Сердце пепельного тумана

Часы показывали 22:38. За окном была кромешная темнота. Я сидела за столом, писала реферат по химии, отпивая небольшими глотками давно остывший чай и думая, как бы странно это ни звучало, именно о школе, о взаимоотношениях учеников и учителей. Некоторые становятся друзьями, несмотря на осуждающий шёпот общества, а некоторые остаются учителем и учеником. Некоторые могут начать вражду, а другие сохранят нейтралитет, желая учиться и учить. Я думала об этом, возможно, по той причине, что некоторое время назад мы с Константином Андреевичем стали друзьями, а вот с Алексеем Владимировичем у нас были довольно-таки странные отношения. С одной стороны, я думала, что у нас с ним взаимная неприязнь, что и проявлялось на уроках, но, с другой стороны, в свободное от них время, на переменах, на осеннем балу, мы почему-то общались как знакомые. Даша лишь грустно улыбнулась, услышав мои рассуждения, которые я ей рассказала в понедельник, двадцать восьмого ноября, в День моего рождения. Она мне ответила: «Не глупи, детка. Если людей тянет друг к другу, то что уж тут поделаешь? От судьбы не убежать, даже если спрячешься у неё за спиной. У неё ведь, чертовки, глаза есть даже на затылке». Вот так вот. Я задумалась после её ответа, но всё ещё не могла понять, почему лезу в душу Алексея Владимировича, почему спрашиваю у него некоторые личные и даже каверзные вопросы, а он на них вполне спокойно отвечает. Неужели Даша была права и некоторые люди действительно должны быть в нашей жизни, как бы мы ни пытались сопротивляться? Но и тут мои рассуждения не остались без ответа. Сухова тогда звонко рассмеялась и воскликнула: «Листопадова, ты, определённо, станешь философом!.. Философом, который задаёт глупые вопросы, хотя истина у него под носом. Ты слышала, деточка, о таком понятии, как "любопытство"? Вот оно-то и руководит тобой. А вот почему Дьявол тебе так спокойно отвечает, то — уж извини! — ответа не знаю». А когда я хотела задать ей очередной вопрос, то Даша остановила меня и даже присвистнула: «Кто-то уж слишком много думает! Знаешь, Анька, иногда это вредно — думать. Пользы не приносит, знаешь ли, когда начинаешь копаться в себе». После таких слов я больше не стала её тревожить, потому что понимала: ей и так нелегко. Дело в том, что, по чистому стечению обстоятельств, в которое мне не верилось, Акимовой (той самой Акимовой, которая показала всему классу мой шрам на запястье) удалось «заграбастать» себе Богдана. Я узнала это от Даши, которая прибежала ко мне после осеннего бала в слезах и рассказала о низком поступке своего парня. Я не верила в такую низость. Я ведь видела, как у Богдана загорались глаза, когда рядом появлялась Сухова, как он беспокоился о ней, как любил. Даша врала: «Пусть делает, что хочет. Мне абсолютно всё равно», — и всячески избегала Синицына. Он делал то же самое. Я устало потёрла кулаками глаза и зевнула. Снова взглянув на часы, я удивилась. Уже 23:33. Посчитав количество написанных листов и убедившись, что написанное — полный бред, я поставила в конце жирную точку, чтобы Алексей Владимирович её сразу же увидел, и с каким-то непонятным мне злорадством отложила в сторону реферат. Телефон оповестил о новом сообщении, и я подумала, что кто-то следит за мной, точно зная, когда нужно написать. Дрогон: Если ты сейчас скажешь, что пишешь реферат, я специально узнаю твой адрес, приеду и отберу у тебя все письменные принадлежности. Я улыбнулась и довольно зажмурилась, затем напечатала ответ. Чёрный Обелиск: Пока ты узнаешь мой адрес и приедешь, я уже успею написать этот реферат раз двадцать. Дрогон: Сомневаюсь. Ты пытаешься написать эти злосчастные двадцать листов, чтобы специально насолить учителю, уже практически полмесяца, и, как я смотрю, безуспешно. Чёрный Обелиск: Расслабься, мои мучения закончились буквально несколько минут назад. Можешь считать, что моя душа спасена! Дрогон: Ты шутишь? Если да, то не очень смешно. Как я могу расслабиться, если знаю, что где-то далеко, за тысячи километров, мой друг сидит целыми днями, пытаясь дописать какую-то там работу и угодить дьяволу-учителю, который, скорее всего, влепит ему четвёрку? Вот ответь, сделай милость. Чёрный Обелиск: Ба! Ты такого высокого мнения о проделанной мною работе! Но не волнуйся: я получу не четвёрку, а тройку, потому как написанное — полный бред. Но он, скорее всего, влепит двойку, чтоб уж наверняка. Дрогон: А ты такого высокого мнения о своём учителе! Я смотрю, у вас взаимная неприязнь. Ты жалуешься на него, а он — на тебя? Чёрный Обелиск: Определённо, не знаю, жалуется ли он на меня, но, мне кажется, он не такой уж и плохой человек, каким хочет казаться. Да и почему мы обсуждаем химика? Как будто тебе интересно знать, что я думаю о нём. Дрогон: Мне интересно, как живёт человек, имеющий такой таинственный ник. У него должна быть интересная жизнь, покрытая печалью и мраком. Я цокнула языком и ухмыльнулась, уловив в его словах скрытую иронию. Чёрный Обелиск: Знаешь, Дрогон, не смешно. Я же, в конце концов, не считаю, что ты дракон, а могла бы. Как думаешь? Дрогон: Кто знает. Может, это правда? И у меня есть свой король, и у него — огромный замок, а? Чёрный Обелиск: Да ну тебя, сказочник! Дрогон: Действительно, да ну меня! Я отложила телефон в сторону и широко улыбнулась, подумав, что Дрогон всё-таки замечательный. * * * — Господи, благослови Анну, рабу твою, и дай ей сил перенести испытание в обители самого Дьявола! — шептала Даша, в то время как я злобно на неё смотрела, пытаясь отыскать в закоулках своей сумки злосчастный реферат. — Аминь! — произнёс мимо проходящий парень, после чего рассмеялся и направился дальше. Сухова выпучила глаза и указала рукой на удаляющегося парня. Она заявила, сокрушительно покачав головой: — Видишь! Все тебе помогают, а ты! Неблагодарная! Я гневно на неё посмотрела, однако Даша была неумолима: если уж она начала издеваться, то всё, не избавишься от неё до конца дней своих. Сухова проговорила загробным голосом: — Управы на тебя нет, смертная! А потом она не выдержала и звонко рассмеялась, заметив мой насупленный вид. Должно быть, я смахивала на воробья. — Ладно, всё. Я не буду тебя больше мучить, так уж и быть, — заметила Даша, улыбаясь с видом невинного ангела. — Но если ты вдруг не вернёшься и продашь Дьяволу свою душу, то... — Даша! — Молчу! Молчу! — поднимая руки и знаком показывая, что она могила, проговорила подруга и подозрительно замолчала. Я поспешила уйти от неё прочь, чтобы она больше не доставала меня своими шуточками, но если сказать по правде, то мне было приятно, что Даша всячески пытается меня подбодрить. Перед кабинетом химии я невольно перекрестилась, поддавшись весёлому настроению Суховой. Сегодня мне казалось, что все должны быть радостными и довольными. Может быть, всегда так бывает, когда у тебя определённое настроение: кажется, что все должны разделять его с тобой. Алексей Владимирович сидел за учительским столом и заполнял журнал. Я открыла дверь немного шире, постучала и спросила: — Можно? Учитель кивнул, не отрываясь от своих записей. Только когда я остановилась прямо перед ним, он поднял голову и, заметив в моих руках реферат, чуть заметно улыбнулся. — А-а-а-а, долгожданный реферат, — протянул химик и со скоростью света забрал его из моих рук, начиная листать. Алексей Владимирович то чуть заметно хмурился, то слегка улыбался, а в конце, увидев жирную точку, и вовсе чуть не рассмеялся вслух. По крайней мере мне так показалось. Я подумала, что зря он притворяется жестоким человеком, но мнение своё оставила при себе. Благодаря Даше я решила сохранить с Алексеем Владимировичем исключительно деловые отношения, какие и должны быть между учителем и ученицей. Но у меня в голове созрел новый вопрос, который мучил меня с самого утра: не изменился ли за это время сам учитель? — Дневник, пожалуйста. Я заметила, как он поставил мне две пятёрки, затем улыбнулся одними глазами, посмотрев на остальные оценки. Не трудно догадаться, что все оказались высшими баллами. Я в нерешительности становилась с дневником в руках. Алексей Владимирович вопросительно взглянул на меня и поинтересовался: — Что-то не так? — Почему две пятёрки? Лицо учителя, как всегда, оставалось бесстрастным, хотя его глаза словно блестели, но именно этот блеск и предавал ему то выражение лица радующегося чему-то человека. — Одна — за реферат, а вторая... — Алексей Владимирович улыбнулся одними глазами. — А вторая просто так, Анна. Но не сомневайтесь, что она заслужена. Я удивлённо сморгнула несколько раз, но всё-таки не стала ничего спрашивать и вышла из кабинета. Даже у самого жестокого человека бывают моменты, когда хочется радоваться и ликовать, танцевать от счастья и помогать всем вокруг. Возможно, у Алексея Владимировича также наступил такой момент. — Вау, — как только я показала по просьбе Даши дневник, произнесла она. — Слушай, Аня, может, у меня проблемы со зрением? Надо у кого-то спросить. Сухова собиралась подойти к кому-то, но я остановила её, потянув за руку и рассмеявшись. — Тогда и у меня проблемы со зрением. И у Алексея Владимировича тоже. — Это, определённо, не Дьявол! — Даша уверенно начала кивать головой. — Это его брат-близнец или же инопланетянин! Я снова рассмеялась и обняла подругу за плечи. — Эх, Даша, Даша... Это просто мы ничего не понимаем. Позже оказалось, что я была права.