Под прицелом

      Мужчины не плачут.       Но даже если так, то ночь слишком темна, чтобы это увидеть.       Хазза собирает мужа по осколкам и, бережно поднимая на руки, относит в спальню. Взрывающиеся вокруг чувства Луи приносят одни ожоги: он пытается поцеловать Хаззу, но любые попытки перебивают оглушительные волны отчаяния, облачающиеся в непрекращающийся плач.       Гарри еще никогда не видел своего Лу таким. Честно говоря, он вообще не думал, что Томлинсон способен быть таким… чувствительным. Оголенным проводом. Беззащитной, крохотной пташкой в зубах смерти. Таким слабым.       А видеть мужа именно слабым – по-настоящему страшно. Ведь сила Гарри заключается в силе Луи. Когда этой силы нет и в помине, руки сами собой слабеют и опускаются. Быть настолько зависимым от другого человека – не менее страшно, кажется Гарри.       Под его боком щенок всё ещё издает жалобный скулёж, хватаясь за воротник рубахи Хазза и притягивая его к себе настолько близко, насколько это возможно. И Гарри хочет впитать Луи в себя, просочиться под его кожу, не дать никому и ничему впредь причинить ему столько боли.       Но вскоре буря понемногу превращается в долгожданный штиль. - Когда отец повел меня в первый класс, - начинает Хазза осипшим голосом, стирая с багровых щек соленые капли, - всех первоклассников выстроили в линейку… с букетами цветов, ну, знаешь, день знаний и всё такое… весивших, казалось тогда, целую тонну!… прямо под палящим солнцем. – Хаз почувствовал, как Лу притих и замер. Значит, слушает. Значит, отвлекающий маневр работает. – Мы стояли так минут десять. Потом пятнадцать, двадцать, и я не вытерпел. Обернулся к отцу и спросил, как долго еще я пробуду здесь? И, знаешь, что он мне ответил?.. «Еще лет десять, сынок».       Луи довольно фыркает, что отдаленно напоминает попытку смеха, и Хаз облегченно вздыхает. Он гладит Лу по спине, а затем обещает вернуться через минуту. Отпускают его нехотя, но Хазза настроен решительно. Он ласково целует мужа в лоб и, на ощупь добираясь до кухни, заваривает крепкий чай, сдабривая его парой кубиков сахара. Так-то лучше. Это поможет милому прийти в себя и забыться крепким сном до самого утра.       Но, бредя босыми ногами обратно по ставшему вдруг ледяным паркету, Хазу становится не по себе. Он прогоняет прочь жутковатые мысли и приближается к оставленному на кровати Луи, улыбаясь и собираясь настоять на том, чтобы муж залпом выпил всё это снадобье, вот только…       Постель пуста. - Лу?..       Чайная кружка, визжа в полете, разбивается вдребезги, когда Гарри несётся к открытой в дом двери, но за ней… никого. Лишь гуляющий в одиночку ветер да шёпот потускневшей сентябрьской листвы.       Лу исчезает снова, так и не попрощавшись.       …Воздуха Гарри катастрофически не хватает.

↯

      …Его растерянный воздух тормошит его за грудки, плечи и кудри, и Стайлс просыпается, тяжело дыша и ощущая пятками какой-то могильный холод. Он понимает, что распахнутое настежь нетерпеливым ветром окно покачивается на петлях, и слышит, как Лу, кряхтя, поднимается и с усилием захлопывает виновника их пробуждения. Как будто они поменялись ролями, и теперь Луи придётся спасать Гарри от собственных бесов.       Он осушает свои щеки тыльной стороной ладони и медленно, словно крадучись и не желая спугнуть любимого, высвобождает из-под него скомканное одеяло. Гарри безмолвно благодарен и за то, как Луи ласково расправляется с пуговицами белоснежного прикрытия Стайлса и снимает его, бросая на пару с пиджаком куда-то влево. Гарри мысленно усмехается – даже Brioni суждено валяться в чьих-то ногах.       Человек, который час назад казался слабым и беззащитным, понемногу перевоплощается в того, кого всегда знал Стайлс, - решительного, чуточку дерзкого, опьяняющего своими прикосновениями и опьяненного ощущением пристального зеленого взгляда на собственном теле. Присущая Луи грациозность кошки никогда не ускользала от глаз Гарри, и сейчас этот самый кот ластится к мужу, настаивая на том, чтобы поскорее забыться в их собственном раю, освобождаясь от всего, что мучает и не дает жить без страха однажды не проснуться.       А выяснить всё, о чем беспокоится – но точно не сейчас – можно и завтра.       Это странно – возбуждаться после всего, что им обоим пришлось пережить этой ночью. Но жизнь обоих никогда не следовала законам статистики.       Луи оказывается под одеялом, накрывая им Гарри и лаская грудь щекотливыми движениями губ, отчего Хаз выгибается в спине, давая волю шаловливым рукам мужа – его ладони оказываются на таких манящих, подкачанных, обтянутых гладкой кожей ягодицах Стайлса, и он почти теряет связь с внешним миром, предчувствуя членом утробный рык Луи.       Шестое чувство его не подводит.       Томмо отчаянно набрасывается на мужа, заглатывая член глубоко, жарко, пошло - только и разносятся по комнате возбуждающие слух влажные причмокивания. Гарри всегда любил эту доносящуюся изнутри мужа музыку – ведь это значит, что не только ему сейчас хочется сорвать крышу и утонуть в нескончаемых, сладких муках. Хоть он сам почти кричит – змеёй извиваясь под одеялом, безвольно откидываясь на подушки, проговаривая сначала про себя, а затем и вслух неизменное имя несколько сотен раз.       Не проходит и пары минут, как тело натягивается безупречной струной, и Хаз сдаётся. Сдаётся так, как никогда прежде, потому что всё, что он видел и ощущал этой ночью, сейчас отпускает прочь.       Луи плевать на придерживающиеся стандартов их обычные сценарии, и он тянется рукой к себе в надежде покончить со всем раз и навсегда, но его самодеятельность пресекается настойчивой ладонью благодарного мужа: раз, два, три. Луи снова скулит, только уже от чистого наслаждения. Он ловит губы Гарри, он пышет жаром и предчувствует скорую разрядку: накрывает своей ладонью руку Хаззы и в два счета кончает – бурно, сладостно и много. Липкое пузо Стайлса не доставляет ему дискомфорта.       Хаз никогда не понимал, как можно вгонять любовь в обозначенные пределы. Проблема в том, что порой рамки сужаются до щели размером с игольное ушко.