Liberty in...

Апрель, камера предварительного заключения Скотланд-Ярда Ватсон перестал считать допросы. Сколько их уже было? Двадцать? Сто? Бесконечность? Поначалу он надеялся, что от его показаний что-то зависит, но потом понял - они не имеют ни-ка-ко-го значения! «Против» было всё, «за» - почти ничего. И только благодаря этому «почти» Джон держался. Он не позволял себе раскиснуть и впасть в отчаяние. Ватсон чувствовал себя так, будто угодил в капкан, стальные зубцы которого все сильнее смыкались на его горле. В такие моменты хотелось биться головой об стену от безысходности, но Джон глубоко вдыхал спертый воздух камеры и падал на кафельный пол, принимаясь отжиматься. Он делал это до тех пор, пока не сваливался замертво от напряжения, не в состоянии даже доползти до кровати. И это работало! Спасало от отчаяния, проясняло голову и заставляло бороться дальше. Надежду на оправдательный приговор давал еще и адвокат. Пол Ньюмен появился в камере на следующий день после ареста и представился его защитником. - Вы убили Софи Хантер? – спросил с порога адвокат и замер в ожидании ответа. - Нет. Я не убивал Софи, – твердым голосом, без намека на истерику, произнес Джон, глядя прямо в глаза Ньюмену. Тот с ободряющей улыбкой на губах произнес, усаживаясь напротив Джона и раскладывая материалы дела: - Будем бороться. В тот миг Джон лишь молча кивнул и, не раздумывая, вручил ему свою жизнь. Психиатрическая экспертиза, полиграф, следственные эксперименты – это стало новой реальностью доктора Ватсона. И череда допросов, на которых раз за разом демонстрировались фото несчастной Софи. Джон заставлял себя есть и спать, стараясь максимально выматывать своё тело физическими нагрузками, чтобы не думать ни о чем. Но не думать не получалось. Сон для Ватсона стал чем-то недоступным. Он будто проводил все ночи в какой-то полудреме. Будто балансировал на границе сна и реальности. И там, и там было жутко. В таком безумии прошло почти полтора месяца. Громкое убийство всколыхнуло весь Лондон. Дата судебного разбирательства была озвучена официально. Таблоиды муссировали горячие новости с особым смаком, предлагая доверчивому читателю собственные версии развития событий. Ледяное спокойствие, с которым Джон надевал костюм перед заседанием, было результатом жесточайшей внутренней борьбы с собственными страхами. Все было как в триллере, как в одном из тех фильмов про преступников, попавших на скамью подсудимых и приводимых на заседания суда в наручниках. Показательный процесс собрал полный зал. Когда Джона ввели в помещение, он с огромным трудом сдержал судорожный вздох – не было ни одного свободного места. Зрители взвились, как один живой организм. Со всех сторон сыпались обвинения, слышался свист и улюлюканье. Джон был искренне благодарен констеблям, которые вывели особо ретивых из зала без возможности возвращения. Волны ненависти, злости, полные негодования взгляды – это была суровая реальность доктора Ватсона. Джон практически ничего не видел и не слышал. Первое заседание отложилось в памяти всего парой реплик обвинителя, зачитывающего статью уголовного кодекса, да протестами адвоката, парирующего словам прокурора. Второе заседание проводилось на следующий день и стало настоящим испытанием для подсудимого. Был ли он готов к допросу? Определенно! Нет! Джон думал, что готов, но оказался не способен даже говорить не срывающимся на хрип голосом. - Что вы делали в морге, начиная с 11 января и в течение почти двух месяцев? Обвинитель вперился взглядом в Джона. - Занимался вскрытием трупов. Зал ахнул. - Кто санкционировал ваши действия? Нетерпение обвинителя было так очевидно. - Протестую, Ваша честь! Вопрос не имеет отношения к расследованию. Адвокат уже знал, что будет отказано. - Протест отклонен, продолжайте. Судья даже не взглянул на защитника. - Я… Я… - Возможно, я предположу, что вы тренировались? По залу прокатился рокот. - Нет! Я – врач, и мне время от времени требуется освежить память. - И это несмотря на то, что вы - педиатр! Вопросов больше нет. Обвинение наседало, и Джон чувствовал, как тиски вокруг него сжимаются все сильнее и сильнее. Но и защита не дремала. За Джона ручались некоторые из его коллег по клинике, Майк Стемфорд охарактеризовал его с положительной стороны, что стало для Джона откровением - ведь убита его кузина. В качестве свидетеля пришла та молодая женщина, мама мальчика, которого Джон осматривал перед арестом, и заставила доктора с трудом сдержать соленую влагу – настолько проникновенно она защищала его. А потом вызвали Мэри Элизабет Ватсон. Манерная, без тени эмоций на лице, она лишь раз взглянула на бывшего мужа и усмехнулась – ехидно, зло. - Он бесплодный импотент и ненавидит весь женский род. Я ни капли не сомневаюсь, что он мог это сделать. - Он совершал над вами акты насилия? – задал вопрос обвинитель. - Протестую. Это не имеет отношения к делу! - с нажимом выкрикнул адвокат. - Протест принимается, - согласился судья и добавил: - ближе к делу, господин прокурор. Обвинитель покорно склонил голову и произнес: - Ваш бывший муж был склонен к насилию? - Протестую, ваша Честь! Это давление на свидетеля. - Протест принимается. Мистер Бигль, переформулируйте вопрос. Обвинитель кивнул и произнес: - За все время вашей совместной с подсудимым жизни бывал ли он груб с вами? В глазах блондинки мелькнула тень понимания, и она быстро проговорила, будто боясь передумать: - Он был невыносимым, если злился. Я его боялась. Ужасно боялась, что он меня… Убьёт. Зрители, будто слившись в один гигантский организм, охнули. - Значит, он вас бил? Мэри Ватсон быстро взглянула на бывшего мужа и суетливо принялась теребить ручку своей сумочки. - Н-нет… Зал уже не рокотал, зал взорвался криками и топотом. Блондинка продолжила: - Но это лишь потому, что я всегда уходила из квартиры раньше, чем он разозлится окончательно. - Вопросов больше нет. Джон не слышал ничего - будто вокруг него внезапно образовался вакуум, и он лишь отстранено следил, как перекашиваются рты зрителей, с каким отвращением его разглядывают присяжные. Но ему было все равно - больнее ударить уже было невозможно. Гомон зала, стук судейского молотка – все это перемешалось в сознании Джона, превращаясь в сплошное месиво. В ту ночь Джон не смог сомкнуть глаз ни на миг. В ту ночь впервые за все это время он позволил себе подумать о прошлом. В ту ночь он разрешил себе окунуться в воспоминания. Он - смешной пухленький пацан, который валяется на ковре гостиной рядом с большой белой собакой. Родители стоят в дверях, обнявшись, и смеются, глядя на сына и пса, а язык собаки вылизывает его ухо, и он, маленький мальчик, смешно хрюкает от щекотки и сопит от удовольствия, выкрикивая «Джек, Джек». А на подоконнике восседает сиамский кот и будто бы всем своим видом выражает крайнее неодобрение. Картинка в мозгу расплывается и возникает новая – мать в постели, бледная, исхудавшая. Губы почти черные и едва шевелятся. Он ловит последний её выдох. Мать уходит. Навсегда. Отца нет уже давно – пропал без вести два года назад. Исчез бесследно. Ему только исполнился двадцать один. И он совершенно одинок. Картинка сменяется другой. Он упорно роет землю, обливаясь потом и сильно сжав зубы. Земля тяжелая, и лопата то и дело с противным лязгом стучит о камни. Когда он заканчивает, его руки в крови - стерты о деревянный черенок. Но он не чувствует боли. Поворачивается, берет черный полиэтиленовый мешок и укладывает его в вырытую яму. Едва передвигаясь, закапывает могилу и долго стоит над невысоким холмиком из земли. Джека больше нет. Джон медленно встает с кровати и умывает лицо ледяной водой. Он так остро чувствует свое одиночество, что даже не в состоянии проглотить ком, застрявший в горле. Не вытираясь, Джон ложится обратно и уставляется в потолок. Вспоминать больше не хочется. Начало третьего заседания выбивает из его легких весь воздух. - В зал вызывается свидетель обвинения – Шерлок Холмс.