Сердце пепельного тумана

Неделю спустя. Я никак не могла узнать собственную школу. Как только я вошла в холл, то сразу же остановилась и подумала, что, скорее всего, или ошиблась зданием, или нашу школу украли инопланетяне, потому что она была настолько великолепно украшенной, настолько меня удивили костюмы других учеников, настолько мне показалось моё пребывание здесь неправильным, что я просто не смогла сдвинуться с места. Вокруг меня ходили настоящие аристократы, леди и джентльмены, словно появившиеся из девятнадцатого века. Девушки плавно передвигались, держали прямую осанку и махали веером, элегантно держа под руку своих кавалеров. На них были пышные платья. Парни же избрали фраки и улыбались, посматривая на девушек, убрав одну руку за спину, а другой поддерживая своих спутниц. Ко мне сразу же подлетела очаровательная девушка, в которой я узнала Дашу только тогда, когда она заговорила. — Сударыня, не соизволите ли вы переменить ваш наряд, совершенно не соответствующий нашей обстановке? — сказала она и рассмеялась, увидев мой удивлённый взгляд, потом серьёзно добавила: — Ты забыла, что ли? Её голос был настолько возмущённым, что я покраснела и опустила взгляд, но Сухова не собиралась мучить меня дальше. Вместо этого она снисходительно улыбнулась, счастливо посмотрев вокруг себя. Даша с довольным видом сообщила: — Сегодня осенний бал, деточка. Вы должны быть благодарны мне, сударыня: я заранее подобрала для вас платье. Не успела я ни возразить, ни удивиться, как меня схватили под руку и повели на третий этаж, в лаборантскую, чтобы переодеться. Я вздрогнула, как только оказалась около двери. Я вспомнила события, недавно произошедшие в этом помещении, безразличный вид Алексея Владимировича, лихорадочный взгляд Светляковой и мой побег, но Даша ничего не замечала или просто не хотела замечать: всегда проще притвориться, что ты ничего не понимаешь, лишь бы не лезть в душу. Она провела меня в лаборантскую и указала на свёрток, лежащий на диване. — Вот ваше платье, сударыня. Примерьте. Если потребуется помощь, зовите. Я всегда к вашим услугам. Она сделала превосходный реверанс и удалилась, окончательно вжившись в роль графини или, быть может, маркизы. Я сняла с себя куртку и присела на диван рядом с таинственным свитком. Мне не хотелось идти на осенний бал, не хотелось вживаться в роль благородной дамы, не хотелось находиться в обществе Харитонова так долго. С каждым днём мне становилось труднее быть рядом с Димой, а он вроде бы чувствовал это и всё чаще куда-то уходил, хмурый и разбитый. Когда кто-то страдает из-за тебя, но ты ничего не можешь сделать, чувствуешь себя последним подлецом. То же случилось и со мной. Моя ненависть, подобно ненависти к Алексею Владимировичу, продолжала возрастать с каждым днём, и часто в мой уставший мозг закрадывалась мысль, что станет легче, когда Дима сам разорвёт эти цепи. Только вот человеку трудно решиться на какой-то ответственный шаг, который, быть может, сделает ему больно, поэтому он всячески оттягивает этот момент, пытается найти себе оправдания, причины, чтобы успокоиться. Всё равно рано или поздно ему придётся уйти. Лучше будет, если это произойдёт тогда, когда мы ещё не успели привыкнуть друг к другу слишком сильно. Но, как ни крути, в любом случае будет больно. Устало вздохнув, я развернула свиток и замерла, держа в своих руках лёгкую ткань синего цвета. Платье, выбранное Дашей, превосходно сидело на мне, как я впоследствии заметила. Когда я заглянула в зеркало, то подумала, что передо мной стоит очаровательная незнакомка, совершенно не похожая на меня. Я не любила платья в пол, но это платье стало исключением: юбка тёмно-синего цвета, а сверху лазурная прозрачная ткань, развевающаяся при ходьбе и на ветру; короткие рукава закрывали плечи; получалось, что мои запястья остались открытыми, но Даша и это предусмотрела, выбрав для меня чёрные перчатки до локтей; платье было однотонным, но именно это и придавало ему какого-то скрытого изящества; сзади развевался шлейф, благодаря которому платье казалось объёмнее, но это нисколько не портило общей картины. Мои русые волосы, немного завиваясь от дождя, мягко ложились на плечи, а лицо, не испорченное макияжем, полностью подходило к моему невинному и простому образу. Дверь сзади отворилась. Вошла Даша, застывшая на пороге, и с блеском в глазах начала меня рассматривать. Её платье было золотистого цвета, пышное, без шлейфа, без всяких узоров, но достойное самого высшего титула. — Моя девочка выросла, — заметила она и смахнула слезу, показавшуюся в уголке глаза. Я грустно улыбнулась. — Даша... — Нет-нет, всё в порядке, — поспешно сказала она, остановив меня, когда я хотела подойти. — Ты достойна титула герцогини, — восхищённо заметила Сухова. — А где же твой маркиз? — поинтересовалась я. Даша неопределённо махнула рукой и фыркнула. — Испарился, словно его и не было. Гадёныш, — снова фыркнув, заметила она. Я улыбнулась, смотря на подругу через отражение в зеркале. В лаборантскую забежал незнакомый нам мальчик, шепнул Суховой что-то на ухо и убежал. Даша побледнела и неожиданно кинулась прочь, расталкивая всех на своём пути. Мне страшно было представить, что случилось, ведь подруга никогда не паниковала, даже в самых критических ситуациях, а тут убежала, ничего не сказав. Я закрыла дверь и присела на диван, расправив платье, чтобы оно не помялось. Странно было признаться себе, что я боялась встретить Харитонова. Возможно, даже Светлякову. Наверное, ещё и Алексея Владимировича... При упоминании о последнем я нахмурилась, но постаралась не останавливать своих мыслей на таком пренеприятном человеке. Невольно мой взгляд упал на висевший рядом календарь. Двадцать пятое ноября. Как же быстро летит время! А люди почему-то думают, что у них ещё будет лишняя минутка побыть с родными, друзьями; они успеют сделать что-нибудь важное, позвонить, попрощаться в последний раз, а потом рыдают, проклинают себя, потому что не успели. Мы никак не можем понять: никто не будет жить вечно, когда-то время закончится, будет слишком поздно. Дверь снова отворилась. Я увидела бледного Диму и почувствовала непреодолимое желание — убежать. Он закрыл за собой дверь, сделал несколько шагов по направлению к дивану и застыл, увидев меня. Несмотря на его бледность и рассеянный взгляд, он выглядел шикарно во фраке. «Неужели это всё?» — подумала я и вздрогнула, внимательно всматриваясь в грустные карие глаза. Я снова почувствовала себя виноватой. — Ты неотразима, — выдохнув, заметил Дима. Он подошёл ко мне и сел рядом, с такой же печальной улыбкой всматриваясь в моё лицо. — Прости меня, ладно? — сказал Харитонов, опустив взгляд. Он не был больше тем стеснительным мальчиком, который нерешительно отдавал мне букеты, признавался в любви и обнимал, улыбаясь скромной улыбкой. Он перевоплотился в решительного, грустного и задумчивого молодого человека. И моя ненависть к себе возросла ещё больше. — Это не ты должен извиняться... — медленно начала я, тщательно подбирая слова. Дима меня не слушал и продолжал, всё ещё не поднимая взгляда: — Не надо было затевать всё это. Я не хотел делать тебе больно, а чем больше я лезу к тебе, тебе тем больнее. И не хотел, чтобы ты делала мне больно, а чем больше ты меня отталкиваешь, тем больнее мне. Наверное, правду говорят, что люди причиняют боль тем, кого любят. — Он посмотрел на меня задумчивым взглядом, а меня бросило в холод, как будто это были глаза Алексея Владимировича. — Аня... Харитонов хотел сказать что-то важное, но не смог. Он только встал и ушёл прочь. Ни разу не обернувшись. А я поняла, что это конец. В своей жизни я его больше никогда не увижу. Когда любишь, причиняешь боль, потому что другой влюблённый в тебя человек страдает от твоего безразличия. Когда ненавидишь, причиняешь боль, пытаясь ранить своего врага как можно сильнее. Когда не обращаешь внимания, причиняешь боль, потому что безразличие — ещё одно мощное оружие против людей. Когда презираешь, причиняешь боль, да и от презрения нельзя избавиться: оно навсегда. Вообще, если подумать, что бы ты ни сделал, всегда будешь причинять боль. Так уж устроены люди: им надо причинять кому-то боль, чтобы чувствовать себя лучше. Но мне почему-то хотелось разрыдаться: я не хотела, чтобы кому-то было больно из-за меня. Снова открылась дверь, а я не посмотрела в ту сторону, криво ухмыльнувшись. Хуже быть уже не может. Придёт либо Светлякова, либо Алексей Владимирович, чтобы добить меня. — Аня? Голос Ольги Кирилловны, классной руководительницы нашего класса, заставил меня вздрогнуть и поспешно встать с места. Она удивлённо рассматривала меня с ног до головы, как будто пытаясь понять, что я здесь забыла. — Что ты здесь делаешь? Скоро всё начнётся. Я вздохнула и направилась за классной руководительницей, решив выдержать на себе все взгляды, какими бы они ни были. Как и совсем недавно, когда я только вошла в холл школы и удивилась окружавшей меня обстановке, я застыла на пороге спортзала, преобразившегося в настоящий бальный зал. Здесь было темно, лишь стоящие в подсвечниках свечи освещали помещение. Как только мимо кто-то проходил, пламя свечи неистово дёргалось в разные стороны. На стенах играли причудливые блики и тени находящихся здесь людей. Чёрные шторы, закрывающие огромные окна спортзала, достигали самого пола. Около стен стояли кое-где диваны, где сидели девушки и общались со своими кавалерами; остальным же приходилось стоять. Играла лёгкая музыка, предназначенная для фона, но танцы ещё не начинались. Мне не хотелось ни с кем общаться, да и я думала, что никто меня не окликнет. Я ошиблась. Кто-то вскрикнул сзади и подошёл ближе. Я обернулась, удивлённая внезапным шумом, и улыбка счастья и удивления расцвела на моём лице, заставив забыть о недавней сцене в лаборантской. — Константин Андреевич? Он широко улыбнулся, заметив мой удивлённый взгляд. — Он самый, неотразимая сударыня, — заметил бывший учитель химии, отвесив мне поклон. Я ответила неловким реверансом, и Константин Андреевич тихо засмеялся. — Осмелюсь познакомить вас, Анна, со Светланой, моей супругой. И только сейчас я заметила рядом стоящую женщину, с карими глазами, светящимися в темноте, и тусклыми рыжими волосами. Она почтительно мне кивнула, улыбаясь и слегка махая своим веером. Я улыбнулась, радуясь за учителя, который ни с того ни с сего нахмурился, когда Светлана что-то шепнула ему на ухо. Немного позже на его лице появилась загадочная улыбка. — Прошу простить, Анна, — обратился ко мне Константин Андреевич, — но мы вынуждены удалиться. Последний танец за мной, — уже уходя, подмигнул химик и скрылся в толпе. Я почувствовала необъяснимое счастье за Константина Андреевича, который по-настоящему был счастлив — это можно было заметить по его глазам, а глаза никогда не обманут. Взгляд человека показывает всю правду. Именно поэтому мы отворачиваемся, когда хотим заплакать. Мы лишь боимся, что кто-то заметит нашу грусть и станет расспрашивать. А ещё — что мы не выдержим. Заиграла превосходная песня, и двери спортзала закрылись, будто бы показывая, что все уже на месте. В это время я стояла около стены, осматривая внимательным взглядом зал и пытаясь найти Дашу. Только вот пышного платья золотистого цвета нигде не было. Она и Богдан словно исчезли или ещё не пришли. Удивительно для Суховой: она никогда не пропускала школьных мероприятий. Я вздрогнула, снова почувствовав знакомый холод, исходящий откуда-то справа. Посмотрев в ту сторону, я заметила Алексея Владимировича. Он направлялся ко мне. Я была поражена его видом: он смахивал на настоящего аристократа, герцога или вовсе члена королевской семьи. Учитель слегка мне поклонился, не отрывая внимательного взгляда от моих глаз. — Не подарите ли вы мне первый танец, Анна? — поинтересовался тихо Алексей Владимирович. Я не заметила, как согласилась и начала кружиться по залу с учителем химии. Он мягко обнимал меня за талию, чуть касаясь своей рукой. Моя дрожащая рука лежала на его плече, а другую он взял в свою горячую ладонь. Я очень удивилась, что у него такие горячие руки, когда от него самого веяло холодом арктических пустынь. Когда мы в очередной раз проходили по залу, я увидела Светлякову, стоящую в стороне. Её лицо искажала ненависть. Я похолодела и подумала, что Алексей Владимирович специально пригласил меня, чтобы посмотреть на реакцию Леры. Несколько мгновений спустя я заметила Диму. Он был чрезвычайно бледен — или это показалось мне из-за освещения? — а его карие глаза блестели. «Неужели я согласилась на этот танец, чтобы сделать ему больнее?» — промелькнула в голове мысль, от которой мне стало дурно. — Зачем вы причиняете людям боль? — спросила я Алексея Владимировича. Я тщетно пыталась скрыть дрожь в своём голосе. Он посмотрел на меня как-то необычно, а потом отвернулся. Теперь мне был виден только профиль своего собеседника. — Теперь моя очередь. Мне показалось, что на губах учителя мелькнула злорадная усмешка. — Это жестоко, — прошептала я, чувствуя немой ужас. Алексей Владимирович посмотрел на меня и, мне показалось, еле сдерживался от смеха, от истерического смеха. — Я знаю, Листопадова, знаю. Он произнёс эту короткую фразу таким усталым голосом, что невольно ужас сменился сочувствием. Странные люди: даже когда они ненавидят, они способны чувствовать жалость к своему врагу. — Вы не хотите измениться? — с надеждой поинтересовалась я. Химик снова взглянул на меня, сузив глаза. — Вам так интересно, Анна? Я стушевалась. Действительно, мне было жутко интересно, но нужно было держать этот интерес в себе. В конце концов, мы по разные стороны баррикад: он учитель, я всего лишь его ученица. — Любопытство простительно в вашем случае, — заметил с улыбкой Алексей Владимирович, опустил глаза в пол и снова стал серьёзным. — Знаете, лучше не общайтесь со мной никогда. Будет только хуже. Я покачала головой и подумала, что мне слишком легко с ним, несмотря на отчуждённое поведение этого странного человека. Музыка затихла. Остаток бала я провела в задумчивости, медленно передвигаясь по залу, иногда с кем-то общаясь, но совершенно не вникая в разговор, разыскивая Дашу, чтобы поговорить с ней. Мне казалось, что только она может понять меня и дать верный совет. Я так и не вспомнила о Константине Андреевиче, о своём обещании, всё думала о нашем разговоре с Алексеем Владимировичем и не могла понять его: он вёл себя иногда так загадочно, что хотелось выть волком. Я пыталась его понять — он иногда не препятствовал этому, но, вспомнив что-то, снова становился далёким и недосягаемым. В конце вечера меня нашёл Константин Андреевич, жена которого куда-то исчезла. — Вы не забыли о данном мне обещании, сударыня? — поинтересовался он, отвесив поклон. — Разумеется, нет, — с улыбкой ответила я. Мы закружились в танце. После недолгого молчания бывший учитель химии сообщил: — Аня, я хотел рассказать тебе кое-что. Я почувствовала холодок по всему телу, как будто это «кое-что» сильно повлияет на моё мировоззрение. — Я знаю Алексея Владимировича, — сказал он, и эти слова отбойным молотком повторились у меня в голове. — Когда-то давно мы были с ним вместе в детдоме. Ты же понимаешь, что детдомовские дети отличаются своей жестокостью. Они ненавидят всех и пытаются выжить. А новенькие и вовсе попадают в ад. Константин Андреевич покачал головой. Я жадно ловила каждое его слово, чувствовала, как громко бьётся моё сердце, и пыталась переварить полученную информацию. — Ты должна догадываться, какими чудовищами выходят оттуда дети. Вот и Алекс превратился в такое чудовище. — Он помолчал с минуту. — Я рассказал тебе всё это, чтобы ты перестала ненавидеть его так, как ненавидишь сейчас. — Но почему именно мне? Я смотрела на Константина Андреевича горящими глазами. Он только покачал головой, показывая, что ни за что в мире не расскажет этой тайны, и добавил: — «Все его слова имеют одну цель — скрыть, что же он думает на самом деле». В тот вечер я сделала один-единственный вывод, самый важный, который я когда-либо делала в своей жизни: не так важно, какие трудности выпадают на твою долю, — важно то, кем ты из них выходишь.