Сердце пепельного тумана

На улице было пасмурно и холодно. Дождь лил как из ведра. Зонт нисколько не защищал от непогоды и становился лишним грузом. Возле школы никого не было, так что казалось, что в здании было пусто, но на самом деле школа была забита учениками, сидящими на первом уроке. Только я — или есть такие же неудачники, которым удалось проспать в первый же день после каникул? — перепрыгивала через лужи и пыталась как можно скорее добраться до злополучной двери, которая сейчас отдалилась от меня сразу на несколько километров. Конечно же, дверь оставалась на месте, просто это я бежала как ненормальная, лавируя между бесконечным потоком машин. Сонные водители и пешеходы удивлённо на меня смотрели, пытаясь понять, что случилось, но потом в их не пробудившийся после сна мозг приходила запоздалая мысль: «Она опаздывает», — и люди продолжали свой путь, напрочь обо мне забыв. Я слышала, как на телефон всё приходили и приходили сообщения, но прочитать я не могла из-за дождя, да и времени совершенно не было: нужно было спешить! Буквально за несколько мгновений я открыла рывком дверь, забежала в школу, оставила намокший плащ в раздевалке, спрятала зонт в пакет, поздоровалась с удивлённой консьержкой, посмотрела расписание и рванула на третий этаж, на урок химии. Эй, где моя награда за самое молниеносное достижение цели? Кажется, я заслужила! Перед нужным кабинетом я остановилась и, тяжело дыша, посмотрела на наручные часы. 8:23. Отлично. Прошло пол-урока, а Листопадова соизволила заявиться в школу. Я попыталась успокоиться, глубоко вздохнув, и приоткрыла дверь. — Извините за опоздание. Мож... Я запнулась на полуслове. Так и осталась стоять, высовывая голову из-за двери, с полуоткрытым ртом. Одноклассники переводили свои испуганные и внимательные взгляды то на учителя, то на меня. Он стоял около доски, держа в руках мел и быстро записывая длинную химическую реакцию, не обращая внимания на то, что в дверях стояла опоздавшая и растерявшаяся ученица. Даша прикрыла глаза и еле слышно вздохнула. Этот жест означал фразу: «Убегай в другую Вселенную, Листопадова. Может, поможет...» Что же заставило меня так сильно удивиться и застыть на месте? А понимание того, что у доски стоит не добрый и отзывчивый Константин Андреевич, готовый простить мне любую оплошность и помочь, а совершенно другой человек, незнакомый, галантный и, скорее всего, невероятно строгий. На учителе были белоснежная рубашка, тёмно-синие джинсы и чёрный пиджак. Рукава были закатаны, и виду учеников открывались запястья. Не знаю, почему я обратила внимание на его запястья. Возможно, из-за того, что я сама усердно прятала свои, скрывая продолговатый шрам, оставленный в далёком детстве каким-то хулиганом. Люди могли неправильно осудить меня, приняв этот шрам за неудачную попытку самоубийства. Он обернулся. Меня разглядывали синие глаза, не упуская ни одной детали и пытаясь как можно точнее нарисовать себе в воображении мой психологический потрет. Эти глаза можно было сравнить с самым синим льдом: такие же непроницаемые и холодные. От этого взгляда я вздрогнула, но не отвела глаз. Чёрные волосы учителя были небрежно уложены, но это только дополняло его образ. Он ухмыльнулся, скрестив руки на груди, и облокотился на стол. — Я полагаю, это и есть та самая, всеми восхваляемая, превосходно воспитанная и никогда не опаздывающая Анна Листопадова? Его голос звучал насмешливо, а синева глаз сверкнула строгостью. Я сглотнула и медленно кивнула. Мне хотелось провалиться сквозь землю и больше сюда никогда не возвращаться. Увы, это оказалось невозможным. — Вы так и собираетесь стоять на месте или всё же пройдёте на своё место и позволите мне вести урок? — продолжал учитель, а его ухмылка постепенно исчезала. Я быстро села рядом с Дашей и остаток урока сидела тихо, пытаясь особо не выделяться. Знаете, есть такие люди, от которых веет холодом и жестокостью. Нет, я не преувеличиваю. Даже такое бывает в жизни. Создаётся впечатление, будто они состоят из сплошного льда, будто у них совершенно нет не то, что сердца, а даже намёка на него. Кажется, им всё безразлично, их ничто не интересует, лишь только соблюдение правил и тишина. Алексей Владимирович (так звали нашего нового учителя химии, как я узнала позже) был ярким примером такого типа людей. Его все начинали бояться и чувствовать себя неловко, как только его синие глаза сталкивались с твоими. Но это всё неправда: никто не состоит изо льда, каждый человек имеет сердце, живое, бьющееся и чувствительное, только иногда люди прячут его далеко-далеко, чтобы никто не смог снова разбить его и расшевелить старые раны. У каждого человека своя история и свои причины. Ведь иногда так хочется узнать, почему человек стал именно таким, а не другим, правда? Почему Алексей Владимирович строгий и холодный, любящий правила и ненавидящий пустые разговоры? Почему, даже если он находится рядом, кажется, что между нами есть какая-то невидимая преграда, как будто стеклянная стена? Он же не просто так стал таким, превратился в машину, которая ничего не чувствует и ничего не хочет чувствовать. Всё это я поняла на этом уроке и совершенно не слушала Алексея Владимировича, сколько бы ни пыталась. Он рассказывал что-то своим ровным и насмешливым голосом, но его глаза оставались непроницаемыми. Как будто он пытался обмануть самого себя. Заставить себя и других поверить в то, чего нет. Как будто, если поверят другие, поверит и он. Под конец урока учитель взглянул на часы. Мне показалось, он ухмыльнулся ещё шире и хотел что-то сказать, но сдержался, как будто подумал, что его слова полностью не соответствуют его образу. Я сморгнула и удивилась сама себе. С каких это пор я сделалась психологом и пытаюсь узнать, что с людьми не так? Наверное, на меня так подействовал разговор с Константином Андреевичем в его квартире, который я вспоминаю каждый день. Что в нём было такого особенного, я не знаю. Но иногда же бывает такое: кажется, что какая-то мелочь чрезвычайно важна, а понять почему не можешь. — Листопадова — три... — послышался голос Алексея Владимировича. Может, у меня проблемы со слухом? — Но за что?! Я очнулась от резкого гнева только тогда, когда синие глаза Алексея Владимировича сдержанно на меня взглянули. Несколько мгновений назад я вскочила со своего места и смотрела вызывающе на учителя, а сейчас во мне пробудилось желание провалиться сквозь землю и исчезнуть навсегда. Снова. — Опоздание на урок, невнимание к предмету, невежественное отношение к учителю, неподобающий вид... Я мог бы поставить вам двойку, Листопадова, но вы и так нахватаетесь их на моих уроках. Я осмелюсь спросить: не собираетесь ли вы усомниться в объективности полученной оценки? — Не собираюсь, — сквозь зубы процедила я и опустилась на своё место, чувствуя, как моё лицо заливается краской. — Отлично, — ответил Алексей Владимирович и продолжил объявление оценок оставшейся части класса. В основном все получили три, и только Светлякова — кто бы сомневался! — смогла каким-то мистическим образом заработать себе четвёрку за урок. Как только раздался звонок на перемену, весь класс словно испарился из класса. Мигом мне стало ещё хуже, потому как в кабинете осталось только трое людей: сам учитель, усердно заполняющий что-то то ли в блокноте, то ли в журнале, то ли в тетради; Светлякова, довольно поглядывающая в мою сторону с чувством превосходства, и, собственно, я. Я бы ни за что в мире не задержалась в одном помещении вместе с таким пренеприятным обществом, но мне необходимо было исправить эту тройку каким-то образом. Если тётя узнает, настанет конец света. Переборов все свои глупые страхи и обозвав себя мысленно трусихой, я направилась к учительскому столу. Алексей Владимирович как будто только и выжидал этого момента и посмотрел на меня с ожиданием. Его глаза осмотрели меня с ног до головы, но взгляд этот вовсе не был пошлым или что-то в этом роде. Он был изучающий, как будто учитель пытался понять, какая я на самом деле. Я набрала в лёгкие побольше воздуха и выпалила скороговоркой: — Извините за беспокойство. Можно ли исправить полученную оценку? Я замерла в ожидании и даже, кажется, перестала дышать на некоторое время. — Почему я должен идти вам навстречу, Листопадова? — спросил он, откинувшись назад, на спинку стула, и посмотрел на меня долгим, немигающим взглядом. Я вдруг растерялась, но, почувствовав на себе сразу два внимательных взгляда, ободрилась. — Потому что я вела себя отвратительно. Мне тяжело дались эти слова, потому что я не могла понять, в чём моя вина. Да, я опоздала. Да, я не смогла сосредоточиться на уроке. Но это было всего лишь один раз за все годы обучения в школе! Хотя... Откуда ему-то знать? Алексей Владимирович не ухмыльнулся, хотя я рассчитывала на это. Он перегнулся через стол так, чтобы наши лица оказались на одном уровне, и сказал так тихо, что я еле разобрала слова: — Ложь убивает людей. — Затем он вернулся в своё предыдущее положение и сказал, чтобы и я, и Светлякова отчётливо услышали: — Подумайте над этим, Листопадова. А теперь идите на урок. Когда у вас закончатся занятия, зайдите ко мне. Я быстро вылетела из кабинета, захлопнув за собой дверь и облокотившись на неё спиной. Сердце с невероятной скоростью билось в грудной клетке, и я чувствовала, как в голове снова и снова прокручивается весь урок и разговор с Алексеем Владимировичем. Я смогла сделать только один вывод из этого всего: он странный. * * * Чем больше я рассказывала о разговоре с учителем и о моих мыслях Даше, тем больше у неё округлялись глаза. Как только я закончила, она воскликнула: — Вот маньяк! Я раздражённо на неё посмотрела. — Да если тебя послушать, то все вокруг одни маньяки! — А что делать, если это правда? — Может, ты ошибаешься. Не бывает такого, чтобы человек всегда был прав, — хмуро возразила я. Настроения совершенно не было. У всех бывают такие дни, когда всё валится из рук, и вот у меня наступил такой же день. Не хотелось ссориться с Суховой, потому что она была одной из тех немногих людей, которые общаются со мной не просто из-за желания списать. Но Даша вдруг вспыхнула. — То есть ты думаешь, что я делаю неправильные выводы? Как будто ты всегда всё правильно понимаешь! Ну, конечно! Ты ведь отличница, а отличники никогда не ошибаются. Они всегда делают всё правильно, и, главное, им все просто обязаны помогать, иначе всё, система рухнет. — Она размахивала руками и то понижала, то повышала голос. — Ты просто жалкая сиротка, пытающаяся угодить своей тётке, а на самом деле тебе на всех плевать! Ты только и думаешь о книгах и учёбе!.. Она закрыла рот ладонью и посмотрела на меня испуганными глазами. Они будто бы говорили: «Я не хотела. Правда...» — но было уже поздно, её слова подействовали на меня как нож, раскрывая давно зажившие раны. Хотя на самом деле, наверное, раны не заживают: они только затягиваются: стоит только напомнить о них, чтобы снова почувствовать боль. Я заметила ровным голосом, пытаясь держать себя спокойно: — Я тебя услышала. Даша хотела что-то сказать, но передумала. Мне ничего не оставалось, кроме как уйти. По пути я сделала другой вывод: в гневе люди говорят или то, что может больнее всего ранить собеседника, или то, что они на самом деле думают, а иногда — и то, и другое. Сердце неприятно закололо. * * * Я чувствовала себя разбитой и всеми забытой. Хотелось лечь на кровать, свернувшись калачиком, и разрыдаться, уткнувшись лицом в подушку, чтобы никто не слышал, никто не жалел. Больше всего на свете, кроме денег и семьи, люди любят жалость. Странно: я её просто терпеть не могла. Когда жалеешь, начинаешь говорить неправду, лишь бы только человек успокоился, поверил, что всё будет хорошо, но на самом деле ничего никогда не бывает хорошо. Постоянно находится какая-нибудь деталь, которая всё испортит. Закрыв глаза, я вздохнула. С Дрогоном в последнее время я вовсе перестала общаться, потому что на каникулах была слишком увлечена прогулками с Дашей, но сейчас я осталась одна. Богдан по-любому станет на сторону своей девушки, Харитонов сегодня в школу не пришёл, сославшись на болезнь. А больше у меня, наверное, никого и не было. Друзей так мало, но мне всегда казалось, что нужно, чтобы рядом были только самые близкие, самые родные: если есть целая толпа, значит, она лицемерит. А сейчас захотелось оказаться в этой толпе. Из класса вышел последний ученик, и Алексей Владимирович остался один. Я без лишних колебаний и мыслей вошла в кабинет и закрыла за собой дверь, не желая уговаривать себя полчаса, прежде чем сделать несколько шагов. Учитель стоял около окна, что-то делая в телефоне, потом медленно спрятал его в карман и обернулся. Он оставался таким же непроницаемым. Ухмылки больше не было. Наверное, ему не понравилась эта маска. Люди всё время примеряют маски, чтобы стать лучше. Но не нужно быть лучше, нужно быть самим собой. И даже если иногда это чрезвычайно трудно, нельзя прятать себя настоящего, потому что потом можно и вовсе забыть, каково это. — А, Листопадова. Алексей Владимирович кивнул каким-то своим мыслям и быстро пересёк класс. Он сел за учительский стол и принялся листать журнал, а я осталась стоять около двери. Опустив сумку на парту, я нахмурилась и поняла, что человек хранит самые отвратительные воспоминания, от которых невозможно избавиться, а самые яркие он запоминает, но вспоминает не так часто. — Принесёте реферат, — сообщил учитель, даже не смотря на меня. Казалось, он к чему-то прислушивался. — На какую тему? — спросила я безучастным голосом. Мне уже стало всё равно, но я знала, что это наваждение пройдёт, когда я окажусь дома и услышу очередные упрёки со стороны тёти. — На тему сегодняшнего урока. Если вы, конечно, хоть что-то запомнили, — добавил он и ухмыльнулся; его маска вернулась. Я посмотрела на Алексея Владимировича исподлобья таким же изучающим взглядом. Я не думала о том, как он расценит этот взгляд. Я попросту потеряла способность бояться и рассуждать о последствиях. — Ложь убивает людей, — заметила я и быстро вышла из кабинета. В таком же странном состоянии, когда ничего не хотелось, я спустилась на первый этаж и заметила, что забыла сумку. Захотелось разрыдаться от собственного невезения, но я удержалась и терпеливо направилась на третий этаж, в кабинет химии. По пути мне никто не встретился. Казалось, школа была пуста. Точно так я подумала и утром, когда опаздывала на урок. Я оказалась перед дверью и без колебаний её открыла, не думая, что в кабинете может кто-либо оказаться. Я готова была пробормотать слова извинения, но застыла с открытым ртом. Я подумала, что всё повторяется, только в разное время, в разных местах и при разных обстоятельствах. Алексей Владимирович стоял около окна и целовался с девушкой. Это была... Светлякова? Ну, конечно. Кто бы сомневался. — Извините, — тихо пробормотала я, схватила сумку и испарилась из кабинета химии, который я начинала ненавидеть всем сердцем. — Листопадова! — донёсся до меня крик, когда я сбегала вниз по лестнице. Я не обернулась. И даже когда я оказалась на улице с желанием поскорее дойти домой, этот крик всё равно звенел у меня в голове, повторяясь и повторяясь, даже не думая прекращаться. Я оказалась на площади. Вокруг слонялись люди, куда-то спеша, разговаривая по телефону, улыбаясь или думая о чём-то. Я остановилась и следила за неумолимо двигающимся потоком людей. Никто не обращал на меня внимания. Чтобы почувствовать себя действительно одиноким, нужно только оказаться в толпе и остановиться, и тогда никто даже не посмотрит на тебя. Я достала телефон и хотела кому-то позвонить, но безвольно опустила руку. Больше звонить было некому. Я стояла с телефонной трубкой посреди огромного города, несколько миллионов человек слонялись вокруг меня, и совершенно не с кем поговорить. Кто-то тронул меня за плечо, и я вздрогнула, взглянув на этого человека испуганными глазами. — Эй, ты чего? — спросил Харитонов, растерянно на меня посмотрев. Я не выдержала и разрыдалась, спрятав лицо у него на груди, среди складок коричневого пальто. Видимо, это очень удивило Харитонова, но он не растерялся и крепко меня обнял, ничего не говоря, — или это я ничего не слышала из-за шума города? Он, казалось, понимал всё: и мою ненависть к жалости, и моё состояние, и чувство одиночества, и желание побыть с кем-то. В этот момент мы стали так близки, как никогда прежде не бывали.