Сердце пепельного тумана

Знаете, что самое ужасное? Когда ты сначала безумно любил что-то, а потом возненавидел это «что-то» лютой ненавистью. Ты знаешь точно, когда на твоём пути встретится «что-то», ты морально готовишься к битве — тогда ты сильный. Но когда твои планы рушатся, когда появляется это ненавистное «что-то» — ты не готов, ты слаб, ты, должно быть, проиграешь, как бы ты ни настраивал себя на спокойствие. Ты не знаешь, что делать, потому что тебя застали врасплох. Неожиданность — вот одно из главных орудий против людей. Если вы не понимаете, о чём идёт речь; если вы приняли меня за сумасшедшую и только насмешливо усмехнулись; если вы еле сдерживаетесь от смеха, потому что думаете: «Это чистейший бред», — то я вам завидую, потому что вы не чувствовали то, что чувствовала я. Людям свойственно преувеличивать. Это правда. Я думала, что вчерашний день был самым худшим в моей жизни, но я не могла даже приблизительно предположить, что будет ждать меня сегодня, завтра, через неделю. Может, оно и к лучшему, что я даже не догадывалась? Но если бы я всё-таки знала наперёд, то что бы сделала? Наверное, ничего, потому что людям свойственно ещё одно, не менее важное умение: портить всё ещё больше, хотя казалось, что хуже некуда. Пожалуй, первой радостью сегодняшнего утра было понимание того, что я не проспала, а проснулась пораньше, чтобы наверняка. Второй радостью стало то, что мне всё-таки удалось найти чистую школьную одежду. Как назло, вчера не было воды, даже холодной, поэтому мне пришлось идти в школу в джинсах и — о ужас! — в ярком свитере. В голове раздался насмешливый голос Алексея Владимировича: «Я мог бы поставить вам двойку, Листопадова, но вы и так нахватаетесь их на моих уроках...» Я ожесточённо встряхнула головой и нахмурилась, посмотрев в окно. Я сидела в школе и совсем не ждала одноклассников. Не хотелось никого видеть. Не хотелось слышать глупых вопросов. Стоит заметить, что сегодня утром, как только я пришла в школу, меня ждал неожиданный сюрприз: сегодня поставили химию, хотя по расписанию она должна была быть завтра. И ещё один, не менее «приятный»: химия стоит в расписании последней, хотя обычно её ставят в первых уроках, чтобы мозги не «застаивались». Сюрпризы обычно бывают приятными, но эти известия вовсе не приятные. Как их можно назвать? Неприятности?.. — Эй, Листопадова, поговорить надо. Я обернулась. Светлякова стояла напротив меня, скрестив руки на груди и смотря на меня хмурым взглядом. Её лицо было как минимум мрачным. Знаете, что ещё меня удивило в тот момент? На ней не было вызывающе короткой юбки и максимально открытой кофточки. На Светляковой был свитер мягко-розового цвета, не раздражающего, а спокойного, и тёмно-синие джинсы, совсем как у Алексея Владимировича. — Говори, — ответила я, наперёд зная тему предстоящего разговора. Светлякова неопределённо махнула рукой, указывая, куда она хочет пойти. Я бы могла начать пререкаться, но мне и самой это было не выгодно: в любой момент могли появиться или одноклассники, или учителя. Мне не хотелось, чтобы кто-либо знал о нашем разговоре. Видимо, Светлякова думала так же. — Ты уже знаешь, о чём я тебя попрошу? — поинтересовалась Лера, как только мы оказались в женском туалете (можно было догадаться, что она приведёт меня именно сюда). Я облокотилась на раковину и посмотрела на неё. Светлякова и просьба — что-то новенькое. — Я никому не расскажу, ты же знаешь, — ответила я. В голове пронёсся тот момент, когда меня прижали к стене под дождём верные псы Светляковой, и внутренний голос ехидно шепнул: «И ты собираешься ей помогать? После всего, что она тебе сделала? Дура ты!..» Я нахмурилась. Нет, я, конечно, могла сделать подлость, но совесть не позволит: буду мучиться очень долго и вряд ли забуду этот поступок. Отвечать подлостью на подлость — не очень-то разумное решение. — Хорошо. Лера кивнула, но не собиралась уходить. Она хмурилась и медленно проговорила в совсем не типичной для неё нерешительности: — Знаешь, Листопадова, ты слишком... правильная. Я удивилась. — Что, прости? — Что слышала! — раздражённо ответила Светлякова. — Нельзя быть такой хорошей: в нашем обществе выживают не самые добрые, а самые хитрые. Ты точно не относишься к этой категории людей. Она осмотрела меня с ног до головы с явным презрением, потом направилась к выходу. — Лера! Она обернулась и посмотрела на меня таким же недоброжелательным и презрительным взглядом. — Чего тебе? — недовольно буркнула она. — Ты с ним спишь? — спросила я, подразумевая нового учителя химии. Лера меня поняла. Её лицо перестало выражать недовольство всем миром, и она ухмыльнулась. — Не всегда то, что мы видим, — правда, Листопадова. Не всегда, — ответила она и ушла. Я задумчиво смотрела на то место, где недавно стояла Светлякова. Я подумала, что людям свойственно лицемерить. Они просто не могут без этого: лицемерие у них в крови. Вот взять хотя бы Валерию Светлякову: она ненавидит меня лютой ненавистью и пытается устроить отнюдь не приятную ситуацию, когда вокруг полно людей, а сама просит об одолжении, когда никто не видит. Наверное, никто никогда не узнает, какая она на самом деле. Разве что Алексей Владимирович. Я поспешно включила кран и обрызгала лицо холодной водой. Нет, не нужно лезть в жизни других людей. Сами разберутся. Они же не маленькие дети, в конце концов. — Аня. Я резко обернулась, услышав голос Харитонова. Он нерешительно переминался с ноги на ногу на пороге женского туалета, как будто раздумывая: заходить или нет. Заметив, что я смотрю на него, он улыбнулся и сказал: — Привет. Я опустила глаза в пол и покраснела. После вчерашнего проявления слабости я чувствовала себя неловко перед Димой. Мне казалось, что он начнёт говорить об этом, но Харитонов молчал. «Возможно, не все люди плохие», — пронеслось в голове. — Привет, — тихо ответила я после недолгого молчания. Тишина. Я не знала, что говорить, да и он, наверное, тоже. Иногда люди молчат, потому что им нечего сказать, а иногда они молчат потому, что они хотят сказать очень много. Мне казалось, что Дима собирался с мыслями, чтобы сказать мне что-то очень важное, но никак не мог. Может, он сомневался. А может, он просто боялся отказа. — В общем... Вот, — вздохнув, тихо пробормотал Харитонов и протянул мне букет белых роз, который будто появился из ниоткуда. Я растерянно смотрела на Диму, но он упорно прятал взгляд. Улыбнувшись, я сделала несколько шагов навстречу, приняла букет и вдохнула этот прелестный запах. И стало так спокойно на душе. — Спасибо, Дима. — Вдруг я тихо рассмеялась. — Тебя не смущает то, что ты находишься в женском туалете? Харитонов густо покраснел и посмотрел на меня необычным взглядом. На меня так никто прежде не смотрел. — Ты рядом, поэтому это не важно. Всё не важно. Я перестала улыбаться и опустила взгляд. Мы ведём себя, как дети малые. Но, наверное, все подростки и есть маленькие дети, но почему-то взрослые думают, что мы уже способны принимать серьёзные решения. На самом деле это не так. — Чёрт, да что же это такое? — грубо воскликнул Дима, которому уже, видимо, надоело бродить вокруг да около. — Вот всегда так: ты появляешься рядом — способность рассуждать здраво отнимает. Меня это ужасно раздражает, но когда ты смотришь на меня и улыбаешься, то всё, уже начинает казаться, что это самое лучшее ощущение в мире. — Он начал метаться туда-сюда, словно тигр в клетке, а я наблюдала за ним удивлённым взглядом. — Да я просто влюбился, как мальчишка! Вот! И ничего не могу с собой поделать. Я вижу, что тебе я безразличен, я тебе даже не нужен, но... Единственное, чего я действительно хочу, — это просто быть рядом, защищать тебя. Он остановился напротив меня. Я смотрела в его карие глаза и не могла подобрать слов. Я хотела что-то ответить, но не хотелось врать. Я злилась на себя, потому что в голове была пустота. — Аня... — устало позвал Дима. — Да? — Не отталкивай меня, ладно? — попросил он, взяв мою руку и переплетая свои пальцы с моими; я следила за его действиями, затаив дыхание. — Я ничего от тебя не требую. Я... Казалось, он больше не мог говорить, поэтому резко замолчал. Дима ждал моего ответа и не торопил. — Зачем тебе это? — тихо спросила я. — Потому что ты нужна мне. А когда человеку кто-то нужен, он готов на всё ради него. Я спрятала своё лицо у него на груди. Мне хотелось рыдать, но, когда Дима мягко меня обнял, это желание сразу же испарилось, как будто он навевал спокойствие. Он слишком хорош для меня. — Прости, ладно? — И ты меня. — За что? — удивлённо спросила я. — За всё. * * * Дима не подавал никаких признаков. На протяжении всего дня он вёл себя по-обычному, не пытаясь обнять меня при всех или, что ещё хуже, поцеловать. Ему не хотелось играть на публику. Он не любил этого. За этот день я поняла, что можно знать человека много лет, а в один момент понять, что ты его, оказывается, вовсе и не знал. Мне казалось всегда, что Харитонов был кем-то вроде пустоголового спортсмена, но на самом деле это не так. Он оказался довольно-таки умным. И хотя Дима лениво отвечал на вопросы учителей, все его ответы были верны. Я наблюдала за ним и не могла представить, что именно он мог чувствовать по отношению ко мне. Никто ничего не замечал, потому что всем было плевать. Только изредка я перехватывала внимательные взгляды Светляковой, которая смотрела то на меня, то на Харитонова, но молчала. Мне не нравилось это молчание. Как будто очередное затишье перед бурей. Прозвенел звонок. Вот и перемена перед последним уроком — уроком химии. Разумеется, никто не взял ни тетради, ни учебника. Но это мало кого волновало. Меня задержала Ольга Кирилловна, желая разузнать, как дела у нас в классе. В последнее время она была слишком занята, чтобы проводить классные часы и следить за порядком, поэтому всю ответственность взвалили на меня. Учитель физики, Ольга Кирилловна, была замечательным классным руководителем и отлично доносила до учеников свой предмет. В нашем классе её все любили за доброту и искренность, за желание помочь и ненавязчивость. Можно подумать, она была просто идеальным учителем и человеком, но у каждого есть недостатки. На самом деле это не был недостаток Ольги Кирилловны, но она слишком любила ходить на всякие собрания в городе, чтобы быть в курсе последних новостей. Как оказалось, такие собрания проводились каждый день, поэтому учительнице не хватало времени следить за собственным классом. Я оставила букет роз у Ольги Кирилловны, чтобы цветы не завяли. Хорошо ещё, что учительница не поинтересовалась, от кого он, иначе бы я сквозь землю провалилась от смущения. Как только меня отпустили, я помчалась на третий этаж, чтобы снова — Боже упаси! — не опоздать на урок химии. Второго позора за неделю мне не хотелось. Я сначала пыталась как-то спрятать учебник и тетрадь в сумку, но потом бросила это дело из-за образовавшейся толпы. Наконец-то мне удалось добраться до злосчастного кабинета, но когда я проходила по коридору, то какой-то мальчик пробежал рядом — все мои вещи с грохотом упали. Это привлекло внимание всего класса. Я опустилась на корточки, чтобы собрать вещи. Надо заметить, что Харитонова рядом не было. Когда я потянулась за тетрадью, которая умудрилась отлететь на немыслимое расстояние, то рукав свитера поднялся и оголил моё запястье, на котором виднелся шрам. Я поспешно его спрятала, надеясь, что никто не увидел. — Смотрите-ка! — воскликнула Катя Акимова, девушка из свиты Светляковой. Она схватила меня за руку и вывернула её так, чтобы я не смогла освободиться. Одноклассница показала всем мой шрам и заливисто рассмеялась. — Неудачная попытка суицида, да? Бедная Анечка... Совсем одна в этом мире. Сиротка! Все, кто был на стороне Светляковой, засмеялись, но всё-таки большая часть класса промолчала. Не смеются, а защитить боятся — вот так всегда. Странно, но Лера не смеялась. Она только внимательно наблюдала. — Акимова, иди отсюда! — буквально прорычал Харитонов и оттолкнул её от меня. Я оказалась за его спиной, а хитрые глаза с блеском смотрели на нас. — О-о-о, — протянула Катя. — Защитник нашёлся! Дима хотел подойти к ней, и тогда бы случилось непоправимое, но появился Алексей Владимирович. Все замолчали. Он окинул всех спокойным взглядом, потом заметил вещи на полу и, подняв их, спросил: — Кто хозяин? Я сглотнула и вышла из-за спины Харитонова, который собирался удержать меня, но передумал. — Я. Алексей Владимирович посмотрел на меня. Я ожидала, что он, по своей привычке, растянет губы в ухмылке, однако учитель лишь кивнул и протянул мне учебник и тетрадь. Дрожащими руками я приняла свои вещи, опустив взгляд в пол. — Вас, Акимова, я спрошу в первую очередь, — заметил он и скрылся в кабинете. Остальные лениво побрели за ним. Оскорблённая одноклассница бросила на меня испепеляющий взгляд и фыркнула, гордо задрав голову. Сама же виновата, а злится на меня. Конечно, ведь намного проще обвинить кого-то, чем признать свою собственную оплошность. Когда мы вошли в класс, Дима спросил у меня так тихо, чтобы никто больше не услышал: — Всё в порядке? Я медленно кивнула. По обыкновению, я взглянула на Дашу. Она смотрела на меня внимательно, а потом покраснела и отвернулась, когда наши взгляды пересеклись. Друзья ли мы или уже враги? Есть ли шанс примирения или конец нашей долгой дружбе из-за нового учителя? Стоит подождать, пока она сама объяснится, или подойти первой? Меня мучили многие вопросы, на которые я не могла подобрать ответы. И вдруг я спросила сама себя: а кто-нибудь сможет ответить на какой-нибудь личный вопрос, не наврав при этом самому себе? Ответ появился сам, без особых усилий: нет, потому что нам хочется быть лучше, чем мы есть на самом деле; лучший способ стать лучше в собственных глазах — это врать, и чем больше, тем лучше. Но на самом деле всё наоборот: чем больше врёшь, тем хуже. Получилось так, что я села с Димой, который ничего не сказал, а только взял меня за руку и повёл к своему месту. Он всё понимал. Он всё знал, хотя я ему ничего не рассказывала. Такое ощущение, что он читал мои мысли, понимал без слов. В любой другой ситуации я бы испугалась такой проницательности, только не сейчас. Сейчас я была только рада тому, что не приходится говорить. Я знала: если скажу хоть слово, то, наверное, уже не смогу остановиться и выскажу всё, что на душе. Но никому нельзя доверять, даже самому близкому человеку. Чем ближе человек, тем короче нож ему потребуется для удара в спину. Как только прозвенел звонок, Алексей Владимирович сказал: — Сегодня химии не будет. Сегодня у вас что-то вроде классного часа с философскими темами для рассуждений, за который будут поставлены оценки. Проводится по просьбе Ольги Кирилловны. Всё понятно? Ученики одновременно кивнули, удивлённые таким поворотом событий. — Первый вопрос звучит так: почему ложь убивает людей? Я сомневаюсь, что кто-либо из вас сможет ответить на этот вопрос. Впрочем, есть один человек... — Алексей Владимирович осмотрел задумчиво класс и остановил на несколько мгновений свой взгляд на мне. — Но, для начала, как я и обещал, ответит Акимова. Девушка опустила голову и, я уверена, нахмурилась, раздумывая над ответом. — Время истекло, — спустя несколько секунд заявил Алексей Владимирович. — Но ведь не прошло даже минуты! — возмущённо воскликнула Катя. — Верно, — заметил учитель. — Чем дольше вы думаете, тем дальше вы уходите от ответа. Правильный ответ обычно моментально приходит в подсознание. Это как игра в ассоциации: вам говорят слова, а вы должны сказать то, что первое в голову приходит, иначе всё будет неправильным. Ну, кто же ответит на вопрос? Алексей Владимирович сел за учительский стол, скрестив руки на груди и откинувшись на спинку стула. Он снова и снова следил за каждым учеником, пытаясь проникнуть в душу, узнать мысли. Я почему-то подумала, что он пытается «прочитать» других людей, а сам себя — не может. — Листопадова, как вы думаете, почему ложь убивает людей? — спросил учитель. Я вздрогнула, но ответила: — Потому что когда человек врёт, он всё дальше уходит от себя настоящего, становится другим, но не понимает: пути назад больше не будет. Алексей Владимирович кивнул, соглашаясь с моим ответом. — Неплохо, — заметил он. — А почему люди лгут? — На самом деле причин много. Но цель одна: люди хотят скрыть свою оплошность, скрыть тот факт, что они не идеальны. Они думают, что где-то в мире существует идеальный человек, у которого всегда всё правильно, который всегда поступает по совести, который никогда не обманывает. Но когда мы отвечаем на простой вопрос: как дела? — мы уже лжём. Мы всегда говорим неправду, даже когда думаем, что признаёмся в чём-то. Алексей Владимирович внимательно меня выслушал. — Вы верите в Бога, Анна? Я содрогнулась всем телом. Мне даже показалось, что все мои мысли содрогнулись, когда учитель назвал меня по имени. Видимо, он это заметил, но ничего не сказал. Алексей Владимирович был по жизни наблюдателем: он наблюдал, узнавал слабости людей, но ничего не говорил, храня в себе все их тайны. И самое страшное то, что никто даже догадаться не сможет, что он знает всё. Под «всё» я подразумеваю всё. — Нельзя верить в то, чего никогда не видел. — И всё-таки? — Нет, не верю, — сказала я. — А во что вы верите? Каждый человек во что-то верит, — настаивал Алексей Владимирович. Я разозлилась из-за того, что он лезет ко мне в душу. — Я верю в Небеса! — воскликнула я раздражённо и приняла точно такую же позу, как учитель. Алексей Владимирович побледнел, услышав мой ответ. Возможно, мне показалось. Он ничего не ответил, а продолжил вести урок и больше меня не трогал, даже не смотрел в мою сторону. Мне не хотелось думать о причинах резкой смены его поведения, поэтому я ушла в свои мысли. Только когда Алексей Владимирович неожиданно достал телефон, в то время как ученик отвечал на его вопрос, я подумала о Дрогоне. Достаточно долго мы с ним не общались, да и я как-то особо не заходила, чтобы проверить, написал ли мне кто-нибудь. Быть может, он пишет мне, а я этого не знаю? Я вздохнула. Дима посмотрел на меня удивлённым взглядом. Я отрицательно покачала головой, показывая, что всё в порядке, на что он сдержанно кивнул и еле заметно улыбнулся. События навалились на меня неудержимой лавиной. Я не знала, чего ожидать от следующего дня. Не знала, что случится через несколько минут, часов, месяцев. Раньше я жила обычной жизнью, никого не трогая, училась, не переживала за оценки и была уверена в своём будущем. Но всё изменилось с приходом нового учителя. Людей всегда пугают перемены, особенно когда их много. Меня перемены не пугали. Меня пугали только последствия этих перемен.