Три источника

— Ты сегодня опять уйдешь? – Жалобно смотрит на меня Фейк, и я понимаю, что писать хокку в одиночестве ему дома уже надоело. — Не-а. — Урааа! Давай фильму смотреть. Я тебе давно хотел показать! — Угу, — без особого энтузиазма поддерживаю я, мысленно ругая себя за то, что забыл про допинг. Садимся перед компом, вырубив свет, и Фейк включает какую-то дикую хуиту. Семейка Адамс? Пф, все равно я не собирался это смотреть. Я разглядываю в темноте его лицо, и понимаю, что мой приятель крайне доволен всем происходящим. Фейк, придурок, ведь может быть еще приятней. Чешу его за ухом, и он смущенно улыбается и предпринимает попытку помурчать. Ух, приехали, то есть поехали! Короткие волоски на его затылке, массирующими движениями глажу шею. Кое-кто определенно тащится. Его мягкая, гладкая щека, Фейк замирает, и я перехожу в тактическое отступление – мну хрящик уха. Он, жмурясь, выдыхает, а я в это время двигаюсь ближе, чтобы легко коснуться его шеи открытыми губами и сразу отступить. Он снова напрягается, только в этот раз по-другому. Фейк начал заводиться. Так, Мерл, вот теперь ты не будешь спешить. Я приникаю к его шее мягкими, невесомыми поцелуями, иногда прихватывая кожу губами, перемещаюсь то ниже, то выше, пока моя рука ласково играет с его хрящиком. Дыхание моего приятеля быстро сбивается, а некоторые тихие всхлипы звучат особенно жалостливо. Спокуха, спокуха, Мерл, не дай себя снова провести этому врунишке. Только тебе сейчас кажется, что ты, наконец, затащишь его в постель. Медленно и осторожно, словно они перемещаются по минному полю, мои губы подбираются к его щеке, и Фейк вытягивается, как струна, слабо и неубедительно пытаясь остановить меня своими руками. Чтобы не дать ему сказать что-нибудь глупое и неуместное, я накрываю его губы своим большим пальцем и возвращаюсь к отданной мне на растерзание шее. Его руки, пытавшиеся меня оттолкнуть, поглаживают мою грудь. Ну, сейчас, или уже никогда он смирится с существованием моего языка. Атакую его шею, стараясь не оставить засосов, и Фейк сдавленно охает. Вот же лицемер мой приятель. Почему я не замечаю эту невидимую границу между «можно-нельзя»? Зачем она вообще нужна кому-то? За каким чертом ему врать самому себе? Фейк, моя личная подделка с притворным смущением и какими-то глупыми принципами, которым он и сам прямо сейчас следовать совсем не хочет. Абсолютный чемпион по самообману. Меня это злит так сильно, что я совсем забываю про то, что говорил сам себе не спешить. Фейк, идиот, трахаться, не поверишь, приятно! Завязывай, я уже по горло сыт твоим бормотаньем о том, что «так все-таки нельзя». Я быстро забираюсь к нему на колени и смачно, чувственно целую его в наивно открытые губы, обняв за шею. После долгого, вдумчивого и на сто процентов обоюдно-приятного поцелуя, а так же знакомства с мягким, пугливым и горячим языком Фейка, я отрываюсь от него, чтобы услышать снова это гребанное: — Мерл… Пожалуйста, не надо. «Мерл, пожалуйста, трахни меня», — таким тоном звучало бы куда убедительнее. Все еще сидя на нем верхом, тушу его стыдливый запал ледяным, презрительным взглядом и целую еще раз, настойчиво и глубоко, так, чтобы у этого вруна яйца заболели, и совершенно не надеясь на ответ. Все же он отвечает мне, сбивчиво, то пытаясь меня остановить, то стараясь отхватить еще кусочек. Я же зверею все больше после каждой его смены настроения, и, когда целую его уже зло, яростно, он все-таки останавливает меня. Фейк, между прочим, больше и сильнее меня. Он хорошо играет в баскетбол, потому что здоровый и длиннорукий. А еще мы всегда занимаемся в паре, и он знает, где находится мой нижний дайтянь. Даже не спрашивайте, что это такое, но это – как левый фланг: тот, кто его контролирует – правит миром. — Хватит, это – перебор, — пытаясь восстановить дыхание, бормочет он, пытаясь изобразить свой коронный благоразумный и убедительный взгляд, но я точно знаю, что своего добился: у него стоит. – Мерл, я тебя люблю, ты это знаешь, но давай не будем делать ничего такого? Я хочу с девчонками целоваться. Прямо сейчас ты хочешь мне засадить, маленький лицемер, но это лирика. Я слишком зол сейчас, чтобы тебя подъебывать. — Тебе не нравится? — Нравится, — нехотя признается он, пытаясь что-то добавить, но я быстро его перебиваю. — Я плохо целуюсь? — Нет, но… — Значит, я просто уродливый. Страшный, как пиздец, мягко говоря. Я страшнее Карины? Ох, бля, зачем я её вспомнил… — Нет, — его взгляд, наконец, становится, искренним. Искренне-злым, таким же, как мой. – Ты красивый. Даже слишком. — Со мной хуже, чем с девчонкой? Тебе обязательно нужны сиськи? — Мерл… — Ты мечтаешь провести свой первый раз, два часа подряд соображая, как все-таки заставить её кончить? — Мерл! — Ты же хочешь. Тебе приятно. Зачем врать самому себе? — Потому что это – ненормально. Мне нравится с тобой общаться, но, давай не будем. Мерл. Пожалуйста. — Да делай, что хочешь. Я не люблю врунов, особенно тех, которые обманывают самих себя. Быстро встаю с него, иду к выходу, обуваюсь и ухожу, пока он продолжает дуться на меня за компом. Что-то я избаловал его в последнее время. Пусть посидит на петтинг-диете и подумает над своим поведением. Сначала он пытается извиниться, но я быстро отмахиваюсь, а Фейк выглядит страшно обрадованным, потом – смотрит на меня грустными глазами. Так-то. Платонические отношения? Легко! Это не я страдающий от спермотоксикоза девственник. Что-то нравится мне переть напролом в последнее время, и сейчас я пру к дереву в парке, пытаясь прижать к нему изрядно удивленную Рин, с которой я все это время держал четко выверенную дистанцию, не позволяющую ей даже подумать, что я на нее запал. После первого поцелуя она поднимает на меня широко открытые глаза, словно желая убедиться, что я сделал именно то, что собирался. После второго упирается в мою грудь и пытается захватить лидерство. Ах, как же она здорово целуется. Сражаясь с легким головокружением, я занимаюсь её влажным, горячим ротиком. Когда она снова наступает, я понимаю, почему мне тогда показалось, что у нас не получится ничего хорошего: Рин – мое отражение, такое же недоверчивое, так же жаждущее оставаться холодным и невозмутимым, так же до усрачки боящееся привязаться к кому-то. Дело пахнет керосином, кому-то из нас придется разбить ей сердце, чтобы она не сделала этого первой. Болтаю ногами, сидя с моей дорогой Тиль на высоком подоконнике в универе во время сессии. У меня сегодня день рожденья, между прочим, и настроение просто отличное: на экзаменах халявщику фартит, Фейк сдувает с меня пылинки, когда я дома, вчера я до посинения сосался на холодной улице с миленькой Рин, а сейчас разглядываю собеседницу и получаю эстетическое удовольствие. Обожаю красивые лица. — Привет, Рин, — улыбается Тиль подошедшей к нам милашке. Моя лапка на САПРе, и консультация у её группы была в аудитории напротив. Хех, если Снежная Королева подошла к нам, похоже, на меня адски запали. Рин целует нас в щеки, потом, подумав, озорно тыкается в мои губы и улыбается той самой лукавой улыбкой, за которую я готов на любое аморальное деяние и преступление против человечества. Черт, и, правда, втрескалась, я – красавчик, но пора завязывать с этой идиллией. Она проспала следующую тренировку, после которой мы, как обычно, повалили в парк. Ко мне, крайне кстати, приклеилась новенькая, и я целовал её, как и мою милашку, на виду у всех: долго, со смаком, рисуясь, чтобы Рин обязательно об этом рассказала какая-нибудь добрая душа. Рассказывают ей не сразу, и мне обламывается еще один чудесный вечер в тридцатиградусный мороз, и в этот раз мы только вдвоем. Да, хорошо, что у нас ничего не получится, она слишком сильно сносит мне чердак. Возвращаюсь домой вприпрыжку, в голове стучит песенка Агаты: Я поцелую провода, и не ударит меня ток. Заводит молния меня, как жаль, что я её не смог. Мое замечательное настроение не портит даже вид Карины, нерешительно трущейся у нашей двери. Поймав её испуганный взгляд, я широко и приветливо улыбаюсь, и она робко отвечает, не смея поверить, что моя аллергия на нее внезапно прошла, как и обида из-за проебанного ей где-то балахона. Подскочив к ней, сгребаю в охапку, быстро и больно сжимаю её тонкую шею и нежно шепчу только одно слово: — Шлюха. В отличие от Фейка я прекрасно знаю, почему, а точнее – из-за кого она его бросила. Я затаскиваю её к нам все так же, за шею. Фейк переводит ошарашенный взгляд с моей сияющей физиономии на трясущуюся в моих руках девчонку. — Тут к тебе извиняться пришли. Я пойду курну пока. И швыряю легкую, как пушинка, Карину Фейку. Сначала я думал, что они снова замутят, но эта парочка, внезапно, превратилась в собутыльников. Чувство самосохранения Карины, в существовании которого я всегда сомневался, вновь себя не проявило – она по-прежнему отчаянно пыталась наладить со мной контакт, а я, пребывая в легкой тоске из-за Рин, которая упорно игнорировала в последнее время мое существование, вдруг стал чуть добрее и сентиментальней. Лениво, нехотя, я позволял Карине рушить кучу маленьких баррикад между нами, и скоро узнал о ней многое из того, что раньше предпочитал не замечать. Она чертовски милая, домашняя, ласковая, совершенно беззлобная и какая-то уютная. Мало-помалу, я привык к её существованию в этом мире, и даже проникся к ней какой-то извращенной симпатией, которая нисколько не мешала быть с ней все таким же грубым и злобным. Карина стала моей антистрессовой подушкой и почему-то была этим крайне довольна. Я часто встречал Рин на концертах и ни разу не упускал случая её позлить. Понимание её сущности дало мне страшное оружие против моей так и не случившейся любви. Если она – мое отражение, значит – жуткая собственница. Рин видела мои глупые, помешанные глаза, когда я её целовал, так что уверена, что я до сих пор по ней сохну. Сколько левых малолеток я перетискал в Плане всего за пару месяцев, и как я от них потом смывался, думать страшно, но у меня была прекрасная награда: не таящийся, полыхающий яростью и ревностью взгляд моей прелести. На мои метания в Плане смотрели по-разному. Карина – понимающе, Волчонок огорчался из-за того, что я растрачиваю себя по мелочам, а Фейк испепелял меня взглядом не хуже Рин. Вскоре я понял, что нельзя сопротивляться самому себе и заниматься такими глупостями. Я не должен её ненавидеть из-за того, что совершенно самостоятельно в нее втрескался. Как-то после очередного дежурного поцелуя в щеку, более чувственного, чем обычно: «Давай, подумай над своим поведением, идиот», я её так и не отпустил. Слышали эту песенку? Пойдем со мной к тебе домой, Я так устал. Мы снова старались оба быть хозяевами положения. Сумбурный, отчаянный секс с единственным желанием на двоих: показать, как со мной может быть хорошо, и не позволить самому потерять голову. Мы никогда не говорили друг с другом слишком много – сначала делали вид, что не замечаем друг друга, потом целовались, после – снова пытались друг друга переморозить взглядами, но я точно знаю о ней намного больше, чем многие другие. Я понимаю каждое её движение, чувствую каждый испуг обжечься, и это меня немного смешит. Мои мечты не для таких простых умов, Но ты поймешь, я знаю много грязных слов. Жаль, если я ей так же смешон. Нет, исключено. Я по-прежнему на маленький шажок впереди нее. Да я тебе, как сам себе — последний враг. Учусь, живя среди людей, любить собак. Борьбу за левый фланг немного скрашивали её отчаянные, влюбленные поцелуи. Как я и думал, после того, как мы переспали, я, наконец, смог выкинуть её из головы. Рин, конечно, хороша, но не настолько, чтобы из-за нее сходил с ума такой великий маг, как я. Здравствуй, Бог, это же я пришел! Ну почему б нам не напиться? Я нашел, это же я нашел! Это – мой способ молиться. К Агатке меня приучил наш милашка Волчонок, и я люблю их обоих в последнее время все нежнее. Особенно, когда мы напиваемся, а напиваемся мы с Волчонком каждый раз, как встречаемся. Сегодня в порядке исключения – у нас и вместе с Фейком, который нас уже тихо ненавидит из-за того, что в прошлый раз вахта заагилась именно на него. Его можно понять, приятней получать на орехи, когда накосячил сам, а не отдуваться за каких-то пьяных в жопу идиотов, играющих в футбол пустой пластиковой бутылкой в коридоре в пять часов утра. — Ахи ушла в другой клуб. Я вот подумал, может, европа – лучше, чем скандинавы? Новые костюмы, другие фесты, свежая тусовка… Пошли все вместе в ОСХ. — Ха, ты, должно быть, шутишь, приятель! Нахуй мне принимать обет безбрачия?! – От души издеваюсь я над ним, придумывая одну тупую отмазу за другой. Я уже знаю, что мы согласимся. – И вообще. Тамплиеров сожгли за то, что они поклонялись сатане и трахали друг друга. Фейк вот у нас гомофоб, ты его ни за что на такое не уговоришь. Я пробовал. Получив заслуженный подзатыльник, делаю глоток и улыбаюсь: — Что, все-таки пойдем? — Пойдем. И каждую ночь перед сном я буду затягивать тебе пояс, чтобы ты не рукоблудил. — Ребят, я вас люблю! – Хватает нас обоих за шею Волчонок. Почему меня совершенно не мучила совесть из-за того, что я покидаю родное гнездо? Все просто. ОСХ являлся прямым продолжением Ллойды: делали его наши для своих же, а занятия проводились в разные дни, так что все желающие успевали и туда, и к Вольгерду. Наш командор Кортни, которого все звали просто Пусик (и вот даже не спрашивайте, за какие заслуги мы прилепили ему такое сомнительное погоняло еще в Ллойде), был самым неканоничным эмо, которого я в жизни видел. К чести его субкультуры надо заметить, что о боли он знал абсолютно все, и даже чуть больше, чем нам бы хотелось. Здоровый, мускулистый, младше меня на год, с круглой, крепкой задницей садист и фанатик своего дела. Он драл все живое до полного изнеможения и потом еще пару подходов. Мы плакались Вольгу в жилетку, показывали на него пальцем и отпивались в парке, скуля и зализывая друг другу боевые раны. Я начал подумывать о том, чтобы бросить курить, но быстро себя одернул: никотин плюс тренировки у Пусика — верная и короткая дорога той самой самодеструкции. Очень короткая. Девчонок жарили не так жестоко, они состояли в специальном батальоне «кружевные колготки», и издевался над ними не Кортни, а Шуст. Не так жестоко, но не менее цинично. Новенькие ребята, приходя к нам, роняли челюсти на пол, когда кружевной батальон отжимался. В общем, путь Волчонка к сердцу Ахи был все так же тернист, как и раньше. В перерывах между пьянками, учебой и двумя клубами мы с Фейком находим время заниматься еще и творчеством. Организуем маргинально-футуристическую декаданс-банду «Тушенка» и сочиняем крайне тупорылые песни о любви к пиву, радио и озаглавленному продукту. Кроме того, Карина притаскивает нам черного сопливого котенка со сломанным хвостом и оставляет у нас жить. Мы называем этот прыщ на теле всего кошачьего племени Дуся – в честь того самого нещадно пизданутого животного, и она оправдывает свое гордое имя круглосуточно. Я продолжаю ждать, когда молодой организм Фейка возьмет свое, и он опять замутит с Кариной. Жду, как чего-то неизбежного, полностью уверенный в том, что так оно и будет, но мой приятель, как-то перебрав, сам лезет ко мне целоваться в порыве нежности, которые у него иногда случаются. Отлепив от себя улыбающееся и взъерошенное тело, заглядываю в пьяные влюбленные глаза и даю ему время подумать над своим поведением. — Если ты вдруг забыл, это, вроде бы, не очень нормально. — А нет в кодексе Мерлов такого слова – «нормально». Нормально – это не про нас, — и он снова тянется ко мне. Я сгребаю его в охапку и прижимаю к себе, чтобы не смотреть в его глаза. Идиот. Прямо сейчас я могу сделать с ним все, что захочу, только вот, вместо того, чтобы перетаскивать его с пола на кровать, я, не торопясь, покрываю его лицо легкими поцелуями. Осторожно, нежно, до тех пор, пока пьяный и на все согласный придурок не начинает мелко подрагивать и стискивать меня своими длинными руками так крепко, что я всерьез опасаюсь за свои ребра. Так, Мерл, пора уже сдавать на органы влюбленных в тебя идиотов и идиоток и становиться миллиардером. Только почему так хреново? С этого дня мы тратим пугающе много времени на поцелуи, когда остаемся вдвоем. Я иногда засыпаю в его кровати. Но – только поцелуи. До одури, до искорок в глазах, до боли в яйцах, но – ничего более. Я сам противоречу тому, что говорил ему, противоречу и своему излюбленному жизненному кредо: еби все, что может вызвать у тебя привязанность, пока этого не случилось, и не думай о всяких соплях. Фейк меня пугает своей искренностью, я словно что-то должен ему, но он ничего не просит. Ничего, кроме того, чтобы я был рядом, и это самое страшное. Я почти провел его по задуманному пути, на котором мне всегда было легко и просто, но остановился в последний момент, не зная, что делать дальше. Нет, моя совесть, как известно, почила, но что-то меня держит, несмотря на то, что сейчас я его действительно хочу. Нет ничего, что нравится мне в такие моменты в Фейке. Его губы слишком нерешительные, а язык пугливый. Я жму его, давлю, уничтожаю, при малейшей попытке перенять инициативу. Выход находится сам собой: чтобы не думать о всякой ерунде, я буду просто дарить, ничего не требуя взамен, так же, как поступает этот придурок. Я, только я. А Фейк… Фейк пусть просто расслабится, получает удовольствие и сам ломает голову над этим тупым вопросом: как рассчитаться за то, что нельзя потрогать, описать и даже примерно представить? Почувствовав облегчение от этой мысли, уже доведенный до ручки его вечной покорностью и робкими попытками сделать приятно и мне, я спокойно опускаю руку на его оттопырившиеся джинсы. Грудь Фейка испуганно прыгает в рваном вдохе, и я быстро накрываю его губы своими, чтобы вдруг не услышать продолжение истории про границы морального и аморального. Целую медленно, глубоко и расстегиваю туго натянутую молнию. Фейк отчаянно отвечает на мой поцелуй, пока моя рука задирает его футболку до уровня груди, а потом стаскивает вниз джинсы и нижнее белье. Краем глаза я замечаю его большой, колом стоящий член и провожу по нему рукой. Фейк вжимается спиной в кровать, зажмуривается, потом сам немного толкается навстречу, и я делаю то, чего он так хочет. Он кончает на свой живот после пары движений, постанывая в мой рот, а потом жадно тянется, чтобы подарить мне горячий, благодарный поцелуй. Мне кажется, что я все-таки научил его делать это вполне неплохо, но потом я быстро пойму, что ошибся. Просто Фейк после оргазма целуется совсем по-другому. Не так, как обычно, когда я чувствую себя чуть ли не насильником, даже если он сам ко мне тянется, а откровенно, искренне, горячо. Мне особенно понравится целовать его в такие моменты. Подарив мне первый, второй и третий благодарный поцелуй, он осторожно скользит ладонью по моему животу вниз, но я останавливаю его руку. Только я буду дарить удовольствие, иначе впервые в жизни буду чувствовать себя дерьмом. Даже не думая привести в порядок себя и скомканный плед, мы просто лежим и целуемся. Дуся смотрит на нас большими, круглыми, как пятаки, глазищами. — Мерл… Вот только не начинай свою песню про большую любовь, Фейк, только не сейчас. Заткнись немедленно, пока я не убежал. — Я… Накрываю его губы своими и снова давлю, душу, разрушаю, заталкиваю ему эти глупые слова обратно в глотку своим языком.