произошло из-за него. Именно он сломал его. Сломал крылья ангелу, который спасал его все эти месяцы. Только этот человек освещал собой его темную душу, только он разбавлял эти мучения, которые разрывали его на части. Его личный ангел, спасший от бездны и сам угодивший в нее, не сумев справиться с мощной убивающей энергией, что исходила от француза.       Разве можно исправить то, что Мартен натворил? Разве можно вернуть на место опавшие, словно листья с дерева, белые перья? Остается только танцевать сарабанду на сломанных крыльях.       Фуркад силился крикнуть, позвать Антона. Он боялся, что больше не сможет посмотреть в серо-зеленые глаза, что не сможет сказать самого главного. Из-за этого поцелуя, из-за этой ошибки теперь приходится расплачиваться. Вот только не ему. И эти крылья, которые оказались сломаны... эти перья, разлетающиеся в воздухе, словно осколки разбитых надежд, оставляли слишком глубокие порезы в душе. Вокруг пусто — ничего, кроме грязных перьев, кружащихся над головой и напоминающих о сломленной душе. Единственной, которая тянулась к нему, не требуя ничего взамен. Которой отныне больше нет.