Сердце пепельного тумана

Школьные будни шли своим чередом. На уроках химии становилось всё труднее спорить с учителем. Материал с каждым днём увеличивался, а его сложность возросла в разы. Иногда Алексей Владимирович настолько увлекался, что размахивал, совершенно этого не замечая, руками и записывал что-нибудь на доске; он начинал хмуриться, улыбаться, иногда даже коротко смеялся, однако быстро себя одёргивал и продолжал играть роль серьёзного и строгого учителя, которая, к слову, совершенно ему не шла. Мы могли простоять возле доски весь урок, все сорок пять минут, и даже не вспомнить об остальном классе. Существовали только мы вдвоём и химия. Впрочем, иногда Алексей Владимирович вспоминал, что ему всё-таки нужно учить двадцать учеников, а не меня одну, и поэтому урок проходил более-менее спокойно. Наши отношения с Дашей стали прежними, но я чувствовала, что Сухова изменилась. И самое трудное, что я не могла понять: хорошо это или нет. По её внешнему виду можно было сказать, что с Дашей всё в порядке и она не переживала сильного потрясения. Она по-прежнему шутила, улыбалась, смеялась, но всё же можно было увидеть, как иногда она вздрагивает при виде Богдана и специально отворачивается. Иногда я замечала, как Даша задумчиво смотрела в одну точку, напрочь забыв об окружающем мире. Она думала. Но о чём? Никто не мог даже предположить. Мне же казалось, что она вспоминает. Если так и было, то Даша поступала глупо, ведь воспоминания только ухудшают ситуацию. Богдан подарил ей слишком много хороших моментов, чтобы так просто отказаться от него. Он слишком часто был рядом. Совсем как Дима. Я нахмурилась, подперев щёку ладонью и заглядывая в окно. Во второй руке я крутила ручку. Алексей Владимирович что-то быстро рассказывал, записывая на доске. Капли дождя стучали по стеклу и подоконнику. Мои мысли улетели куда-то далеко, избрав темой для размышления Харитонова. После случая на осеннем балу мы больше не пересекались так часто, как прежде. Он не смотрел в мою сторону, не подходил, всячески избегал контакта и, я чувствовала это всем своим существом, страдал. Знаете, как я утешаю себя, вспоминая все цветы, подаренные Димой, все его слова, все поступки, все взгляды? Я говорю себе, что через некоторое время, через несколько лет, он забудет меня, полюбит другую девушку. Это же только влюблённость, мираж, фикция, которая вскоре навсегда его оставит. Легко находить оправдание, когда дело касается себя. Конечно же, с другой стороны, я ни капельки не верила в собственную мысль, которая прочно засела у меня в голове. Если человек противоречит сам себе, это можно считать нормальным? — П-с-с-с-с! Я удивлённо сморгнула, нахмурившись, и незаметно оглянулась по сторонам. Рядом сидела Даша, что-то рьяно строча в тетради. Она была полностью поглощена работой. Пожав плечами, я взглянула на Алексея Владимировича. Он критическим взглядом осматривал написанное на доске химическое уравнение, скрестив руки на груди. Рядом с ним стояла Вера Миронова, закусывая губу и смотря то на учителя, то на доску, пытаясь понять, что ему не нравится. Я ничего не делала потому, что уже давно написала все уравнения реакции. Как только я отвернулась к окну, над самым ухом вновь раздалось: — П-с-с-с-с-с! — Что?! — гаркнула я, поворачиваясь назад и надеясь, что Алексей Владимирович страдает глухотой и не услышит моего рёва. — Вот. Руслан Соколов протянул мне сложенный в четыре раза листок и снова принялся за бедные уравнения реакции. Я немного успокоилась и отвернулась от одноклассника, бросив на учителя неловкий взгляд. Алексей Владимирович был полностью поглощён исправлением ошибок, так что не услышал нашего маленького диалога. Если честно, в последнее время химик стал каким-то рассеянным. Один раз мне довелось увидеть его улыбку и счастливый вид, но после этого Алексей Владимирович, видимо, передумал и снова спрятал свои эмоции. Но, знаете, какой бы прочной ни казалась на первый взгляд маска, она когда-нибудь даст трещину. Пусть сначала она будет незаметной, но потом эта трещинка будет увеличиваться и увеличиваться, пока в конце концов маска не разрушится. Всему в этом мире приходит конец. Не думайте, что я склонна к суициду. Эти мысли принадлежат закоренелому реалисту. Впрочем, с такой реальностью даже оптимист будет казаться пессимистом. Я развернула записку и вздохнула, чувствуя какую-то тяжесть на плечах. На ней было написано прямым, разборчивым и как будто ненастоящим почерком: «Знаешь, почему Синицын бросил Сухову? Да потому, что она спит со всеми подряд! Потаскуха!» По голове как будто обухом ударили. У меня перехватило дыхание, стало трудно дышать. Мне кажется, я вообще забыла в тот момент, как это нужно делать и, самое главное, зачем. В глазах потемнело, а ладони вспотели. Странно, но мне было противно, я чувствовала себя отвратительно, будто оскорбили не Дашу, а меня. Но на самом деле друзья — это единое целое, поэтому они чувствуют, когда с другом что-то не так. И как только эта мысль пронеслась у меня в голове, меня «кольнуло» страшное предчувствие. Я подняла голову и осмотрела быстрым взглядом весь класс. У всех в руках были записки, даже у Даши. На неё было страшно смотреть: бледная кожа, широко раскрытые глаза, слёзы на ресницах и дрожащие губы. Мне хотелось что-то сказать. Я протянула руку, но в этот самый миг Даша сорвалась с места и выбежала из кабинета. — Сухова, вернитесь! — крикнул Алексей Владимирович, выглядывая в коридор. — А она не вернётся, — сказала высокомерным тоном Акимова с гадкой ухмылкой не только на губах, но и в глазах; все внимательно на неё смотрели, даже учитель. — Она просто вспомнила про очередного клиента и побежала к нему! Большая часть класса рассмеялась. Алексей Владимирович, обычно спокойный и сдержанный, что-то крикнул, но никто его толком не расслышал. Этот смех заставил меня выбежать из кабинета вслед за Дашей. Я и не думала, что люди настолько жестокие и эгоистичные. Но, наверное, люди и есть самые отвратительные существа во всей Вселенной. Однако я ведь тоже человек... Я очень быстро нашла Дашу: в любой критической ситуации девушки бегут именно в туалет. Может быть, это правильный шаг, способный помочь, — скрыться от всех людей, спрятаться в свой панцирь, страдать одной. Я, если честно, не знаю, потому что никогда не испытывала сильной боли. Чувства, в том числе и боль, притупились, когда не стало родителей. После их гибели всё потеряло смысл. — Уходи! Пожалуйста, уходи! — кричала Даша, не пытаясь сдерживать рыдания и прижимаясь к холодной стене. Я опустилась на колени рядом с ней и крепко обняла, говоря какие-то бессвязные слова, пытаясь утешить, утверждая, что всё будет хорошо. Видимо, всегда так: когда близкий тебе человек страдает, ты вспоминаешь самые глупые и лживые фразы, стараясь утешить, дать надежду. А надежда — это, собственно, что такое? Это красивые слова, придуманные людьми, чтобы жить дальше, но красивые слова долго не будут действовать. Когда-то и они закончатся. А что тогда?.. Спустя некоторое время Даша перестала биться в истерике. Она лишь изредка вздрагивала и всхлипывала. Её маска весёлости и беспечности с крахом развалилась. Я хотела, чтобы это произошло при других обстоятельствах, но у судьбы, видимо, свои планы. Она, такая чертовка, сначала посылает много испытаний, а потом, в конце, может быть, дарит счастье. Жаль только, что судьба не учитывает одного: иногда один человек не может вытерпеть такое количество страданий. — Зачем они так? — чуть слышно спросила Даша, пока дождь тихо барабанил по окнам. — Людям надо чувствовать себя лучше других. Помогают им оскорбления и унижения, — ответила я, заправив шелковистую прядь волос подруги за её ухо. — Не хочу знать таких людей. — Я тоже... Но, знаешь, они повсюду. Даша не ответила. Она думала над чем-то несколько минут, а потом спросила: — Аня... Можно ли любить настолько, чтобы простить предательство? Сухова отстранилась от меня и утёрла нос рукавом своего свитера, громко шмыгнув носом. Я грустно улыбнулась её вопросу. — Можно... Но не думаю, что нужно. Она ещё помолчала, потом криво улыбнулась. — А теперь иди отсюда, деточка. Не хочу, чтобы моя подруга дружила с настоящей кикиморой. Я не стала спорить и вышла из туалета на лестничную площадку. В школе было тихо. Никого рядом не было. До звонка оставалось, наверное, ещё минут пятнадцать. Я облокотилась на стену и прикрыла глаза, глубоко дыша, пытаясь унять бешеное сердцебиение. В районе сердца немного покалывало. Глухая боль заставила меня немного запаниковать, ведь уже достаточно долгое время я жила спокойно, не переживая по поводу своей болезни. Таблетки я оставила дома. Оставалось надеяться, что мне повезёт. Только вот удача не любит баловать людей. Почувствовав чьё-то присутствие, я открыла глаза. Передо мной стоял Синицын. Он представлял жалкое зрелище, которое невозможно описать никакими словами, однако мне не было его жаль. Нисколько. Даша страдала намного больше. И вот сам собой напросился вопрос: отчего страдать Богдану? Смотря долгим взглядом в глаза одноклассника, я чётко проговорила: — Приблизишься к ней хотя бы на несколько метров — пеняй на себя. — Аня, пожалуйста... — хриплым голосом, чуть слышно молил он, но я не хотела пускать его к подруге. — Что тебе нужно? Он опустил глаза в пол, тихо пробормотав: — Я виноват перед ней. — Да ты что? — воскликнула я и, не удержавшись, всплеснула руками. Синицын глубоко вздохнул и вдруг выпалил скороговоркой такую речь: — Я начал встречаться с ней просто так... От скуки... А потом... Потом я вдруг влюбился и... Аня... Я прошу тебя... Даша... Она... Я люблю её. В сердце как будто воткнули сразу сотню иголок. Я покачнулась и ухватилась рукой за стену. Богдан этого не замечал, продолжая бормотать что-то невнятное про Акимову. — Хватит! Богдан посмотрел на меня умоляющим взглядом, как будто надеясь, что я переменю своё мнение. Я не могла решать вместо подруги. Она сама должна была сделать свой выбор. — Сейчас идёшь к Даше и рассказываешь ей всю историю. Если она тебя простит, то только попробуй вызвать хотя бы одну её слезинку! Но если нет, то не пытайся даже завоевать её доверие. Ты понял? Синицын закивал и принялся что-то быстро говорить, потом просто исчез с моих глаз, как будто мираж. У меня закружилась голова, но я не позволяла себе упасть. Плотно сжав зубы, я хваталась за стену и вскоре оказалась на третьем этаже, перед лаборантской. До меня донёсся звучный голос Алексея Владимировича, который продолжал вести урок. Я слышала в его голосе такой холод, какой никогда прежде не слышала. Он был явно зол. Тем временем у меня уже заканчивались силы, но каждую минуту я находила ещё немного, чтобы продолжать идти. Почему я пришла именно сюда, к учителю химии? Зачем я пропустила Богдана к Даше? Кто написал те записки? Что будет дальше? Я не успела постучаться и рухнула на пол, потеряв сознание. * * * — Ольга Кирилловна?.. — Наконец-то. Ты нас напугала, Анечка. Учительница ласково улыбалась, убирая своими длинными пальцами волосы с моего лба. Иногда мне казалось, что она моя настоящая тётя или же и вовсе мама... Я отвернулась от Ольги Кирилловны, скрывая от неё свои мысли, так отчётливо читаемые в моих глазах. Почему-то мне всегда казалось, что люди могут читать меня как открытую книгу; я думала, что все мои мысли отображены у меня на лице, как будто кто-то специально хочет, чтобы все знали, что я чувствую. На самом деле это, разумеется, было не так. Я просто боялась, что другие залезут ко мне в душу, перевернут там всё с ног на голову, а затем уйдут и даже не вспомнят. А может, все люди боятся этого. Ведь правда же? Послышался какой-то шум, чей-то голос, затем дверь распахнулась. В лаборантскую буквально влетела Даша. — Аня! — крикнула она, хотела добавить ещё что-то, но резко передумала, закусив губу и тихо пробормотав: — Извините. Ольга Кирилловна покачала головой с искренней улыбкой на губах. — Сухова, не могли бы вы выйти? — внезапно раздался спокойный голос Алексея Владимировича. Я вздрогнула. Оказывается, учитель химии стоял всё это время возле стола, скрестив руки на груди, и внимательно за мной наблюдал. А что он здесь делает? Я тихо вздохнула и отругала себя за глупый вопрос. Это же его лаборантская. В конце концов, в моём состоянии такая глупость простительна. Я почувствовала, как что-то кольнуло в районе сердца. Снова и снова. — Ольга Кирилловна... — Да-да, — поспешно пробормотала учительница и подала мне стакан с водой и таблетку. Мои руки дрожали, но я всё-таки выпила такое нужное сейчас лекарство. Всё это время я чувствовала на себе прожигающий взгляд Алексея Владимировича, который меня несколько пугал и вводил в заблуждение. — Анечка, Ольга Ивановна (так звали мою тётю) уехала сегодня днём из города. Ей уже сообщили, что с тобой приключилось. Ольга Ивановна просила тебя побыть дома несколько дней, отдохнуть. Алексей Владимирович отвезёт тебя домой. При последнем предложении я вздрогнула и бросила быстрый взгляд в сторону учителя, который оставался невозмутимым. Когда наши взгляды встретились, он кивнул. Может быть, Алексей Владимирович соглашался со словами Ольги Кирилловны. Возможно, он кивнул каким-то своим мыслям. А может, он хотел сказать мне нечто важное этим кивком... Мне хотелось возразить, сказать, что у Алексея Владимировича есть ещё уроки, но классной руководительницы больше не было в лаборантской. Видимо, она ушла на урок. Я вздохнула и села на диване. Голова немного закружилась, но я упорно продолжала сидеть. Когда головокружение прошло, я свесила ноги и хотела встать, однако Алексей Владимирович стал напротив меня, по-прежнему скрестив руки на груди. — Не стоит, — заметил он. Мгновенно я оказалась на ногах. Учитель поддерживал меня за талию, будто бы боялся, что в следующее мгновение я снова упаду в обморок. Странно было думать, что он обо мне заботится таким странным, скрытым способом. Вроде как и помогает, но в то же время пытается держаться подальше, как будто чего-то боится. Но не меня же, в конце концов! А может, и меня. На улице не было даже намёка на снег, хотя в календаре можно было прочесть, что сегодня семнадцатое декабря. Вместо пушистого снега на земле были огромные лужи. Сейчас меня уже не радовал дождь. Можно сказать, я его разлюбила. Это меня сильно волнует, если честно. Получается, что в людях нет ничего постоянного? Сегодня они могут любить, а завтра уже ненавидеть; сегодня они смеются за спиной человека, а завтра валяются в его ногах; сегодня они хотят умереть, а завтра находят новый смысл жизни. Всё в этом мире не постоянно, а в особенности — люди. Я даже заметить не успела, как уже сидела в машине Алексея Владимировича и смотрела в окно, упираясь лбом в стекло. Учитель изредка поглядывал на меня, думая, что я не замечаю. Картинки за окном сменялись с поразительной быстротой: магазины, торговый центр, рынок, парк, люди, заброшенное здание... Я с облегчением заметила, что боль в сердце прошла, головокружение решило меня покинуть, а на улице прекратился дождь. — У вас с рождения проблемы с сердцем? — прерывая тишину, спросил Алексей Владимирович, бросив на меня короткий взгляд. Я вздрогнула. — Да... А у вас с рождения такая любовь к химии? — вдруг ляпнула я. Алексей Владимирович коротко рассмеялся, однако продолжал ловко лавировать между машинами и следить за дорогой. — Думаю, да. Особенно это проявилось, когда я случайно поджёг кабинет химии. Я улыбнулась и представила маленького Алексея Владимировича, который смешивает реактивы и смеётся, как злой гений. Не выдержав, я рассмеялась. Учитель ничего не сказал, продолжая чуть заметно улыбаться. В тот момент он был другим. Он был настоящим. Когда мы подъехали к моему дому, Алексей Владимирович помог мне выйти из машины. Мы подошли к подъезду. Я не решалась заговорить и буравила испытывающим взглядом асфальт, будто бы там могла найти ответ. — Ты дойдёшь сама? — Да... Спасибо вам. Я поцеловала Алексея Владимировича в щёку и быстро скрылась в темноте подъезда. Поднимаясь по лестнице, я корила себя за такой дерзкий поступок. Мне хотелось повернуть время вспять, вернуться назад, извиниться, но, к сожалению, уже ничего нельзя было изменить. Время беспощадно. И только когда я оказалась в квартире, то вдруг отчётливо поняла, что Алексей Владимирович впервые обратился ко мне на «ты».