Куклы и кукловоды

      Лифти впервые так близко видел тьму. Нет, черноту. Пустую, безразличную, космически холодную черноту. Мглу без звезд и планет. Он касался ее, липко передергиваясь от ощущения... ничего? Он ясно чувствовал, как к нему притрагивается ни физически, ни на любом другом плане не ощутимая тьма. Енот чувствовал бесчувствие. И он совершенно не понимал, как вести себя в такой психоделической ситуации.       Вор туманно посмотрел на свои руки, ярко чувствуя каждую размеренную пульсацию крови в сосудах кистей и пальцев, но не увидел ничего, кроме черной мглы. Увидел?... У него не было глаз. И были глаза. Ворюга понятия не имел, как описать свои ощущения. Он плавал где-то вне времени и пространства, он был ничем из ниоткуда, но в тоже время он был всем, он был каждым атомом, каждым клочком вещества в пустоте, не имеющей ни атомов, ни вещества. Несуществующий бог. Божественное ничто.       Все чувства Лифти яро спорили и противоречили друг другу, выливаясь в безумный хор голосов, вещающий на пределе громкости. И он был абсолютно бесшумен. Все здесь противоречило друг другу, накладывалось и переплеталось, выходя из ничего и возвращаясь в ниоткуда. Где он?... Кто он?... Что такое «он» и «где»?... В этом месте не было ответов. Как давно он тут? Секунды растягивались в миллионы лет, а потом сжимались обратно, перерастая в атомы и частицы неведомой и неизученной ни одним ученым гравитации. Время хаотично перемещалось из измерения в измерение; минуты становились длиной, килограммы превращались в года. Сколько здесь было измерений? Лифти не знал. Может одно, а может двадцать миллиардов. В пустоте было заключено все, представляющее собой абсолютное ничего. В разрывающей уши громкости не было звука, в ослепляющем свете не присутствовало ни одного фотона.       Но вдруг среди черноты Ворюга почувствовал, как что-то мягко сжимает его четыре лапы и хвост. И чувство не исчезло в следующий же момент. Оно было реальным. Ощущение скованности не имело размера, времени и измерения, но оно было.       От этого Лифти чуть не вскрикнул от радости. Чувство было успокаивающе настоящим, хоть и неизмеримо далеким, будто пробивающимся через дурман тысячи наркотиков. И оно все возрастало. Оно давило все больше и больше, срывая слой наркотика один за другим. Стало уже неприятно. Енот забеспокоился, когда скованность переросла в жгучую боль, а пустота, до того не имевшая никаких физических показателей, обрела плотность и начала быстро ее увеличивать. Ворюга в панике заметался в пространстве без пространства, ощущая, как ему давят на каждую клеточку и выворачивают каждый сосуд. Боль на руках, ногах и хвосте стала просто сжигать мясо до кости. Необозримо черное пространство вдруг за раз начало обретать какие-то реальные очертания, белеть и принимать весь спектр цветов за раз.       Внезапно до самого краешка скрученного агонией уха донесся слабый шелест чужих слов. Это был самый громкий крик из тех, что енот когда-либо слышал. И он шептал лишь об одном:       Проснись.

***

      Лифти словно заново вышел из утробы матери. Шепчущий крик разорвал его неповрежденные перепонки и выкинул в реальный мир, окатив енота волной из неясного мигающего света, едва ощутимого запаха формалина и какого-то ледяного ощущения на ногах, руках и хвосте. Ворюга дрогнул всем телом и вдохнул так, как будто делал это в первый раз ― продирая треснувшее от сухости горло и насильно раздирая слипшиеся легкие.       Силясь захватить как можно больше воздуха, енот попытался подключить рот, но с полнейшим удивлением обнаружил, что в него вставлен кляп, похожий на тот, что они с братом сунули Каддлзу. Это была мерзкая тугая тряпка, не позволяющая издавать никаких звуков, кроме тихого мычания. Енот опешил и сделал попытку выплюнуть отвратную, мешающуюся вещь, но у него ничего не получилось; кляп был закреплен профессионально и не сдвинулся даже на миллиметр.       От осознания того, что ему в рот запихали тряпку, пульс младшего участился. По зеленой спине пробежали мурашки, липко вычертив позвоночник от шеи до копчика. «Так... похоже, меня схватил тот черный с глазами и притащил сюда, ― беспокойно догадался Лифти, ― но какого хрена ему это понадобилось?... Твою мать, а я ведь еще утром видел эти чертовы горящие зенки! Эта мразь следила за нами весь день, а после выждала, пока мы расслабимся, что-то вколола и... А что это за странное ощущение на лапах?»       Мысли Ворюги оборвались. Глаза енота почему-то не открывались, так что он не мог видеть состояния своего тела. Но он все прекрасно чувствовал. А чувствовал он, что не может пошевелить хвостом и лапами. Совсем. Конечности на протяжении от локтей до запястий на руках и от ступней до колен на ногах обхватывало что-то толстое, сегментирование и холодное, по всем ощущением являющееся добротной металлической цепью. Цепи на руках уходили в потолок; на ногах и хвосте в пол. Тем самым металл растягивал тело и фиксировал его в вертикальном положении.       Конечности сильно жгло. Оковы были замотаны крепко-накрепко и тянули в противоположные стороны, заставляя не только лапы и хвост, но и все тело чувствовать мучительное растяжение. Особенно сильно оно было в животе, спине и груди ― тут Лифти чувствовал каждую мышцу, натянувшуюся от варварского подвязывания за руки и ноги. Его тело горело и скручивалось.       Енот надрывно промычал и дернулся, но этим он причинил себе лишь еще большую боль. Цепи ехидно сдавили его тело, не сдвинувшись ни на миллиметр. «Пойман! ― сбивчиво, огорошено подумал Лифти. - Закован в цепи по рукам, хвосту и ногам. Просто не могу поверить... Столько преступлений и жарких побегов от Сплендида с полицией, столько опаснейших прыжков по крышам, столько уклонений от лазеров синего придурка... И тут я схвачен, как последняя муха. Непонятно кем, непонятно, как давно, и, что самое главное, непонятно зачем... Твою мать, ну какому, драть его во все дырки, больному психу могло понадобиться сунуть мне в рот кляп, растянуть между полом и потолком, до атрофии перетянув конечности, и оставить меня одного?!»       Мысли тут же лихорадочно заметались в его черепной коробке, выдавая на гневный вопрос миллионы ответов. Кому это могло понадобиться? Да, в принципе, всем. Лифти заработал себе объемную гору недоброжелателей не только в Хэппи-Форесте, но и в куче остальных городов. Все дело в том, что в какой-то момент братья перестали довольствоваться только лишь жителями своего родного городка, и вышли на более крупный план, начиная воровать, мошенничать и грабить чуть ли не во всех соседних городах. Эти города мигом пролетели перед глазами ворюги: Хэппи-Сити, Прэт-Таун, Хэппи-Нью-Полис, Северный Нэйс-Форест, Южный Нэйс-Форест...       «Так, а вот с этого момента поподробнее... ― енот, вспомнив поганый Южный, напряг память, начиная медленно, не обращая внимания на тяжесть в голове и все еще неспособные подняться веки, рассуждать: - Южный Форест... Помнится, когда мы заявились в этот гадюшник, то пришли в какой-то старый обшарпанный район и попытались своровать кошелек у одного мужика. Но он, падла, заметил нас и вытащил пистолет. Тогда Шифти пнул его по животу, выхватил деньги и мы побежали, а этот псих, опомнившись, погнался за нами, размахивая оружием и вопя, что прикончит. Мы тогда скрылись от него за мусорными бачками... После того случая я заставил брата поклясться, что мы никогда больше не пойдем в эту выгребную яму. В эту мерзкую помойку сумасшедших. Только что интересно, мог ли тот поехавший каким-нибудь магическим способом узнать наш адрес?...»       Но тут размышления енота прервал звук. Гудящий и нарастающий. Неприятный, но, тем не менее, желанный. Желанный от того, что это был вообще хоть какой-то звук, прервавший долгую, разрывающую сознание темную тишину. Лифти ощутил радостный комок в груди и участившееся биение сердца. А гудение тем временем все прибавляло громкости и енот как-то сразу догадался, что оно исходит от разгоняющегося генератора. Но зачем здесь генератор?...       Ответ пришел через пару секунд. Звук достиг своего апогея и резко затарахтел, а глаза Лифти утонули в выжигающем сетчатку белом свете. У Ворюги не были опущены веки, это в помещении до сего момента было настолько темно, что даже острое, почти ночное зрение енота не смогло различить ни одного размытого предмета. Теперь же Лифти по-настоящему закрыл глаза, чтобы не ослепнуть от резкого света. Успев опешить от непонятного ослепления и, тем самым лишившись на время органов зрения, вор решил использовать оставшиеся доступными чувства и навострил уши, стараясь вычленить на фоне гудения двигателя более тихие звуки.       Он сразу понял, что не зря сделал это. Только треугольные локаторы зеленого поднялись вверх, как где-то совсем близко он услышал слабое дыхание, зафиксированное только благодаря неслабой концентрации енота. Мало того, навострившиеся ушки уловили и еще чье-то дыхание... Лифти судорожно сглотнул. Тяжелое дыхание своего брата он узнает из тысячи.       «Теперь спасать меня некому», ― грустно подумал Ворюга, догадываясь, что Шифти не просто перенесли сюда, но тоже связали, заткнули кляпом и растянули меж полом и потолком. С каждой секундой все быстро ухудшалось. Мало было Лифти заткнутого рта, ослепляющего чуть ли не до сжигания сетчатки освещения, металлических оков на конечностях... Надо было для полного счастья и с его братом сделать то же самое.       А между тем, пока енот все больше и больше предавался отчаянью, интенсивность освещения чуть поутихла. Младший близнец боязливо открыл глаза, но тут же сощурился. Однако затем, не в силах побороть природное любопытство, он проморгался, растирая по роговице слезы, и поднял веки чуть повыше, еле видя сквозь пелену из воды. Как только эта пелена чуть рассеялась, он смог примерно различать очертания объектов.       И первым делом Лифти окинул взглядом свои затекшие руки и ноги, убедившись в наличии на них цепей. Как он и думал, все просто отвратительно. После Ворюга, подавлено всхлипнув, поднял голову и увидел сырой потолок в метре над собой. Что интересно, на нем было неисчислимое множество темных заплесневелых пятен, но на пол не падало ни капли воды. К тому же, на странном потолке, где обычно должны располагаться лампы, их не было ― выпуклые средства освещения были вмонтированы прямо в серые, ничем не примечательные стены, уродливыми светящимися язвами проливая невыносимый свет на почти голую комнату.       Почти... Лифти оторвал взгляд от потолка и повернул голову вправо, чуть склонил ее к груди. Его взор обогнул натуго перевязанную сверкающими цепями собственную лапу и тут же хмуро потух. Ворюга совсем помрачнел. Справа был прикован его брат, все еще не пришедший в себя и расслабленно опустивший голову; шляпа чудом не слетела с нее. Лифти было попробовал окрикнуть его, но из глотки вырвалось лишь предсказуемое мычание и енот быстро сдался, продолжая однако таращиться на плененного близнеца.       Но через пару секунд ему надоело смотреть на растянутого сантиметрах в десяти от пола Хитрюгу. Лифти дрогнул от онемения в туго перевязанных конечностях, после перевел взгляд влево...       И тут же пожалел об этом. По телу прошла дрожь ― енота ощутимо затошнило, стянув желудок выворачивающими судорогами. Зрелище было не для слабонервных.       Метрах в двух от Лифти была прикована Лэмми. Связанна она была точно, как и енот - уходящими в пол и потолок цепями. Состояние девушки вызывало рвотные позывы. С бедной овечки просто начисто содрали всю шкуру, оголив бледно-розовое мясо. Можно было разглядеть очертания ребер и обхватывающие их мышцы, пресс на животе и едва приподнятые бицепсы. Ясно выделялись хитросплетения фиолетовых и синих вен, изломы желтоватого подкожного жира, жилы... И все это было еще живым. Лэмми превратилась в освежеванный кусок склизко блестящего мяса, но еще дышала. Едва-едва, натужно вздымая небольшую грудь. Каждый ее вдох был мученическим шипением, каждый выдох ― еле живым свистом.       Лицо девушки было жутко изуродовано. Ее голова выглядела обтянутым черепом; этому способствовали еще и оголенные влажные дырки ноздрей, превратившиеся в костяные треугольнички. Некогда привлекательные губы были отрезаны начисто ― прекрасно виднелись варварски оголенные зубы, окровавленными рядами растущие из воспаленных десен. Мимические мышцы бледно-красными путами протянулись от вырезанных губ до ушей. Глаза были охвачены кругом из напряженно подергивающегося мяса. Веки были отрезаны. Органы зрения Лэмми нещадно слезились, не осознавая, что щипающиеся слезы попадают прямо на оголенную плоть. Скованная овечка отчаянно дергала накаченными кровью глазами, пытаясь уберечь раздраженную сетчатку от яркого, измывающегося над отсутствием спасительных век света. Все ее существо желало лишь смерти, ибо жизнь с такими чудовищными повреждениями была невозможна. Лифти при этой картине затрясся от ужаса, не понимая как она до сих пор жива.       Сглотнув гигантский ком, енот оторвался от жуткого лица и пробежался испуганным взглядом по влажно блестящему красному телу. Когда его подергивающийся взор охватил маленькую холмистую грудь, то Лифти приметил, что к организму девушки подведены какие-то тонкие прозрачные трубки, в которых течет жидкость непонятной консистенции. Такие трубки входили в мясо под лопатками (видимо, они были подключены к легким), животу, подмышкам и шее. К конечностям тоже тянулась пара трубок, но по ним ничего не текло.       Енот отвернулся. Он чувствовал, что если еще хоть несколько секунд посмотрит на овцу, то его стошнит прямо в кляп и он, словно закоренелый пьяница, захлебнется собственной рвотой. Лифти тупо уставился в пол, пытаясь успокоить подпрыгивающий к горлу желудок. Перед глазами все плыло. Мутило. Пульс участился и у енота началось состояние, близкое к гипервентиляции ― он часто задышал, свистяще втягивая в пересохший нос воздух. Легкие заболели. Взгляд затуманился, а на краях фокуса зрения появились бегающие черные мушки, сигнализирующие о кислородном голодании... Но тут он услышал то, чего менее всего ожидал - шаги. Лифти остолбенел, а после услышал и то, чего ожидал еще меньше - голос. Бархатный, переливающийся размеренным спокойствием:       — Ох, вот только не задыхайся, еще смерти в самом начале мне не хватало.       Его обладатель появился непонятно откуда (в комнате не было ни одной двери или окна) и теперь стоял перед опешившим енотом, пристально сверля его огоньками золотых глаз-пуговок. У него была большая голова, скрытая под капюшоном. Лицо закрывала сегментирования металлическая маска с прорезями для дыхания и глаз, будто склеенная из кучи разных железных деталей. Ворюга сразу признал в большеголовом силуэт из парка... И сразу вспомнил все. Он вспомнил и золотые глаза, показавшиеся ему утром всего лишь наваждением, и стремительную атаку, и шприц в шее. Вопрос «кто» как-то быстро рассеялся и отошел на второй план. Ему на замену пришел вопрос «зачем?»       — Ты хочешь знать, зачем ты тут? ― словно прочитав мысли енота, переливчато начал незнакомец в маске, ― Вряд ли ты сможешь понять меня, потому для начала разъясню тебе кое-что. Поговорим с тобой о смерти.       Лифти дернулся в кандалах и промычал в кляп, в страхе замотав головой. Изумрудные глаза с ужасом посмотрели в золотые.       — Ну что же ты так испугался? ― увидев страх енота, протянул большеголовый, ― Смерть пугает тебя? Почему? Чего страшного может быть в прекращении жизни? Неизвестность?... Ладно, это возможно. Но ведь эта завеса давно открылась тебе, ты же уже много-много раз бывал в том мире и возвращался.       Младший непонимающе взглянул на незнакомца. Что он вообще несет? Какая смерть? Какое возвращение? Лифти отчаянно терялся в догадках, пытаясь найти какое-нибудь заковыристое олицетворение чего-то другого со смертью. Но енот в литературных приемах силен не был, потому слово «смерть» так и осталось значить для него прекращение жизни. Ворюга посмотрел на большеголового с полнейшим отрешением, отказываясь от всяких попыток разгадать его речь. Ведь возвращаться же после смерти нельзя? Если умер, то валяйся в земле и все тут. Лифти на секунду подумал, что он, возможно, погиб и стал призраком, но боль в лапах тут же отмела эту версию, ведь призраки ничего не чувствуют, а заковать их в кандалы уж точно никому не под силу.       — Ты ничего не помнишь. ― незнакомец вздохнул, наблюдая за реакцией енота, и посмотрел ему в глаза. ― Ну и что толку мне распинаться о тысячах твоих смертей, если ты сам их забыл? Конечно же ты мне не поверишь, если я сообщу, что во время прошлогоднего катания на американских горках ты и твой брат не поцарапались, а превратились в кровавую кашу, пролетев через острые турникеты. Или если скажу, что Сплендид как-то сварил вас заживо, превратив в истекающие кровью опухшие мешки... А, черт с ним. На данном этапе от обычных разговоров все равно прорыва не будет.       Большеголовый замолчал. Его непонятные бархатные слова оказали на Лифти какое-то странное влияние. У енота заболела голова. При бреде незнакомца о смертях мозг Ворюги будто сжали стальным обручем, закрывшим что-то ужасное, но неимоверно важное. Фигура в маске удовлетворенно посмотрела на зажмурившегося от мигрени пленника и подметила его ухудшившееся состояние:       — Голова болит из-за вычистки памяти. Тебе просто затерли воспоминания о смертях. О твоих, о брата, о всех остальных. Знаешь, ваши почти каждодневные смерти - мутная, нехорошая тайна, уходящая корнями глубоко в недавнюю войну... ― незнакомец резко замолчал, поняв, что чуть не сболтнул лишнего. Он сверкнул глазами, отстранился от енота и злобно прошептал что-то самому себе, а после более медленно, тщательно подбирая слова, продолжил: ― Но тебе пока рано это знать. Оставим расследование смертей и возрождений каким-нибудь черным кошкам с бело-рыжими «жабо». Меня и тебя это не касается. У нас другая история. История, которую мы пишем прямо сейчас...       Большеголовый резко дернул руку к еноту, схватил его за подбородок и насильно развернул к Лэмми. Лифти, зная, что он там увидит, зажмурился еще сильнее и стиснул во рту кляп, ощущая вновь подступившую к горлу тошноту. Однако это ощущение быстро затмилось другим ― ощущением острого холода у основания правого века. Бедный Ворюга судорожно втянул воздух и в который раз ощутил на себе бездушный марш мурашек. Острый предмет слегка надавил на плоть, вызывая жжение.       — Если ты не будешь смотреть, ― знакомый бархатный голос сохранял спокойствие, ― то мне придется отрезать тебе веки, как я сделал это Лэмми. Так что лучше тебе открыть глаза, пока я не потерял терпение...       Предмет, по ощущениям бывший хирургическим скальпелем, усилил нажим. Лифти задрожал и, ощущая лед в сердце, все же поднял свободное от давления веко, показывая, что принимает все условия. Тут же от его лица убрали медицинский инструмент, позволяя открыть и второй глаз. Незнакомец, слегка закрывающий Ворюге обзор, довольно ухмыльнулся (хоть под маской это было незаметно) и отошел назад. Затем он вновь заговорил:       — Я рад, что мы нашли общий язык. Смотри на Лэмми не отрываясь, а то я его тебе отрежу... Ладно, продолжим насчет смерти. Собственно говоря, когда тело умирает, то мы все замечаем, как это отражается на физическом плане. Разложение, гниль и тому подобное - это хоть раз в жизни видел любой. Но мы благополучно забываем, что кроме физического есть еще и ментальный план, проще говоря, электрическая деятельность мозга, именуемая душой. Вот она-то не в пример интереснее. Ее нельзя почувствовать, пронаблюдать за ее разложением, изучить, запихать в гроб или кремировать. Но... Эй, я же сказал не отводить взгляд!       Лифти, созерцающий освежеванный кусок мяса, некогда бывший Лэмми, почувствовал, как наружу яростно вырывается его желудок, и, не сдержавшись, отвернулся. В тот же момент он получил смачный удар по щеке, заставивший голову мотнуться в сторону, а секунду спустя его ухо пронзила острая, сжигающая боль. Енот ощутил теплые струйки, сбегающие с кончика уха. Он помотал головой, разбрызгивая слезы, и уставился вниз. На полу валялся окровавленный кусочек плоти.       — В следующий раз это будет не кончик уха, а нос или глаз, ― безразлично сообщил незнакомец, стряхивая со скальпеля красные капельки, ― Мне некогда тут с тобой возиться. Я должен подогнать твою волну и волну твоего брата к смерти Рассела, чтобы создать больший эффект. Ах да, ты же не в курсе... Так и быть, просвещу тебя. В ту ночь, когда вы, еноты, уехали воровать в другой город, произошла вечеринка и звери улеглись спать под открытым небом. Но Рассел вместо спанья пошел ловить рыбу у озера. И там его нашел Флиппи. Ветеран съехал с катушек от крюка в лапе выдры и прикончил его, распоров шею, а после выбежал к палаткам и перерезал спящих. Так вот, пока он был занят лагерем, я забрал тело выдры и притащил к себе. Я подождал, пока произойдет очередное возвращение к жизни, и тогда, пока Рассел находился еще в бессознательном состоянии, ввел ему инъекцию медленно действующего яда... Сейчас выдра лежит в больнице с жалобами на боль в легких. Но скоро у него из горла пойдет кровь, а легкие, за это время уже наверняка изодравшиеся изнутри, наконец отомрут. Это произойдет примерно через два часа. Так что надо поторопиться. Я синхронизирую психостимуляторные волны Рассела, Лэмми, и тебя с братом, чтобы добиться большего эффекта. О, подобная мощь будет идеальнейшей почвой. Надо только твоего братца разбудить, а потом уже начнем.       С этими, скажем прямо, введшими Лифти в ступор словами, златоглазый подошел к Шифти. Он проверил цепи на его руках и ногах, кляп, а после слегка приподнялся и прошептал еноту какое-то тихое слово. Лифти воспользовался моментом и отвернул взор от тошнотворно пульсирующего тела Лэмми, навострив уши. Гудение, к счастью енота, немного поутихло и он смог различить, что его брату сказали. Это было тихое «Проснись».       Хитрюга моментально открыл глаза и просвистел воздухом, засасываемым в иссохшие ноздри. Енот быстро осознал свое положение и слабо дернулся в кандалах, что-то промычал. В его глазах читался ужас. Незнакомец, удовлетворенный видом его затравленно горящих зрачков, погладил Шифти по щеке и прошептал: «этот-то сразу очнулся». Затем большеголовый отстранился от енота, развернулся и быстрым шагом вышел на такое место, откуда его видели все трое закованных в кандалы мучеников. Он театрально поднес кулак к отверстию в металлической маске, будто прокашливается, а после сцепил руки за спиной и каким-то странно размеренным, гипнотизирующим голосом, в котором скрыты вгоняющие в транс тона, заговорил:       — Теперь мы, наконец, когда все в сознании, готовы начать подготовку. И я расскажу вам о смерти. Нет, не о смерти физической, много раз с вами случавшейся, а гораздо боле ценной ― ментальной. Почему нас это интересует? Все дело в том, что когда мозг гибнет, то он производит беспорядочные электрические импульсы. В них заключена сила. Невероятная. Однако контролировать ее и направлять не представляется возможным — ни мне, ни любому другому существу на планете. Но психостимуляторный импульс всегда можно усилить. Он зависит от того, как ужасно погибла жертва — чем смерть болезненней, тем эффект выше...       На этих словах большеголовый ненадолго замолчал и посмотрел на изуродованную Лэмми, вдумчиво оглядывая кровящий кусок мяса.       — Но болезненность определяется не физически, а ментально, ― подумав, продолжил незнакомец, ― К огромному сожалению, при первой попытке я этого не знал. Что же... свежевание все же вызвало определенный всплеск электроимпульсов, но это не та сила и не тот диапазон, что мне нужен. Это не резонатор. Но вот вы...       Золотые глаза блеснули и хищно заскользили меж енотами, ясно давая понять, что «вы» - это братья-клептоманы. Лифти от этого взгляда каждую продрогшую косточку ощутил и едва не задохнулся от спазма ужаса, сковавшего нервно дрожащую глотку. У него сильно зажгло руки, будто оковы немыслимым образом затянулись еще туже. А незнакомец, тем временем, продолжил:       — Вы двое станете им. Пусть ваши умы послужат вторым и третьим резонаторами, первое же место пусть останется символом. Когда я закончу и настанет время, то в ваших головах сработают вшитые вам за время бесчувствия бомбочки, единовременно убив всех троих. Но до этого я настрою вас на нужную мне частоту.       С этими словами большеголовый расцепил руки, распахнул плащ и вытащил из него маленький пульт. После нажатия на едва заметную кнопку, гул работающего где-то за стеной двигателя тут же стих, однако свет каким-то непонятным образом остался гореть с прежней выжигающей глаза интенсивностью. Незнакомец убрал пульт и вновь сцепил руки за спиной, после начал мерно ходить из стороны в сторону, как бы размышляя. Каждый его шаг гулко отдавался в пустом сыром помещении.       — Ваш мозг сейчас уязвим и податлив, ― начал златоглазый, ― будто расплавленный воск. Этому немало способствует яркое освещение, раздражающе действующее на кору, но самое главное - «невермор». Это то вещество, что я ввел вам, пока вы спали. Я сам его разработал. «Невермор» сначала выключает центр воображения и повышает чувствительность - это и есть то чувство бесчувственности, что вы видели в отключке, - а после он делает все с точностью наоборот, выводя интенсивность воображения на уровень, близкий к ста. К сведению, средняя интенсивность - двадцать пять. ― незнакомец паучьими глазами взглянул на пленников и продолжил: ― Так вот, сейчас я, пользуясь этим, кое-что вам расскажу. Точнее, спрошу. Скажите мне, как далеко вы можете зайти в поисках развлечения, как долго вы можете кормить бездонные желания? Что вы готовы сделать просто ради веселья?... Убить? Изнасиловать? Пить, плясать и совокупляться на могилах? Кормите свою злобу, кормите свою похоть. Не задумывайтесь. Когда коллапсирует каждая структура, остается место лишь разрушению...       Слова лились из уст, скрытых под маской, словно ядовитый приторный мед. Незнакомец буквально пел о разрушении, смерти и анархии. Лифти чувствовал, как от этих мерзких слов у него начинается жуткая мигрень, но он почему-то не мог закрыть глаз, не мог отвернуть голову, не мог хоть как-то прекратить слушать. Бархатный голос полностью загипнотизировал всех троих. И он все продолжал свою дьявольскую песню:       — Чтобы вам было понятней, приведу парочку примеров. Итак, начнем... — большеголовый сделал невероятно глубокий вдох, а после певуче, словно молился, затянул: — Джефри Дамер, Теодор Качинский, Ричард Рамирес, Роберт Берделла, Дэвид Берковиц, Альберт Дэ-Саво, Джозеф Бригген, Тимоти Маквей, Гэри Риджуэй Леон, Пол Бернардо и Карла Хомолка, Тэд Банди, Кеннет Бьянки и Анджело Буоно, Герман Дреф, Альберт Фиш, Роберт Йетс, Джон Уэйн Гэнси, Эйлин Ворнос, Чарли Старкветэр, Кэрил Фугейт, Дэвид Кореш, Маршалл Эплуайз, Роберт Хансен, Герберт Маллин, Эдвард Гейн, Кэролл Коул, Ричард Коттингем, Джозеф Франклин, Чарльз Мэнсон, Ричард Чейз, Харви Каригнан, Оттис Тул и Генри Ли Лукас, Алесандр Пичушин, Анатолий Емельянович Сливко, Чикатило Андрей Романович, Сергей Головкин, Елизавета Батори, Ронда Белл Мартин, Стивен Гриффитс, Эдмунд Кемпер... ― они лучшие из нас. Вы знаете, кто все эти люди? Маньяки. Некрофилы. Каннибалы. Насильники. Они не сковали себя системой, они не пытались выдать жажду крови за интеллигенцию. Эти звери явили истинное лицо нашего мира. Они убивали. Много. Жестоко... Ричард Чейз вспорол живот беременной женщине, и знаете, что он сделал с трехмесячным плодом? Он изнасиловал нерожденного ребенка и расчленил его. Трехмесячного зародыша. Он принес его внутренности и внутренности его матери в ванную и облился ими, размазывая по себе кровь и останки органов. Альберт Фиш, прозванный лунным призраком, ловил маленьких детей и готовил их. Он вырезал их ягодицы и жарил в духовке с луком и специями, а члены и прочие останки засаливал или варил, пока их не становилось возможным съесть. Чикатило убивал детей, онанировал на их трупы, а после отрезал им половые органы, расчленял их и мариновал в банках из-под огурцов. Эдмунд Кемпер убил десять человек, включая родных бабушку с дедушкой и мать. Знаете, что он сделал со своей матерью?... Он отрезал ей голову и занялся с ней оральным сексом. Но вы в курсе, что мозг живет после смерти еще пятнадцать секунд? Да, она была жива, пока Кемпер толкался к ней в рот. Его мать дергала зрачками, осознавая, что собственный сын насилует ее отрубленную голову. Джефри Дамер был некрофилом и каннибалом, хранившим гениталии своих жертв в бачке унитаза...

***

      Когда большеголовый закончил, Лифти уже не мыслил. Он просто не мог. Енот беспомощно обвис на цепях, его голова расползалась по швам, а из носа и рта текли струйки светлой теплой крови. Незнакомец рассказал не только подробную биографию сотни самых отпетых маньяков, убийц и извращенцев; не только в красках описал, как они насиловали жертв с помощью медицинских расширителей, поедали их трупы и занимались с ними сексом. Он рассказал еще и о войне. О насилии. О боли и смерти. О том, куда катится современный мир, выстилая себе дорожку синим пламенем. Златоглазый дышал миазмами безумия, говоря о хаосе, пропитавшем каждую нить всех измерений, поселившемся в каждой клеточке каждого организма. Он рассуждал о ненависти, злобе, зависти.       Он говорил об анархии. Беззаконии. Животных, безумных желаниях и порывах, захлестнувших все народы мира. О том, что бога нет.       Незнакомец рассказал о лагерях смерти, пыточных подвалах, ГУЛАГе, засекреченных лабораториях, в которых ставили аморальные эксперименты над живыми, мыслящими и чувствующими зверьми. Он говорил о том, как во время недавней войны противники сжигали друг друга заживо - женщины, дети и старики загонялись в церкви и поджигались. Моральный палач говорил о зарине, ви-икс, хлоре, напалме. Он заставлял чувствовать их тошнотворный мерзкий запах. Эта вонь смешивалась в носах заключенных с мертвым душком формалина, витающего в помещении. Их умы, подстегнутые наркотиком, работали идеально — Лифти видел себя истощенным живым трупом с раздробленными коленными чашечками, пододвинутым к печи крематория. Шифти видел себя посаженным на кол среди обгоревших деревень и дымящегося тропического леса; земля вокруг него была красная от крови. Лэмми, едва мыслящая от нескольких дней в освежеванном состоянии, разглядела себя внутри тесной и темной газовой камеры, забитой распухшими неубранными трупами.       И когда мозг всех троих дошел до предела, сработал таймер. Их воспаленные головы единовременно взорвались, принося долгожданное освобождение. От измученных тел остались окровавленные лохмотья и дымящиеся обрывки конечностей. И крик. Ментальный.       Душераздирающий неслышимый вопль вобрал в себя мысли о смерти, боли и отчаянье, а потом, в унисон с гибелью Рассела, захлебнувшегося в больнице кровью, выплеснулся наружу. Златоглазый почувствовал это и схватился за крупную голову, натужно выдохнул, ощущая, как по его извилинам катятся волны злобы и ненависти, им же самим и созданные. Но он быстро пришел в себя. И улыбнулся.       Второй и третий резонаторы отлично показали возможности психостимуляторной волны. Еноты погибли в немыслимых конвульсиях, выдав в десять раз больше страданий, чем Лэмми или Рассел. Честно говоря, их умы погибли еще за секунду до взрыва. Умерли от невыносимых, кровавых, тошнотворных картин, созданных в их сознании наркотиком и сладостными, садистки размеренными речами.       И когда они единовременно умерли, по всему Хэппи-Форесту прокатилась волна.       Психический резонанс изощренной агонии.

***

      Личность в маске отдышалась и посмотрела на останки. Все помещение было забрызгано кровью, внутренними органами, сукровицей и неаппетитной серой жидкостью, по всей видимости являющейся останками спинного и головного мозга. Но большеголового это не смущало. Его глаза блестели так, что даже глядя на безразличную маску можно было догадаться, что он улыбается. Искренне, радостно.       — Какой эффект, ― слегка ошеломленным шепотом начал он. ― И все это только лишь от двух резонаторов и двух отражателей... (видимо, под «отражателями» он подразумевал Лэмми и Рассела) Невероятнейшая мощь. Что же будет, когда я заполучу не обычный разум, а выносливейшего Руди? О, вначале я думал, что мне не осилить ту задачу, которую я поставил перед собой, но теперь... Теперь у меня неплохие шансы.       Из под стали на лице донеслось что-то похожее на хриплый смех. Незнакомец от души рассмеялся посреди луж из крови и разорванных органов, подметая полой черного плаща бордовый и алый пол. Ему было плевать на останки — все можно отчистить позднее. Сейчас его захватил какой-то дикий восторг от осознания первой удачи, последовавшей после фиаско с Лэмми. Златоглазый едва не пустился в пляс на месте, но сдержал себя, глубоко выдохнул и сохранил черную неподвижность. И, будто рассуждая вслух, сказал:       — Радоваться пока рано. Я сумел вызвать идеально выверенную смерть и слить четыре мозговых волны в одну. Это успех, но еще не победа. Если я хочу получить власть над этими куклами, то мне обязательно нужны не только все жители этого городка, но и Руди. Когда я накачаю его наркотиком, растяну между полом и потолком и скажу ему самую лучшую свою речь - только тогда я заполучу то, чего так хотел. Я заполучу власть. Я наконец исполню мечту, пришедшую ко мне в тот же миг, когда наступило просветление - стану кукловодом. Ведь все мы куклы в руках кукловода... И как же все-таки хорошо, что я вырвался из числа первых. Надо мной нет кукловода, но вот я могу стать им.       Тут туманная речь завершилась. Большеголовый еще немного постоял среди устроенной им бойни и, тихо ухмыльнувшись, достал из складок плаща маленький пульт, нажал на нем едва видную кнопочку. Лампы тут же мигнули и потухли. Помещение погрузилось в непроглядный мрак, скрывший за собой черную фигуру. Что-то едва слышно проскрипело два раза, раздались негромкие шаги и искаженное металлом дыхание. А спустя мгновение опустилась тишина.