Два одиночества

Часы тикают бесстрастно, неумолимо — ночи, в общем-то, плевать на всё это, она скоро кончится, и время для сна утекает. Хилл хотя бы пытается сделать вид, что спит. Роджерс даже не стремится — дыхание еле слышно. Это так странно и так нелепо — совместная работа, идиллические вечера с кино и беседами, когда Стив выглядит почти воспрявшим, почти-счастливым, а потом — вот такие вот ночи без сна, когда весь их хрупкий мир, всё то, за что она бьется, тихо рушится, превращаясь даже не в тыкву Синдереллы — в мелкие дребезги, в молчаливую осаду, безмолвную войну. Когда в спину угрожающе скалится тишина, спать не выходит. Боясь пошевелиться, Хилл старается дышать размереннее, чувствуя, практически видя, как Стив недвижно лежит сзади, уставившись стеклянными глазами в потолок. Нетрудно представить, что, точнее, кто, занимает сейчас его мысли, и она с силой закусывает нижнюю губу, пытаясь заткнуть рык отчаянной, злой боли, который бесится внутри. Нет, ей уже не стыдно перед призраками чужого прошлого. Стыд давно пропал, истрепался, не выдержал натиска набирающего силу тёплого чувства, которое упорно твердит про своего человека. Из другого века, с поломанной судьбой и сухими печальными глазами, у которого от собственной жизни остался только трехцветный костюм, пара старых досье и страна, на защиту которой он, как прежде, встал не задумываясь, пусть даже и не видел в ней ничего знакомого. Сказка, которую рассказывали на ночь в детстве, персонаж, сошедший со старых, потускневших плакатов, зануда, каких больше не делают, по словам Старка. Одинокий герой в ловушке времени. Ставший самым близким и одновременно сейчас — невыносимо далёкий. Она засиживается в кабинете до позднего даже по собственным меркам времени, работая в прямом смысле слова на износ, с каким-то ненормальным остервенением добровольно повышая и повышая нагрузку. Всё, лишь бы вымотаться до предела, лишь бы не оставалось ни намёка на мысли — доползти домой и отключиться. Не слушать тишину. Только не слушать вновь эту убийственную тишину… Если бы только можно было повернуться, что-то сказать, найти слова, вместе с ним преодолеть эти терзания — но в чужом прошлом ей места нет, и при всей своей злости толком ни на кого она понимает, что только Стив сам должен отпустить былое, сам должен позволить себе сделать шаг в настоящее и смириться с утратой. Вместо этого Роджерс, похоже, прочно заклеймил себя только за то, что дал кому-то вторгнуться в душащую пустоту вокруг… Он вбил себе в голову, что попросту не имеет права на другую — не одинокую — жизнь. Другую у него отняли. Он прожил бы её, если бы не крушение, если бы он увидел конец той войны. Или хотя бы умер по-настоящему — как такие же ребята с пушком над губой и большими идеалами, которых бросали в бои и косили сотнями. Как единственный друг, Джеймс Барнс, Баки — бесшабашный, с детства знакомый нежданный герой, оставшийся вечно юным… Да, Хилл всё это чувствует, гоняет по пустой голове и почти уверена, что у них сейчас одни мысли на двоих. И от этого так горько и яростно, что она ощущает едва ли не физическую боль. Если б только можно было помочь. Если б он только позволил. Живи, Роджерс. Слышишь? Живи! Через страдания, через одиночество, криво, косо, хоть как-нибудь, но начни жить! Думаешь, ей хотелось бы увидеть, как ты гниёшь заживо, не в силах простить сам себе предательство памяти? Да нисколько, не этого она для тебя хотела, а настоящей, полнокровной, счастливой жизни, которую тогда оборвали — потому что любила тебя. А ты старательно хоронишь себя за маской озабоченного супергероя, изводишь, истачиваешь день за днём — и помочь тебе никак, никак не выходит… Роджерс, чтоб тебя, что сделать, чтоб ты ожил? Что? Что?! Человек не в силах держаться одними воспоминаниями, но ты не желаешь это принять… Хилл зажмуривается, с какой-то мстительной ненавистью обрывая внутренний монолог. Сзади раздается тихий шорох, кровать еле заметно прогибается — он повернулся на бок. Стало быть, на сегодня самосуд окончен. Только какая разница, если уснуть всё равно не выйдет.