- 3 -
26 мая 2015 г., 18:49
У всех и каждого есть свои слабости, тайные и не очень страсти — это неоспоримая истина. Директор вот как-то обмолвился, что всегда мечтал поймать на спиннинг парусника, агент Мэй трепетно собирает фигурки японских самураев, а Морс давно грезит о поездке в Камбоджу… Сама она не отличается ни размахом, ни экзотичностью пристрастий — Хилл любит театр, шахматы и совсем иногда — своего непутевого кота.
Фил Коулсон самозабвенно обожал классическую музыку и коллекционировал винтажные карточки с Капитаном Америка.
С событий на авианосце прошёл месяц.
Похороны были тихими и почти безлюдными.
Намертво сжав правой ладонью левую, до хруста в пальцах, Хилл буравит застывшим взглядом серый камень. Заунывный голос седого священника доносится как сквозь толщу воды. Рядом — Пеппер Поттс, бледная, затянутая в безукоризненный черный костюм, и крохотная, беспрерывно прикладывающая к уголкам глаз носовой платок сухонькая старушка — родная тётя Фила. Старк, осунувшийся, непривычно молчаливый, чуть поодаль — Бартон с Романофф, оба в темных очках. Доктор Беннер не знает, куда деть руки, бархатные глаза будто подернуты пеплом.
Ей кажется, что всё это — бред переутомленного мозга, и совсем скоро прозвенит будильник. Ванная-еда-кот-дорога, и — штаб, где среди привычного многоголосья из кабинета директора выйдет Фил, бесшумно прикроет за собой массивную дверь и знакомо, как изо дня в день, чуть вздернет уголки губ в знак приветствия… Но вот только впереди высится безмолвная, вросшая в землю фигура, и ветер безжалостно полощет чёрную ткань плаща.
Никто не даст проснуться.
И плакать не получается. Только тяжесть в груди и голове, огромный валун словно давит изнутри на уши и ребра.
Хилл закрывает глаза. В висках молотами бухает невыплеснутая боль.
Последние слова молитвы. Затем Фьюри говорит, глухо и рублено, чеканя каждое слово. И в его речи — похоже, только правда. Про то, каким был Фил. Как он жил. Как ушёл.
Хилл думает о том, о чём в речи не скажут.
«Им нужен был стимул»…Осудить? Легко, наверное. Но сил нет. Ничего нет. Одна вина.
А у директора своя, куда более тяжелая, другого уровня ноша.
Цветы яркими искрами исчезают во тьме развороченной земли. Пальцы не гнутся, с трудом разгибаясь. И когда принесенные ею живые звездочки гаснут там, в холодной глубине, что-то внутри ломается. Приходит настоящее осознание конца. И в этот момент ей почему-то на ум лезет та, вечно занятая, озабоченная искусством Лилиан, которую Фил со свойственным ему одному вселенским терпением мазохистично любил. Ждал. Терпел её приливы и отливы, бесконечные поиски вдохновения, и всё для чего? Для того, чтобы даже в последний путь уйти в привычном одиночестве?!
В порыве злой, острой мгновенной ненависти на глаза наконец наворачиваются слёзы. Только облегчения они не приносят.
Холод.
И соль.
Вдруг сквозь пелену, затмившую взгляд, она не видит — догадывается, что к краю могилы бесшумно подходит Стивен Роджерс. С цветами и карточками.
Он безмолвно встает рядом, бережно держа в больших ладонях разноцветные сокровища со своими изображениями, и вот тогда у Хилл становится чуть-чуть светлее на душе.
Филу было бы приятно.
