"Сарабанда сломленной души"

И снова небо замыкает на себя слова и провода, И снова с неба проливаются на нас ответы и вода, И если ты вдруг начал что-то понимать, И от прозрений захотелось заорать, Давай, кричи! Но тебя могут не понять — Никто из них не хочет ничего менять... «Люмен — Гореть»       Белый снег хлопьями валил с неба, превращая окрестности в сказочный мир, в котором хотелось раствориться, утонуть, забыться. Возможно, уйти в него навсегда, чтобы никогда уже не возвращаться в реальный мир, где столько жестокости и несправедливости. Слишком по-детски, скажете вы? Возможно, но не для человека, чей мир разрушился несколько минут назад.       Антон медленно брел по улице, глядя себе под ноги и размышляя о только что произошедшем. Не хотелось, но сознание словно специально прокручивало вновь и вновь эту сцену. Эмиль — Мартен — их поцелуй. Но это не все. Было что-то еще, за что измученный мозг пытался зацепиться, как за спасительную соломинку. Но что именно? На чем остановиться?       Российский спортсмен остановился и поднял голову, разглядывая людей, прогуливающихся по улице. Уже день. Сколько точно времени, он не знал, но должно быть ближе к обеду. Часы для Антона остановились в тот момент, а когда вновь пойдут — решать будет уже не он.       Столько людей. Столько лиц вокруг. Они расплывались перед глазами, превращаясь в мутные пятна, сливались в одно серо-черное месиво, которое что-то противно чавкало, хрипело и колыхалось, словно грязные занавески на ветру. Неужели возможно, находясь среди этой толпы, чувствовать себя одиноким? Протяни руку — дотронешься до кого-нибудь. Скажи слово — тебе ответят. Однако… это все не так, все неправильно. Он совсем один. Одинок в этой людской реке, которая сносит своим мощным потоком из непонятных фраз, из удивленных и отчужденных взглядов, перерастающих в откровенное раздражение. Эти глаза — карие, голубые, зеленые, серые — они изучали его, что-то шептали друг другу, смеялись и издевались. Странно-пугающие, невыносимо чужие и далекие. Не их хотел бы увидеть Антон в этот момент. А совсем другие. Родные и любимые.       И все же… За что он сейчас цеплялся? Разве не все кончено? Разве он не похоронил только что свою мечту, свою любовь? Почему сердце продолжало биться в груди, даже несмотря на то, что дыхание остановилось? По какой причине он до сих пор не сошел с ума?       Шипулин не смог бы с уверенностью ответить на все эти вопросы. Но взгляд Мартена… то, как он направился к нему, как тряс за плечи, что-то говоря… Именно эти кадры сейчас застыли в голове, сменяя друг друга, заставляя умирать вновь и вновь от невыносимой боли, что разрывала все существо.       Каждую секунду приходилось давить в себе острое желание упасть, просто укрыться руками и тихо плакать. Плакать от разочарования в себе, в своих силах и своей идиотской надежде.       Стало заметно холоднее. Пальцы на руках уже замерзли, но Антон не ощущал этого, продолжая с завидным упорством шагать вперед. Он сейчас вообще не думал ни о чем, стараясь сосредоточиться на своих воспоминаниях. Ему было жизненно необходимо поймать этот слабый, непрочный крючок — приманка? Возможно, бессмысленная, но такая необходимая в этот момент. Поймать, схватить, вытащить на свет из-под земли и рассмотреть получше.       Что же там? Какие ответы скрывает в себе то, что тянется по ниточке? Сможет ли это вылечить его душу и принести в нее покой?       Пусть слишком больно, пусть раны начинают только сильнее кровоточить из-за постоянного терзания их незарубцевавшихся краев… пусть… лишь бы стало легче, только бы докопаться.       Антон изо всех сил сдерживал рвущиеся наружу слезы. Плакать в одиночестве, в своем номере — это пожалуйста, но не на людях, когда на тебя смотрит фигова туча глаз. Нет. Просто стараться медленно и глубоко дышать, крепко сжав кулаки. Вот так. Вдох — выдох. Еще раз и еще. А теперь вспомним — тот взгляд, тот самый взгляд, когда Мартен заметил стоящего Антона. Но не столько взгляд. Нет. Он оттолкнул от себя Эмиля…       Шипулин остановился, смотря прямо перед собой пустым и безжизненным взглядом. Француз оттолкнул руку Эмиля, что-то сказал ему в ответ. Не разобрать слов, ничего не слышно, лишь звенящая тишина. Губы быстро шевелятся, произнося какие-то фразы, но Антон не может их понять — они на французском. А во взгляде — что это — может ли такое быть, что там испуг? Возможно, волнение за него, Шипулина? Переживает?       Покачав головой, спортсмен словно постарался выкинуть странное видение, отбросить его в сторону, как приносящее слишком много боли и смятения. Нет. Ведь он всегда был для француза не более, чем заменой… Заменой ли?       Сразу вспомнились слова Симона: «Только тебя он послушает».       Верно. Такое было уже. В тот вечер, в баре — Мартен, хоть и был пьян, но бросился на того верзилу, чтобы помочь.        «Только тебя он послушает!»       Страх с новой силой сжал сердце, протыкая острыми, как бритва, когтями. Да, именно — страшно допустить даже крохотную частичку надежды в свою душу, чтобы опять потом не разочароваться? Но… как же хотелось верить, до зубного скрежета хотелось поверить в эти мимолетные отрывки воспоминаний, кусочки памяти, в которых Мартен был живым, был человеком, был… тем, кого хотелось любить.        «Спасибо за вчерашнее».       Тот взгляд сложно забыть, как и тон, каким была произнесена фраза. Француз снова показал ему сторону, которую видели только самые близкие к нему люди. Но слишком быстро, слишком мгновенно все менялось в карих глазах, и вот перед Антоном опять стоял тот самый «железный человек», которого он и любил, и боялся, и ненавидел, и боготворил. Сложная гамма чувств, открывающая двери то в Ад, то в Рай. И каждый раз невозможно предсказать, что же произойдет в следующий момент.       Опять перед глазами встал образ испуганного Фуркада, как тот цепляется за куртку Антона, как встряхивает и тянет, стараясь что-то сказать. Но из-за возникшей тишины невозможно ничего понять. Шипулин понимает, что в тот момент просто отключился, словно уснул, оставаясь при этом в сознании.       Как бы ни хотелось, но невозможно выкинуть из головы тот поцелуй. Губы, которые никогда не принадлежали Антону, руки, которые никогда не обнимали просто так, и глаза, которые ни разу не смотрели с любовью. Все, что угодно, но только не это чувство, раздирающее россиянина, не дающее нормально дышать, без которого все краски блекли, и мир становился похож на старый черно-белый мультик.       Все внутри Антона словно протестовало против такого мазохистского действия — не уходить, вернуться, остаться с ним. Просто взять и простить! Несмотря ни на что, попробовать забыть увиденное. Сердце рвалось к Мартену, с силой ударяясь о грудную клетку, стараясь выскочить наружу и убежать туда, где был сейчас француз. Только бы рядом. Только бы вместе. Все можно стерпеть — любое унижение, любой удар, да все, что угодно, но только если знать, что этот человек не уйдет. А что знает Антон?       Тяжело вздохнув, он сделал неуверенный шаг вперед, но нога поехала куда-то в сторону, поскользнувшись на тонкой корке льда. И мужчина наверняка упал бы, но его кто-то подхватил за локоть, крепко вцепившись в руку.       — Осторожнее! Так и травму получить недолго!       Тихий, до боли знакомый голос. Антон не смел поднять голову, не смел посмотреть в любимые глаза. Слишком страшно было. Что он в них увидит? Равнодушие, которое в очередной раз растопчет его? Нет. Больше не осталось сил на то, чтобы бороться с самим собой, со своей ненормальной тягой к этому мужчине. Каждый раз умирая от одной только улыбки, сейчас, после всего увиденного и пережитого, он просто не выдержит очередной порции яда.       Стена медленно, но верно росла, отгораживая его от мужчины, от тех слов, что он может услышать.       — Посмотри на меня, — требовательно, но мягко попросил Мартен, не отпуская Антона, по прежнему держа того за рукав куртки.       Шипулин покачал головой, не в силах произнести ни слова. Губы задрожали, а ладони вспотели, несмотря на то, что ужасно замерзли. Нет, он не может выполнить его просьбу. Не может. Пусть не просит. Это слишком много для него.       Еще выше. Стена крепче.       Фуркад обхватил его за плечи и развернул к себе.       — Пожалуйста, — эта мягкость в голосе сводила с ума, вновь возрождая хрупкую надежду в душе.       Есть ли у него шанс? Ведь он пошел за ним. Стоит сейчас здесь, ждет его ответа, значит, какие-то чувства… Нет! Нельзя обманывать себя вновь. Это только пустые мечты, которые никогда не станут реальностью. Это просто очередной раз, когда француз хочет трахнуть его. И все. Дело не в чувствах. Просто ему нужно сделать так, чтобы Мартен был доволен и счастлив.        — Что мне сделать? — тихим, безжизненным голосом произнес Антон, по-прежнему не поднимая головы, глядя на асфальт под ногами. — Ты опять хочешь, чтобы я… здесь…        — Нет! Господи! Нет! — воскликнул Фуркад, еще крепче сжимая плечи россиянина. Это прозвучало совершенно искренне, мягко и так не похоже на француза, что даже удивило Антона. — Просто… я хочу тебе все объяснить!       — Зачем? — глухо спросил мужчина. — Я понимаю. Все в порядке. Все нормально.       — Ты не можешь так считать на самом деле! — пораженно зашептал Мартен, разглядывая бледное лицо своего собеседника. Этот голос пугал — металлический, холодный, словно мертвый. — Позволь, я все объясню.       Стена затвердела, не пропуская больше лишнего, отгораживая его от француза. Создавая вокруг новый мир, новую реальность, в которой не было острых слов, ледяных взглядов. Ничего, кроме тех мягких воспоминаний, закутывающих Антона в легкий кокон.       — Мы можем пойти в гостиницу, — равнодушно изрек Антон, словно и не слыша, о чем говорил ему француз. — Или, если хочешь, можно и на улице. Я…       — Антон! — Фуркад несильно встряхнул его, помня о больном плече. Он был в шоке от тех слов, что говорил россиянин. Слишком неприятно, слишком мерзко это сейчас звучало из его уст. И даже больно. — Я не хочу…       — Не хочешь? — вот теперь мужчина поднял голову, и Мартен вновь встретился с его безликими глазами. Дрожь прошла по всему телу, обдавая холодом, заставляя беспомощно хватать ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег из воды. — Почему? Я что-то сделал не так? Скажи, и я постараюсь… ты же знаешь… я для тебя… любое желание, как всегда!       — Ох, Антон! — француз закрыл глаза, не в силах справиться с этой пустотой, с этими словами, что били его в самое сердце. Сделав шаг навстречу, он заключил его в крепкие объятия, стараясь отогреть, растопить этот лед, который появился из-за него. — Прости меня! Прости! Я не хотел. Я не знал, какую боль тебе причиняют мои действия! Прости! Ты слышишь?       Чуть отстранившись, он обхватил ладонями лицо мужчины и вгляделся в его глаза, стараясь заметить там хоть искорку сознания, хоть что-то от прежнего Шипулина. Было больно видеть этого сильного человека таким — сломленным. Но хуже было понимание того, что все случилось из-за него. Именно Мартен стал причиной этого выгорания, иссушения, опустошенности.       — Я хочу тебя, да, — тихо проговорил Фуркад, мягко поглаживая большими пальцами скулы Антона. — Но я понял, что не это самое важное для меня. Еще вчера, когда я разговаривал с Эмилем… Черт! Ты все не так понял, слышишь? Я объясню! Дай мне шанс, и я все расскажу! Ты мне нужен, ты обещал, что останешься со мной!       — Мы идем в гостиницу?       Словно и не слышал ничего. Он смотрит на Мартена, но не видит, не понимает того, что говорит этот человек. Это конец? Неужели больше не получится достучаться?       — Прости, — тихо шепчет француз, прислоняясь лбом ко лбу Антона. Тот даже не пошевелился. — Я постараюсь все исправить. Я исправлю то, что сам и натворил. Я верну тебе крылья. Только не уходи, не оставляй меня!       Осознание пришло слишком резко, слишком быстро, причиняя страдания и муки. Когда он увидел, как серо-зеленые глаза мужчины бледнеют, как стремительно из них уходит жизнь, он понял, что натворил, понял, какую боль испытывал Антон. А он… а что он? Он лишь пользовался им, каждый раз забирая частичку тепла, что тот дарил ему. Всегда открыто, без каких-либо условий и требований чего-то взамен. Только отдавал. А Мартен брал.       Он своими собственным руками уничтожил единственный источник света, то, что не позволяло много месяцев упасть в пропасть отчаяния ему самому.       — Как же так? Я должен был раньше все сказать, — покачал головой француз, — а я все тянул. Чего-то ждал. Боялся. Какой же я идиот!       — Что мне сделать? Ты расстроен! — Антон старался взять себя в руки, старался слушать то, что говорил Мартен. Но выходило плохо. Он словно оглох, а все слова долетали до него искаженными, переделанными, переиначенными. — Я сделаю все.       — Ох, Антон, — Фуркад крепко зажмурился, стараясь прогнать жуткое видение бледных и прозрачных глаз напротив. — Вернись ко мне, слышишь? Дай мне шанс все исправить!       — Гостиница. Нам нужно пойти в гостиницу, там тепло, есть кровать, — Антон сделал несколько шагов вперед по мостовой. В голове каша, все мысли спутались — если Мартен здесь, значит, что-то ему надо от него. А что он, Шипулин, может дать кроме своего тела?       — Антон! Подожди, пожалуйста. Я хочу просто поговорить с тобой! Не надо, прошу! — умоляющий тон француза заставил остановиться и посмотреть на него.       — Ты не хочешь? Почему? Тебе всегда это нравилось.       Искреннее удивление в голосе, которое, однако, не проявилось в глазах. Там не было ничего. Фуркад быстро приблизился к нему и взял за руку, сжав ледяные пальцы в своих ладонях.       — Пойдем со мной. Вернемся в номер и там спокойно поговорим, хорошо?       Антон не понимал. Он вновь вернулся в тот мир, где Мартен хотел только одного — секса. Больше ничего не нужно, все остальное выбросить из головы, утрамбовать глубоко в себе, да так, чтобы даже мысли не было. Все спрятать, все закопать, похоронить.       — Никаких чувств, — тихо прошептали губы, — ничего не говорить. Тебе это не нравится. Я знаю, что ты хочешь.       Рука Антона неосознанно потянулась к молнии, расстегивая куртку, снимая ее и бросая на землю. Мартен в ужасе застыл, не зная, что ему делать. Резко наклонившись, он подобрал ее и накинул на плечи Шипулина.       — Нет! Что же ты делаешь? — резко, отчаянно воскликнул француз, пытаясь продеть руку россиянина в рукав. Шипулин перевел на него взгляд. В нем что-то промелькнуло, но быстро, очень быстро, и тут же исчезло.       — Почему?       — Прости, прости меня! Я был идиотом! Скажи, что ты слышишь меня, — взмолился Фуркад, еще крепче сжимая ладонь мужчины. — Просто ответь мне!       — За что ты извиняешься? — еще один проблеск, цвет начал возвращаться в эти безликие глаза. Не яркие, но уже и не пустые. — Все так, как ты хотел.       — Поговори со мной, — горячо зашептал Мартен, понимая, что ему удалось достучаться до него, что еще немного — и у него получится. — Просто будь со мной. Я хочу слышать твой голос. Сможешь ли ты простить меня? Пожалуйста.       — Простить?       Вот оно! Удивление. Боль. Страх. Многообразие эмоций, переливающихся, словно разноцветный коктейль. Мартен еще никогда не был так счастлив. Ему удалось. Теперь нужно быть очень осторожным, чтобы не потерять эту связь, эту нить, которая вновь протянулась между ними. Она пока еще очень тонкая, едва заметная, слишком хрупкая, но он был уверен, что это лишь начало.       — Антон? — карие глаза выжидающе смотрели в серые. — Я столько всего должен сказать тебе. Услышь меня, прошу!       — Я слышу тебя, — голос удивленный, растерянный, немного испуганный.       — Хорошо, — облегченно выдохнул француз. — Послушай, мы с Эмилем…       Гримаса боли исказила лицо россиянина, и тот отступил на шаг, вырвав руку из ладони Мартена. Вновь стена, опять отчуждение.       — Я простил тебя, — ответил он, — я всегда тебя прощу, что бы ты ни сделал.       — Антон, — начал француз, но замолчал, когда Шипулин поднял руку, призывая остановиться.       — Я всегда буду рядом с тобой, если нужен. Я не могу уйти, у меня просто не получится этого сделать, даже если ты любишь Эмиля, даже если я не нужен больше…       — Это не так! — не выдержал Фуркад. — Не хочу я быть с ним, мне это не нужно! Ну, как ты не понимаешь, — он замялся, стараясь подобрать слова, которые словно птицы разлетелись в разные стороны, и собрать их становилось с каждой минутой все сложнее. — Только ты мне нужен! Слышишь? Прости меня, прости! Я знаю, что это очень сложно, и готов ждать сколько понадобится, пока ты вновь не сможешь доверять мне!       — О чем ты говоришь? — Шипулин пораженно смотрел на француза, стараясь уловить ход его мыслей. — Я… не понимаю.       — Дай мне шанс! Я все исправлю!       Он выжидающе смотрел на Антона, боясь даже вздохнуть. Совсем рядом пронеслась машина, обдав мужчин резким порывом холодного воздуха. Молчание затягивалось, но никто не прерывал его, давая другому возможность подумать, осмыслить только что сказанное и услышанное.       — Мартен, — наконец произнес Шипулин, делая глубокий вдох и опуская взгляд. — Я хотел бы, очень хотел, чтобы мои чувства были взаимными. Я старался изо всех сил поверить, не терять надежду. Уговаривал себя, что ты когда-нибудь поймешь. Что… что ты сможешь быть со мной не только из-за секса, что в твоем сердце найдется маленькое местечко для меня, — он посмотрел на француза, прожигая того разочарованием и болью, настолько острыми, что внутри все перевернулось, захотелось кричать и плакать. Хотелось встряхнуть этого человека, чтобы донести до него все то, что сейчас творилось в душе и что невозможно выразить словами.       — Антон… — в горле пересохло и говорить стало невозможно. Отступив на несколько шагов назад, Мартен, не отрываясь, смотрел в серые глаза.       — Я всегда прощу тебя, ты ведь понимаешь, — пожал тот плечами, — но сможешь ли ты не испытывать жалости ко мне? Что сейчас тобой движет? Почему ты пошел за мной?       — Я… — что тут ответишь? По какой причине он здесь? — Я должен был все объяснить. И это не из жалости!       Антон печально улыбнулся, вновь окатив ледяным душем серых глаз. Мартен сделал еще несколько шагов назад. Невозможно оторваться от его взгляда, нельзя прерывать этот зрительный контакт. В душе зрела уверенность, что если сейчас он все не объяснит, то потом будет поздно.       — Тогда почему? — как-то уж слишком обреченно прозвучал этот вопрос. В нем не было любопытства, лишь безмерная усталость, которая давила на француза, заставляя кожей осязать бушующий в нем самом спектр эмоций.       — Я… я должен был раньше сказать тебе это, — выдохнул Фуркад. — Посмотри на меня, Антон. Посмотри!       Шипулин вернул печальный взгляд французу, стараясь дышать ровно и глубоко, взять себя в руки и не сорваться. Ему до смерти хотелось обнять Мартена, крепко, до боли в груди. Ему нечего было прощать ему, в душе не было обиды или злости. И слова, что сейчас вызывали в нем надежду, прокрадывались в сознание, проползали, задерживаясь в нем, оседая, как песок. Они падали тяжелыми камнями, причиняя и боль, и в то же время неуместное счастье. Он так долго ждал этих слов, что теперь просто боялся поверить в них. Не было желания вновь обманываться, не хотелось ощущать себя игрушкой.       В карих глазах не было больше того металла, что сквозил раньше. Только теплота, только сожаление. Не жалость, именно сожаление. В груди словно лопнул шар, наполненный огненной лавой, которая теперь растекалась по всему телу, заполняя собой каждую клеточку, каждую венку.       — Как же хочется верить, — прошептал Антон. Но слишком страшно. Слишком нереально сейчас было все, что происходило вокруг — этот медленно падающий снег, эти лица, проплывающие мимо, безразлично взирающие на двух мужчин, этот холодный пронизывающий ветер.       — Антон, — вновь вернул его в действительность голос француза, который стоял и смотрел на него. Отчего-то казалось, что сказанные слова станут финальными в их отношениях. Что это? Признание или прощание? — Я тебя лю…       Но окончание фразы утонуло в оглушающем, резком и таком неестественном сигнале автомобиля. Шипулин в ужасе наблюдал за тем, как расширяются карие глаза напротив. Поворот головы, рот, открывшийся в беззвучном крике. Нет! Только не он, только не так! Он не может погибнуть, не может уйти, не может оставить его!       Мартен стоял на проезжей части. Антон мгновенно оценил ситуацию — француз просто не успевал уйти в сторону, слишком велика была скорость машины, несшейся прямо на него. Тормозного пути не хватит.       Внутри все сжалось в маленький комок, натянулось, как пружина, и больше не было времени на раздумья.       Бросившись вперед, Антон вытянул перед собой руки, отталкивая Мартена с дороги. Тепло, ощущаемое даже через куртку, на мгновение коснулось и самых дальних уголков сознания. Так правильно. По-другому он не смог бы поступить. Невозможно стоять и наблюдать за гибелью любимого человека. Нет, уж лучше самому.       Он заметил, как в глазах француза мелькнул ужас, как тот отчаянно качнул головой, делая шаг навстречу… но не успел. За секунду до столкновения, руки Антона с силой толкнули его назад.       Ослепляющий свет фар, противный визг тормозов. Чудовищной силы удар, подбрасывающий тело в воздух, откидывающий его на несколько метров. Страшная боль. Темно. В последние моменты угасающего сознания он смог различить сквозь застилавший разум туман отчаянный крик Мартена.