Три источника

Лето, я изжарен, как котлета… Я снова переключаюсь на ночной режим, потому что солнце меня по-прежнему ненавидит. Заняться решительно нечем, да и не хочется ничего, поэтому я просто ошиваюсь с Мел по всяким странным местам до утра. Она отличный напарник в этом плане – шататься и ничего не делать. Во-первых, она продолжает меня развлекать, рассказывая всякие нелепые истории. Во-вторых, в отличие от Ани, она совсем не боится заниматься сексом на кладбищах. И на крышах школ. И на старых телевышках. В конце концов, секс с еще не успевшим мне надоесть человеком – единственное, что не позволяет мне свихнуться от скуки. Мне становится настолько скучно, что в голову приходит совершенно безумная идея – посетить нашу с Фейком маленькую родину. Я составляю что-то вроде плана, в котором четко раздаю приоритеты: Стас, мой друг детства, Чича на десерт. Уже направляясь в сторону сарая, зачем-то достаю телефон. Ах, да, Фейк, наверное, сейчас здесь. — Хочешь навестить Великого и Ужасного? — Ты тут?! — Да, и жду тебя у него не больше часа. Еще рано, поэтому у Чичи я встречаю только двух незнакомых мне малолеток. Тот, который валяется на диване и пытается представиться мне – Май. Имя его друга, который заботливо что-то над ним бормочет, я забываю немедленно. Сам же Великий и Ужасный, тощий, длинный, лохматый, вальяжно развалился на разобранном мотоцикле, выставив вперед голый пупок, на котором Меркурий уже пару лет делает что-то вроде татухи. Ни он, ни Чича никуда не торопятся. Я смотрю на постер с ЭСТом, который сам сюда приволок (мы все давно украшаем синагогу всякой ерундой), и интересуюсь, как поживает хозяин, синагога и приход. Чича рычит в ответ, что, может быть, сегодня заглянут Кек, Пит и еще парочка моих старых знакомых, а, в целом, все не хуже, чем обычно. Если придет Кек, это может кончиться очередным пересказом эпизодов из библии в лицах. Это было бы неплохо. Кек и Чича – мастера по тому, как кого-то развлечь, жаль, Стас убежал отсюда, как ужаленный, когда я пытался его познакомить со своими приятелями. Фейк, правда, тоже поначалу их побаивался. Мы с Чичей успеваем прикончить половину скляни с зензибиром, когда появляется запыхавшийся Фейк и смущенно здоровается с присутствующими. От приветливого рева Великого и Ужасного, который тянет ему руку (Как бодрость духа?!), съеживается. — Чич, ты тут жаловался на то, что художника нормального найти не можешь… — Ну? — Вот тебе художник. Фейк испуганно посматривает на меня. Чича тыкает в свой пупок и объясняет, какой и где должна быть его шестнадцатая татуировка. Мой друг покорно достает карандаши. Оставив его на растерзание требовательному, постоянно брюзжащему и громыхающему Великому и Ужасному, примериваю одну из фашистских касок и смотрюсь в маленькое, потрескавшееся зеркало. Знаете, мне идет. Вечером мы включаем свет и закрываем дверь, потому что приходят Кек, Меркурий, Пит, Мирон и пара незнакомых лиц. Итак, приход в синагоге по-прежнему нормальный. Мы располагаемся на диване, столе, лавках, и Чича начинает очередное сказание о правде, приправленное зензибиром. Кто-то включает каннибалов. — Тебя проводить? — Да! Только давай на лавочке сначала посидим, что-то мне нехорошо. Почему-то я все-таки рад, что позвал Фейка. Кажется, он не окончательно мне надоел. — Холодно? Я, как обычно, нацепил на себя три шкуры, как будто призывая осень уже начаться, а Фейк дрожит рядом в одной тонкой футболке и неуверенно мямлит: — Да, не, нормально… Врун, про себя улыбаюсь я, снимая летную толстовку и укутывая в нее приятеля. Фейк тут же прижимает её к себе с каким-то подозрительно счастливым видом. — Бля, вот только гнусное выражение это с лица убери. Хихикает. Кутается. Лето, штаны истерты, как монета, Во рту дымится сигарета, Иду купаться в водоем. — Леш, сделай уже с ним что-нибудь, — просит меня на следующий день его мать. – С одногруппниками не пьянствует, через выходные сюда едет. Помоги ему стать хоть чуть-чуть раздолбаем. Да, обратилась она по адресу, и сама это понимает. Между нами – я не очень-то нравлюсь его предкам. Скалюсь: — Я как раз над этим работаю. Фейк, пошли уже. Он выныривает из соседней комнаты в одних шортах и виновато сжимает мою руку: — Пошли. Его мама неодобрительно качает головой: — И прекращайте себя вести, как педики. Две вещи в ней мне действительно нравятся: она офигенно готовит и всегда рубит ту саму правду. Пока Фейк смущенно убирает свою руку, скалюсь еще раз, заглядывая в её глаза. Интересно, ей его стихи попадались? У нас с Фейком в тот момент существовало какое-то негласное соглашение, позволявшее ему ласкаться ко мне, только когда рядом была Мел, поэтому я был немного удивлен, когда он потащил меня вдоль берега подальше от людишек в какие-то слишком интимные кусты. Приставать к нему настроения не было никакого, а после моего сального намека я понял, что тащили меня в ебеня без всякой задней мысли. Рад был несказанно — мы редко решаем что-то вместе, а тут такое приятное единодушие: просто поплаваем, поваляемся на песочке и нини. Красота. Начал не он, но и не я, как-то просто доболтались и по привычке начали тискаться. На секунду остановились, чтобы еще раз все взвесить, потом плюнули и решили получить удовольствие. В конце концов, это не я боюсь, что нас кто-то может увидеть. — А ты не слишком наглеешь? Недоуменный взгляд. Я сказал ему, что не хотел бы ни нарисоваться, ни иметь потом длинный и тяжелый разговор, например, с его мамой. Фейк только мотнул головой: — Все равно, тут никого нет. Внезапно. Или он очень соскучился, или моя воспитательная программа дает, наконец, первые всходы. Мне становится интересно, и я прижимаю его к песку. Да, я только что смотрел на него, и думал о том, что совершенно не хочу это тело. Сейчас я смотрю на него снова, и не вижу ни одной причины, чтобы не продолжить. Песок в волосах Фейка, на его мокрых боках некрасивой и неаппетитной коркой, но его губы податливо открыты и ждут мои. Нависаю над ним, переплетя наши пальцы, и вжимая его руки в песок, опираюсь на них всем весом, чтобы его подозрительно-игривое настроение не переросло в доминирующее, и опускаюсь за первым жадным поцелуем. Горячий, напряженный живот Фейка, беспокойные бедра, напряжение, нарастающее между ними, пальцы, до боли сжимающие мои, а я продолжаю дозировано распределять на его теле свою нежность: не позволяю слишком увлекаться поцелуем, перехожу к шее, ключицам, любознательно изучаю гладкую, жесткую грудь. Его совсем не устраивает безвольное положение, и я отпускаю его руки, своими опускаюсь по его телу к плавкам – не слишком торопливо. Ладони Фейка быстро находят мою спину, и я немедленно жалею о своем решении дать ему немного свободы, потому что от удовольствия выгибаюсь, слегка прикусывая его шею: — Только не наглей слишком сильно, — шепчу одними губами в его ухо, и он в ответ прижимается ко мне всем телом. Вот и просто повалялись на песочке. Дело-то уже пахнет керосином, а у организма, привыкшего к регулярному сексу в странных местах минусов ровно столько же, сколько и у организма, аскетически себя его лишающего. Я не только завел его, но и позволил Фейку завести меня слишком сильно, а это уже крайне дерьмово. Еще немного, и я стащу с нас плавки, и буду сжимать в своей руке два члена, пока нам обоим не полегчает. Этот мерзавец, будто подслушав мои мысли, толкается своим пахом к моему, вызывая очередную волну ноющих ощущений. Сверхчеловеческим усилием я перехватываю его руки и снова прижимаю их к песку, отрываюсь от его губ и немного приподнимаюсь, разглядывая горячее тело под собой. Я решил, что хорошо должно быть только ему. Решил, как конченный мазохист, и не собираюсь передумывать из-за такой ерунды, как накатившая похоть. Снова наклоняюсь к его губам с новым, тщательно взвешенным поцелуем, перехватываю его уже покорные запястья одной своей рукой, второй снизу забираюсь ему в оттопырившиеся плавки. Тушу своими губами излишне громкие звуки, зубами – слишком страстные поцелуи, и он начинает свой привычный путь к очередной разрядке. Интересно, сложно кончить под моим четким контролем, или он уже привык к этому? Кажется, привык. Фейк уже отчаянно сам покусывает мои губы, толкаясь навстречу моей руке, когда, вдруг, рядом с нами шуршат кусты. Какая-то левая дамочка, удивленно хлопает ресницами, разглядывая картину маслом: засос на мне, я на Фейке, Фейк на песочке, а моя рука продолжает делать всякие странные вещи в его плавках, потому что мне-то на эту дамочку глубоко начхать. После шестисекундной немой сцены, она прыгает назад в кусты и навсегда исчезает из нашей жизни. Мы с Фейком удивленно переглядываемся и через секунду начинаем ржать на весь лес, я – уткнувшись в его грудь, он – откинувшись на песок. Вытащив руку из его плавок, щекочу Фейка, несмотря на то, что он это терпеть не может, мы катаемся по песочку и угораем. Сегодня я сам у себя приобрел тоннель на 0.8. Он стальной, глухой, тяжелый и понравился мне настолько сильно, что я хочу его вставить немедленно, несмотря на то, что Волчонка сейчас рядом нет. Со мной только Мел, которая в десятый раз повторяет, что не намерена рвать мне ухо. Я же невозмутимо достаю палочку для суши, слишком гладкую, чтобы ей есть, и достаточно узкую для того, чтобы использовать её не по назначению. — Все равно я даже не смогу её запихать в обычный прокол, Мерл, пожалуйста, успокойся. Копаюсь в каких-то коробочках и достаю короткий, толстый гвоздь с острым концом. Похожу к зеркалу и одним движением запихиваю его в дырку от серьги: — Теперь можешь. Давай, Мел, порадуй меня. — Нет, и ты – придурок. Усевшись спиной к стене на кровати Фейка, приглашающе похлопываю себя по коленям, и она покорно на них садится, посматривая на палочку для суши. — Волчонок ей уже делал мне тоннель, у тебя все получится. — Я не хочу. — Мел, мне Аня сегодня звонила. Её бросил парень, и она хочет со мной нажраться. — Сейчас? — Да, сейчас. — Ты пойдешь? — О, да. Искры в глазах на секунду, я целую Мел в нос и, подойдя к зеркалу, пропихиваю в мясо тоннель. Натянув резинки, обуваюсь. — Мерл… — Я уже обещал ей. Если хочешь, встретимся потом на Театралке часов в девять. — Мерл, что за… — Я приму душ, и завтра это будет красиво. Прости, спешил, — легко улыбаюсь я. – Пошли пить? — Да. Мы не торопясь прогуливаемся к её дому, практически, молча. Поднявшись по знакомой лестнице, я привычно скидываю говнодавы, достаю из торбы две бутылки водки и ставлю их на стол. Аня немного испуганно посматривает на меня и на них. — Не парься, я профессиональный выводильщик из любовных депрессий. Ты в надежных руках. Разливая, я разглядываю комбики, паутину из шнуров на полу, гитару на подставке: — Ты еще с ними? Аня кивает. Еще на первом курсе я познакомился с Вэном: лохматым, здоровым, небритым парнем со шрамом под левым глазом. Он искал хорошего гитариста на соло для своей группы. С тех пор, с него и Ани причитается. Я пару раз выбирался на них посмотреть. Толпа бородатых, суровых мужиков и моя маленькая, хрупкая девочка. Довольно забавно, но играть умеют. — Нет, закусывать мы не будем, бутерброды неси назад. Нет, стой, один мне все-таки дай, я проголодался. Мое подозрительно хорошее настроение в сумме с выпиваемым начинает давать должный эффект: она непринужденно улыбается, пару раз даже смеется, а я продолжаю нести всякую чушь. К середине первой бутылки она уже сама рассказывает мне что-то про наших общих знакомых и о себе. И ни слова про хоббита. Отлично. К концу первой бутылки мы уже ползаем по её полу и объясняем друг другу, насколько важны настоящие друзья, такие, как мы. Еще через пару стаканов пьяно целуем друг друга: нежно, без капли эротизма, обнимаемся, и я решаю начать: — Итак. — Мееерл, я его любила, — немедленно срывается на рев Аня. — Стоп. Где-то я уже это слышал, дай-ка подумать. Мееерл, я же тебя любила! Отвернувшись, она делает глоток. — Корень зол мы нашли: встречаясь с кем-то, ты немедленно вбиваешь себе в голову что-то там про какую-то любовь. Я тебе уже говорил, завязывай. — Я до сих пор вас обоих люблю, — обиженно бурчит она. — А кого больше? – Тут же интересуюсь я. Она фыркает. Меня, конечно, вопрос глупый. — Ладно, не отвлекаемся. Я повторю то, что уже говорил тебе два раза, в третий: нет никакой любви. Завязывай так много об этом думать и просто получай удовольствие. За тобой бегает туча парней, ты красивая, классная и талантливая. Вычисли тех, кого сможешь сделать своими рабами, выбери из них самого смазливого и разделяй и властвуй. Просто прекрати западать на таких мудаков, как я, и все будет нормально. — Мерл, есть любовь. Морщусь, сделав глоток: — Думай, как хочешь, но не забывай: не привязывайся ни к кому. Когда люди не уверены, что они тебе нужны, их это обижает, и они сами к тебе тянутся. Когда они уверены, что необходимы тебе, как воздух, тут же начинают скучать. Чем сволочней себя с ними ведешь, тем лучше. — Я постараюсь. — Боги меня услышали! Я тебе уже два года об этом говорю, солнышко. Мы пьем еще, и в какой-то момент я ловлю себя на том, что Аня вливает в меня и свои стаканы. — Мерл, спасибо. Телефон. Я коротко и грубо объясняю Мел, что еще занят, и кладу трубку. — Не ссорься с ней. Она хорошая. Может, даже изменит тебя когда-нибудь. Я ухмыляюсь: — Она – просто моя собственность, а ты мой друг. Не люблю, когда меня отвлекают. Что было дальше, я помню уже смутно. Во-первых, был обязательный пьяный секс без всяких объяснений в любви, просто для разрядки. Во-вторых, меня потащили на улицу, и я сшиб какой-то забор. В-третьих, я докопался до какого-то дяди-милиционера, но Аня и Мел совместными усилиями что-то ему наговорили такого, что меня так и не забрали. Домой я заявился в компании моих девчушек, обнимая обеих, чтобы не упасть, поздоровался с зеленым от злости Фейком, чмокнул обеих перед сном, быстро забрался на свою кровать (недавно выпросил у вахты двухъярусную кровать, с детства мечтал спать на втором этаже) и, не раздеваясь, уснул с чистой совестью. Аня не просто смеялась, я неплохо отвлек её от очередной депры длинной в пару месяцев. Если вы в шесть утра ищите под кроватью банку рассола, значит, вам очень плохо. Если вы знаете точно, что её там нет, но все равно ищите – идиот. Если вы знаете точно, что её там нет, но она просто обязана материализоваться там, потому что вам ну очень плохо, вы, определенно, я – профессиональный выводильщик из любовных депрессий, страдающий в шесть утра бешеным сушняком, и раскаивающийся в том, что вы слишком милый и добрый. — Привет. — Мерл, ты знаешь сколько сейчас… — Шесть пятнадцать. Мне скучно, приходи. Кладу трубку. Я курю в коридоре на подоконнике, когда приходит она. Я думаю, что сейчас самое время: Мел выглядит достаточно недовольной. Сейчас она скажет, что я вел себя, как свинья, я разведу руками и предложу расстаться. — Вчера сразу разошлись? — Нет, — она как-то слишком спокойно смотрит мне в глаза. – Постояли с Аней, попили пива, поболтали. Опа. Раньше жутко ревновали друг к другу. Попахивает заговором. — О чем говорили? — Она просила на тебя не сердиться, потому что ты очень-очень хороший, — да, давай, заводись, — Сказала, что мне нельзя ни в коем случае ругать тебя сегодня, иначе ты меня бросишь. Бля. Засада. И, правда, заговор. Без особой надежды: — И что ты думаешь сама? Мел улыбается с каким-то совсем не нравящимся мне превосходством: — Ты, все-таки, мудила, но у тебя отличные друзья, и теперь я понимаю, что вчера ты не мог повести себя по-другому. Все отлично, забьем на это. Я криво улыбаюсь, хлопаю рядом с собой, она присаживается. — Все? — А. Точно. Аня классная, — искреннее улыбается она, и я не нахожу в себе сил разозлиться на нее. Поболтав с Мел, я возвращаюсь к себе и залезаю к Фейку под одеяло. Он что-то сонно бормочет, когда я обнимаю его. Уткнувшись в его волосы, я поглаживаю его шею, пока он, еще не проснувшись, жмется ко мне. — Они меня решили с ума свести, — ною я, расстегивая верхнюю пуговицу пижамы. – Чертов бабий заговор. Фейк, а, Фейк, пожалей меня. Срочно и погорячее пожалей. Фейк открывает глаза, щурится, разглядывая мое серьезное лицо. — Мерл, скотина, пропал на весь вечер, потом пришел с кровищей на ухе и шее пьяный в задницу, — с трудом выдыхает он. А вот он совсем не боится мне надоесть или разозлить меня. Обычно меня бесит его недовольное ворчание, но сейчас я просто расстегиваю еще одну пуговицу. — Я сказал пожалеть меня, а не отчитать, — наступаю я, но Фейк окончательно просыпается, застегивает пуговицу и строго смотрит на меня. Вот же дерьмо. Я не собираюсь ни перед кем извиняться. Перебираюсь за комп и врубаю на весь этаж In Extremo: Ihr nur ihr allein Könnt ein Teil des Ganzen sein Ihr könnt vor eurem Leben fliehen Und mit uns um die Häuser ziehen Ihr nur ihr allein Könnt ein Teil des Ganzen sein Aus diesem Grund sind wir erschienen Wir sind verehrt und angespien. Пока Фейк пытается перекричать Михаэля и уговорить меня сделать тише, я ору во всю силу легких: Ihr nur ihr allein Könnt ein Teil des Ganzen sein Auferstanden aus Ruinen Werden wir verehrt und angespien. Он лезет ко мне, пытаясь выключить звук на клаве, но я спихиваю его обратно на кровать. Вы, только вы одни! Могли бы быть частью целого. Воскресая из руин, Мы будем почитаемы и оплёваны. Фейк, ты опять облажался, балбес.