Три источника

— А вы ведь давно знаете друг друга? – Интересуется как-то Волчонок, зашедший на стакан чая. Фейк улыбается, а я морщу лоб: — Вроде бы, после седьмого класса попали в один отряд. Потом в школе общались. Фейк улыбается шире. Я сверлю его взглядом. — Или после шестого. Фейк улыбается настолько приторно, что я взрываюсь: — Что?! Прищурившись, он неторопливо, явно смакуя момент, выдает: — Я Мерла с четвертого класса помню. С сомнением вглядываюсь в его лицо. По барабану, что Волчонок уже тихо укатывается с моей перекошенной рожи. Как и Фейк, кстати. — Блин. Ну? Все так же забавляясь, мой приятель поясняет: — Мы вместе в художке занимались, только в разных группах. Мерл постоянно носился, что-то опрокидывал, кого-то колотил и на каждой перемене сидел на заборе. Его сложно было не заметить. Я думал, что он очень крутой и страшно хотел быть на него похожим, только, не выходило. Вполне в духе Фейка – легко признаться в каком-то своем странном детском закидоне. Пока я старательно изображаю жуткую обиду, Волчонок покровительственно гладит мои растрепанные волосы и улыбается: — Он не очень-то изменился. Наедине с ним мне все так же непросто, мы не продвигаемся дальше. Он уже смирился с тем, что левый фланг полностью контролирую я, но это имеет свои минусы. Однажды определив границу, он врубал глухую оборону, когда я пару раз попытался ему отсосать. Не то, чтобы мне этого сильно хотелось. Хотя нет, даже хотелось. Хотелось показать ему, что может быть еще лучше, хотелось, чтобы его колбасило в моих руках еще сильнее и страшно хотелось целовать его после. Наверное, именно поэтому я попытался, но дальше резинки трусов он меня так и не пустил. Я бы мог настоять, надавить, попытаться его заболтать или убедить, но почему-то не стал. И мне нихера не нравится то, что в последнее время я пугающе легко соглашаюсь с его мнением, если только он не пытается меня подмять под себя, пока мы катаемся по его кровати. Радует только одно – я точно знаю, что не влюбился. А пугает до усрачки то, что со мной происходит что-то куда более странное. К слову о плюсах и минусах: когда мы не одни, Фейк так и норовит украдкой прикоснуться ко мне. Наш с ним маленький заговор, про который не знает даже Волчонок. Хотя, он-то, может, и догадывается, потому что мы пару раз почти спалились, но ему хватило ума просто окинуть нас удивленным взглядом и не озвучивать свое мнение о происходящем. Зная его, я почему-то легко могу представить, что он уверен: мы с Фейком обрели совместное пидарское счастье, и от одной этой мысли меня страшно перекашивает и так и тянет блевануть. То, что сейчас Волчонок сидит на моей шее, а мы носимся вокруг ярославского и орем какие-то странные песни, совсем не значит, что у кого-то из нас проблемы с чердаком. Просто, мы едем на фест в столицу картошки пропивать зайчики, мять чужие доспехи и ржать с магистра Ордена Северного Храма. Ахи, сестра из сочувствующего нам ордена, прилагается к нашей командории вместе с командорией воркутинской. После поворота на Бобруйск стало окончательно ясно, что от халявящей части столичной командории никуда не деться, и придется как-то вписывать в клоповник на окраине Минска не три, а четыре сотни наглых морд. Как следствие – в трехместном номере, который планировали делить я, Волчонок и Ахи (что и было причиной слегка порушенного от радости чердака моего друга), оказалась еще одна особа. О второй нашей соседке следует говорить или хорошо, или промолчать, поэтому только для информации: её звали Гера, и она была какой-то знакомой Ахи из воркутинских. После восторженного знакомства с городом радио-побратимом, его чудесными обитателями и обитательницами, вкуснейшими пирожками по 3.5р., официальной части и торжественно скуренной мной и Волчонком пачки Лаки Страйка, мы затарились пойлом и отправились в наш клоповник. Уже пребывая в отрыве от цивилизации, мы и наши воркутинские товарищи убедились в справедливости замечания о том, что «бухло – не жрачка», но было поздно. — Узкие кровати, — огорчаюсь я и жду продолжения. — Ужасно узкие, — соглашается Ахи. — С ними надо что-то делать, — лениво замечаю, бросив рассеянный взгляд с одной на другую. — Давайте сдвинем, — с готовностью кивает наша боевая подруга, пока Волчонок старательно делает такое же равнодушное лицо, как у меня. — Меня все устраивает, мою не трогать, — бурчит тоном моей вахтерши Гера, которую никто ни о чем не спрашивал, пока мы быстро сдвигаем две кровати. — Я у стенки люблю, — гон, но на что не пойдешь ради друга. Волчонок между мной и Ахи лежит парализованным от счастья бревном и внимательно смотрит в потолок. Три упоротых идиота в историчном нижнем белье медленно трезвеют, и я решаю поторопить события: — Ахи. — Что? — Давай Волчонка изнасилуем. Он милый. Выпученные глаза моего приятеля открываются еще шире, когда Ахи хихикает: — А почему бы нет. — Идите к черту долбанные извращенцы и не мешайте мне спать! – Шумно и ворчливо возмущается Гера, и мы принимаемся за дело. Остановив испуганно шарахнувшегося от меня Волчонка, подхватываю его под руки, прижимая его спину к своей голой груди. Ахи, которую этот цирк уже начал веселить, коварно подбирается к нам маленькой озорной кошечкой. — Ребят, — вертит головой наша жертва, поворачивается ко мне в поисках поддержки. – Мерл… — После моей гнусной улыбочки он как-то обмякает в моих руках. – Мы, конечно, друзья, но… — Ахи, действуй, я его держу, — тороплю я свою соучастницу. — Вы заткнетесь или нет?! – Обиженная нашим невниманием Гера запускает в меня подушкой. Ахи усаживается на колени к моему сильно озадаченному другу и проводит тонким пальчиком по его груди: — И даже не вздумай звать на помощь, — томно шепчет она, глядя на него исподлобья. Волчонок немедленно наливается краской, а я крепче прижимаю его к себе и прикусываю его ухо. — М-меерл… — Испуганно бормочет он, но Ахи запихивает ему свои пальчики в рот, и он смущенно их посасывает. — Спокуха, балбес, — еле слышно выдыхаю ему в ухо, пока она медленно развязывает шнурок его брэ. Я присасываюсь к его шее и немного приподнимаю, чтобы моей сообщнице было проще избавить его от нижнего белья. Волчонок уже тихо, но вполне отчетливо посапывает от возбуждения, потому что холодные пальчики Ахи выписывают на его голом теле ленивые узоры. Я тянусь и стаскиваю с нашей подруги камизу через голову, потом крепко связываю ей запястья нашей жертвы. Прижав его руки к подушке, я присоединяюсь к неторопливому изучению его тела. Гладкая, холеная, чуть загорелая кожа натянута на крепкие, тугие мышцы. «Уж лучше бы я решил отыметь тебя, Волчонок», — рассеянно чуть огорчаюсь я. Не могу ничего поделать с тем, что постоянно сравниваю его с Фейком, и возбужденное, горячее тело подо мной выигрывает по всем статьям. Волчонок высокий, Фейк длинный. Волчонок стройный, Фейк болезненно худой. Волчонок горячий и сильный, а Фейк вялый, когда я его ласкаю, и слишком крепкий, когда я захожу дальше, чем он хочет. А еще я не вижу ни одной причины, чтобы не трахнуть Волчонка, но каждый раз, когда я думаю о том, как именно я буду делать это с Фейком, мои мозги превращаются в такой же унылый кисель, как и его безвольное тело. С Волчонком будет весело, сладко и, возможно, мне придется отвоевывать некоторые позиции. С Фейком это будет похоже на форменное изнасилование. — Ай! – Хех, а кто-то увлекся своей ролью госпожи и чуть не откусил Волчонку сосок. — Молчать, — повелительно шикает Ахи, царапая его грудь ногтями, и мой друг немедленно прикусывает свою губу. Мдэ. Хорошо, что я её все-таки не трахнул. — Чтоб вы все покалечились во время опасного секса, — своеобразное пожелание спокойной ночи от Геры. — И тебе сладких, солнышко, — отправляю ей назад подушку, а потом сжимаю тугой, возбужденный член моего друга, вырывая тихий всхлип. Я ласкаю его медленно, ненастойчиво, так, как обычно делаю, когда хочу, чтобы у Фейка сильнее сорвало крышу, пока ко мне не присоединяются мягкие губки Ахи. Потом я отпускаю связанные руки, которыми Волчонок немедленно прикрывает лицо, и опускаюсь ниже, чтобы пару раз провести по нему языком. Старательно избегая встречи с горячим ротиком Ахи, я переключаюсь на внутреннюю сторону бедра Волчонка. Он уже покорно раздвинул ноги, и я бы не отказался поиметь его прямо сейчас: связанного, согласного на все. Я бы вжимал его в матрас до самого утра, но у меня немного другие планы. Сев рядом с ним, я выкручиваю его связанные руки за спину, локтями вверх, а второй рукой сжимаю его шею, пока Ахи полностью глотает его член. Да, у нее отлично получается, я-то знаю. Прикусив мочку уха, тихо шепчу ему: — Только не сдуйся слишком рано. Будет тяжело – вспоминай, что я тоже могу тебя поиметь. Он лопочет что-то в ответ, а я легко целую его в висок. Несмотря на то, что происходящее – клоунада, я был абсолютно серьезен, когда сказал, что он – милый. Зарывшись носом в темные, упругие кудряшки, приподнимаю его и прижимаюсь сзади, чтобы чувствовать своей грудью его рваные вдохи. Ахи медленно насаживается на скользкий член, и один вдох Волчонок пропускает. Она неторопливо покачивается на его бедрах и взглядом предлагает мне вернуться к нашей совместной забаве. — Ахи, а тебе нравится, когда тебя выдирают обезумевшие от желания парни? – Невинно интересуюсь я. Она показывает мне кончик языка: — А осилишь? Я улыбаюсь в ответ: — Я уже слишком стар, но у нас есть молодой, полный сил кандидат, и я в любой момент могу дать ему волю. — Только так, чтобы я завтра еле ходила. Ух, бедняжка ты мой. Я развязываю его руки и торжественно изрекаю: — Зверь на свободе. Волчонок немедленно переворачивает её на спину. — Если что, я предупреждал, — умываю руки и отворачиваюсь от них. И чего не сделаешь ради друга, даже поспишь, упираясь коленками в стену. Какой-то я стал слишком добрый в последнее время. — Подъем, мудаки, — два удара подушкой: для меня и для Волчонка. Отбросив свое оружие, как что-то безнадежно испачканное, уже одетая Гера удаляется. Волчонок растерянно хлопает ресницами, а я оглядываюсь: — А где Ахи? Ты её съел, что ли, вчера, Злой и Страшный Серый Волк? Что-то вспомнив, голый Волчонок резко кидается мне на шею, вжимая в матрас: — Мееееерл! Я немного проклинаю утренние стояки, пока он благодарно трется о мою шею носом. — С тебя абсент. Улыбнувшись, он с готовностью кивает. — Мерл. — М? — Я вчера подумал, что ты и, правда, меня… Зарывшись пальцами в его жесткие волосы, я задумчиво улыбаюсь: — Может, и стоило. Он немного испуганно хихикает. — Волчонок, ты же говорил, что встречался с парнями. Чего тебя такие жутики берут? — Я только целовался, — утыкается он мне в грудь лицом. — Тогда я редкостный злодей. — Не-а. Правда, спасибо. И я вчера как-то даже смирился потом с этой мыслью. — Тогда я просто идиот, — слегка вздыхаю я, почесывая его под ухом. — Мерл. — А? — Она классная. Знаю. — Верю. — Одевайтесь уже, педики, — фыркает в дверях Гера. – На автобус опоздаете. — Наша сладенькая хочет посмотреть на голых реконструкторов, — скалюсь я. – Не будем её разочаровывать, — звонко хлопаю я Волчонка по голой заднице, и Гера удаляется, напоследок рассказав мне много нового, как и о моей скромной персоне, так и моем дедушке и наших с ним сексуальных предпочтениях. Вечером Ахи и Волчонок идут поржать с посвящения в рыцари - остаюсь наедине с нашим маленьким проклятьем. — Я сейчас в душ. Даже не думай подсматривать. Уф. — Гер. — Чего тебе еще?! — Предлагаю временное перемирие. Давай, на офицерские коленки, — хлопаю себя по ноге. Она сверлит меня взглядом истинного параноика, а я мило улыбаюсь. — Задрали вы, придурки, — без прежнего запала добавляет она и присаживается ко мне на колени. Я легко обнимаю её за тонкую талию: — Мир? Покраснев, она отворачивается, чтобы не смотреть мне в глаза, и тихо соглашается: — Мир. — Ты смотрела Евангелион? — Какая-то китайская порнуха? Еще чего. — Напоминаешь ты мне кое-кого. Там такая же стервозина была. Она пытается вскочить, но я её удерживаю: — Мой любимый персонаж, между прочим. Ей пятнадцать, она совершенно не похожа на божественную Аску ничем, кроме презрительного взгляда светлых глаз, но вполне милая. Пока она смущенно фыркает что-то в ответ, распахивается дверь: — Мерл, пошли к нам… Ой. Я потом лучше зайду. Она спрыгивает с моих колен, как с раскаленной сковородки, отпихивает растерянного Волчонка и убегает. — Извини. Я улыбаюсь: — Все отлично. После этого Гера вела себя куда менее воинственно, а Волчонок порой кидал на меня подозрительные взгляды. Я же был просто доволен положением вещей. Когда меня начали страстно и зло целовать у перрона на глазах у двух командорий, я не стал сдерживаться, испуганно отпрыгивать или гнусно острить. Если она хочет увезти с собой воспоминание обо мне, стоит дать ей что-то замечательное: долгий, нежный поцелуй, от которого еще долго потом будет кружиться голова. — Мерл, это полный пиздец, — тихо замечает Волчонок, когда поезд трогается. — Что ты ей такого наговорил? – Удивленно хлопает ресницами Ахи. Обняв их обоих за шеи, тащу в сторону вокзала: — Сказал, что она стерва, — честно признаюсь я под их скептическими взглядами. — Фейк. — О, Мерл, ты уже приехал! — Я сегодня к Волчонку, отмокну в ванной. — Нууу… — Не бухти, завтра буду. — Хорошо. Мерл. — Что? Тихо: — Люблю. Бля. — До завтра. — Приходи скорей. Раздраженно кладу трубку, поворачиваюсь к спутнику: — Волчонок, что-то я трезветь начинаю впервые за пять дней. Давай по пивку? — Давай, — с готовностью кивает он. Мне нравится бывать у него в гостях. Милая, веселая мать, пожалуй, слишком либеральная. Строгий и умный отец. Серьезный младший брат. Большой глупый попугай. Уютно, а что самое приятное – мне они почему-то всегда рады. У нас отобрали все дурацкое и немедленно закинули в стирку. Мы поужинали, попили пива с его отцом и поиздевались над попугаем. Отмокли и расслабились в горячей ванной, потом завалились спать. У Волчонка узкая кровать, но мы давно привыкли на ней умещаться. Он снова заснул на моей руке, закинув на меня ногу, ласковый, уютный и наивный, как и все, что его окружает. После хорошего отдыха живого места, как правило, на мне найти. Восстаем с воем и стонами, как хорошие зомби. Васька сидит за компом и гоняет в вов. Кажется он совсем не против, что я снова сплю в обнимку с его братом. — Проваливай к себе и играй там. — Не-а. У тебя не лагает. — Родители? — Никого нет. Курите спокойно, — слегка мотает он головой в сторону балкона, не отрываясь от монитора. — Ты тоже за орду, — замечаю я. — Ты за аликов? — Ага. Покажись. Я рассматриваю его шмот, мы немного болтаем об игре. — Мерл, пошли. Усаживаемся на подоконник и медленно убиваем по утренней сигарете. Солнце, как обычно, меня ненавидит. — Он тебя не закладывал? — Не. Васька молодец. — Сам не курит? — Нет. — Отличный братишка… Бля, моя голова. — Минералка под кроватью, — кричит Васька из комнаты. — И телепат. Меня обнимают уже пятнадцать минут. Я бы сказал что-нибудь гадкое, но почему-то мне нравится быть прижатым к кровати. Почему-то мне нравится, как Фейк тыкается в мою шею мокрыми, неразомкнутыми губами. Я провожу рукой по его спине, и он осторожно подбирается к моим губам. Целуя, мягко переворачиваю его на спину и отрываюсь, но он уже тянет свои длинные руки к моей шее: — Мерл, я соскучился. Это и козе понятно. Улыбаюсь и целую еще раз, легко, без языка, а он прикрывает глаза. Бесконечно влюбленный придурок. Стаскиваю с него широкую майку, расстегиваю пуговицу на джинсах. Или сегодня, или уже никогда. Фейк слабо сопротивляется, пытается поймать мои руки, но я легко их откидываю, и смотрю на него сверху без улыбки, строго, холодно, пока он не сжимается в комок. — Мерл, пошли сегодня играть в настольный теннис, — быстро выпаливает он. Ебитские пассатижи. Ненавижу болтунов, придурков и настольный теннис. — Что мне за это будет? — Вкусный ужин. — Мало. — Массаж. — Мало. — Я тебе спинку потру. — Мало. — Мерл – жадина. — Никогда не скрывал. А вот ты делаешь вид, что тебе достаточно каких-то крох, — быстро сдергивая с его бедер штаны. — Мерл, пожалуйста… Пожалуйста, не надо, настольный теннис и покемоны. Что угодно, чтобы не признавать такой простой вещи, как секс. Рывком переворачиваю лицемера на живот, стягиваю штаны с задницы вместе с трусами, расстегиваю свои, вдавливая его рукой в кровать. Вжимаюсь между бледных ягодиц своим членом, а он испуганно и покорно затихает. — Фейк, — спокойно говорю я. – Перестань уже. Мне совсем не обязательно тебя трахать, но прекрати врать. Когда хочешь, говори – хочу. СССРа больше нет, секс давно вернулся, и нет ничего плохого в том, чтобы его хотеть. Не пьянствуй, если тебе это не нравится. Не тискайся со мной, если я тебе отвратителен. Забудь про кодекс Мерлов, про три источника творчества, про то, чем мы занимались, но больше никогда не ври сам себе. Встаю с него, застегиваю штаны. Он опасливо поворачивается ко мне: — Мерл… — Пошли играть в теннис. — Я… Твою мать. — И за что вообще? Я гадкий, грубый, злой и эгоистичный. Прекращай меня терпеть. Испуганный секунду назад, сейчас он уже легко улыбается, мотает головой и берет меня за руку. — Я быстро теряю интерес к врунам. — Ты ко всему быстро теряешь интерес, — лукаво улыбается Фейк, ошибочно полагая, что очень хорошо меня знает, а я отвешиваю ему подзатыльник.