Эстетика агонии

Гарри бежал. Бежал, не разбирая дороги, подгоняемый желанием поскорее убраться из проклятого дома и собственным страхом. Ему просто надо отвлечься, позволить порывам ветра выбить из его головы всю дурь. Он бежит, как крыса, скрывается в вечернем сумраке, шмыгает в темноте, скрипя подошвами по нагретому за день камню. Гарри не привыкать — давно уже привык. Каждый человек знает, что у него есть пять чувств, но может быть и шесть для тех, кто верит в силу интуиции. Каждое из этих пяти чувств может довести любого человека до состояния жуткого ужаса, и сделать человека сумасшедшим. Да, в последнее время зрение жутко подводит. Поэтому он и мне замечает возникнувшего будто из неоткуда темного силуэта и врезается в него. По инерции тела уводит в сторону, и они валятся на жухлую траву. — Гарри, мать твою! — раздается злой голос, и Гарри приподнимается на локтях, чтобы посмотреть в лицо Софи, которое выражает крайнюю степень недовольства вместе с легким испугом. Старая знакомая всегда умела владеть лицом, вот только сердце контролировать не научилась, и сейчас оно колотиться как заведенное, готовое выпрыгнуть из груди, порвав клетку ребер. — Оу, привет, — только и может произнести Гарри, потому что его сердце сейчас колотиться едва ли не сильнее. — Что ты здесь делаешь? — Что-что… На Сириуса Блэка охотиться вышла! А то ты не видишь, что я при полном параде! — она откатывается от Гарри и приподнимается на локтях, желая продемонстрировать свой наряд. Совершенно безнадежно, кстати. Ей уже пятнадцать, а похвастаться округлыми формами она не может — высокая, угловатая мальчишеская фигура едва ли подходит под описание эталона красоты, но ее это совершенно не заботит, поэтому она и смеется над собой при каждом удобном случае. — Стою я, значит, вечером, в безлюдном месте, в маньякоманящей позе, а тут ты прибегаешь и всю идиллию рушишь! Да и чего ты вообще тут разбегался, никак культуристом заделался? Так бегал бы по дороге, а не тут, где яма на кочке, да еще с твоей удачей в колодец, не дай Бог, упадешь и шею сломаешь. Гарри смотрит на нее силясь вспомнить. Ах, да. Колодец. Сколько он ее знал, она всегда любила рассказывать пугающие истории. Причем рассказывала она так эмоционально, что невозможно было определить было это на самом деле или просто почерпнуто из ее многочисленных рассказов. Книги, к слову, она очень любила, но сравнивать ее с Гермионой не приходило даже в голову. Софи была несравненна. — Не очень-то веселая смерть, наверное, — вяло отзывается Гарри, о смерти ему говорить сейчас хочется меньше всего. — Смерть ужасная! — сказала она, стряхивая колючки с одежды, и продолжает говорить так спокойно, будто поддерживает разговор о погоде. — Хорошо еще, если просто шею сломал, да и умер сразу, а вот если только ногу, там, подвернул, тогда плохо. Сколько ни кричи, никто тебя не услышит, никакой надежды нет, что тебя найдут. Со всех сторон мокрицы да пауки копошатся, кости людей, что там умерли, валяются, темнотища… И вверху над головой, наверное, круг света, прямо как зимняя луна. Так там один и умираешь потихоньку. Гарри усмехается от ироничности высказывания, ведь это идеально подходит под описание его теперешнего состояния. Все это время она говорила, не глядя на него, всматриваясь в темноту вечерней улицы, но потом перевела взгляд на Гарри и посмотрела на него своими голубыми глазами. Глаза у неё были необычные, тёмные, почти синие, почти кукольные, как будто кто-то разбил голубое бутылочное стекло и осторожно вживил осколки пинцетом глубоко в радужку. Гарри долго думал, с чем бы сравнить ощущения, возникавшие каждый раз, когда он встречался с ней глазами. Иногда скользишь рукой по гладкой ткани, и вдруг осязаешь дефект, шероховатость, которой быть не должно. Снова проводишь пальцем — и вроде нет брака, показалось, значит. Расслабляешься, ласково гладишь струящуюся материю, но опять чувствуешь тот самый раздражитель. Был во взгляде Софи такой же дефект. Что-то неуловимо тревожащее. — Эй! — она пощелкивает пальцами перед его глазами, заставляя сморгнуть и прийти в себя. — А? Что? Ох, извини, я задумался, — медленно говорит Гарри и поддевает маленький камушек с пыльного асфальта носком кроссовка. — Что ты там говорила? — Я говорила, что мы сейчас идем ко мне, пока ты еще себе приключений без меня не нашел, и это не обсуждается, — тон у нее решительный и непоколебимый, что Гарри ничего больше не остается, кроме как свернуть на уже знакомую дорогу. Он часто бывал у нее дома. С тех самых пор как они встретились на том злополучном пустыре шесть лет назад. Дом у нее светлый и чистый, там всегда пахнет корицей. Гарри порой кажется, что именно так и должен пахнуть домашний уют. Даже не смотря на внешнюю картонную схожесть домов, будто они все выросли на одной грядке, внутри всегда было приятно находиться. Возможно причина была в вечно живой и подвижной, со смешинками, застрявшими между радужкой и зрачком, тете Софи, которая работала профессиональной визажисткой, поэтому и выглядела на двадцать лет, хотя ей было уже давно за тридцать, по словам подруги. Вдоль дороги были тёмные очертания высоких многолетних деревьев. С каждым трепетом ветра деревья будто шептались о них. Но ему не было дела до пустых разговоров деревьев. Он шёл не оглядываясь, как обычно, по сторонам. Не прислушивался к каждому шороху, а опять полностью погрузившись в себя, то и дело замечая, как подруга нервно стряхивает с плеч невидимые пылинки. — О, почти пришли! — радостно щебечет она, хотя ей нет никакой надобности информировать Гарри об этом. Он уже давно привык ходить по этой дороге, что мог бы с закрытыми глазами прийти сюда. И она это знает, просто не может ему позволить уйти еще глубже в себя, позволить вариться в собственном соку, поэтому и окликивает Гарри каждый раз, заставляя все его внимание сосредоточить на ней, как на маленькой искорке свечи, источающей тепло среди вязкой промозглой мглы. Она пытается вставить ключ в замочную скважину, громко чертыхаясь — руки у нее дрожат, и от этого нервного тремора ключ раз за разом мерзко звякает, соприкасаясь с металлом замка, звук неприятно режет слух, заставляя поморщиться. Гарри ловит ее руку на весу и помогает ей добиться желаемого. Раздается щелчок, и она тянет дверь на себя, заставляя ее открыться. Софи быстро заходит внутрь, двигается легкой танцующей походкой, попутно зажигая везде свет, но резко замирает, будто стреноженная, когда не чувствует нервной походки своего спутника за своей спиной. — Ты чего? — спрашивает девушка, повернув голову в его сторону и удивленно вскинув брови. Гарри мнется на пороге не решаясь зайти и неопределенно машет головой, будто стараясь отогнать от себя назойливую муху. — А как же твоя тётя? Мы ей мешать не будем? — выходит как-то вяло и неправдоподобно, но признаться, что он боится заходить и вновь увидеть себя в зеркальной поверхности, он не может. А ему страшно, страшно до дрожи в коленках, до булькающей в глотке желчи, до судорогой сведенных пальцев. — Ой, я тебя умоляю! Будто ты не знаешь эту тусовщицу! — Софи подходит к нему и тянет за руки вглубь дома, пресекая все возможные попытка к бегству. — Нет ее дома. Свалила со своими друзьями на море на пару дней. Она утягивает Гарри на кухню и усаживает на высокий барный стул, а сама лезет в холодильник и начинает чем-то греметь. — Хотя… Судя по оглушительным пьяным крикам на заднем плане, во время нашего короткого телефонного разговора и по количеству еды, которой она завалила холодильник, — Софи немного отодвигается от открытого холодильника, чтобы наглядно продемонстрировать дальновидность тети, а потом снова ныряет туда с головой и достает что-то, надежно запечатанное в судочках и овощи, придерживая эту хлипкую конструкцию подбородком, а затем захлопывает дверцу ногой. — На неделю минимум. — Может сходишь пока в душ, а я сооружу пару сэндвичей, как ты на это смотришь? — спрашивает девушка, вываливая свой скарб на стол. Гарри на это никак не смотрит, он даже не уверен, что правильно расслышал вопрос, все его внимание сосредоточено на куске стены, где цвет обоев более насыщенный, чем во всей остальной комнате, где раньше висело большое, почти во весь рост зеркало. Сейчас его там не было. Да и вообще вся кухня выглядела так, будто из нее тщательно удалили все вещи, которые умеют отражать. Даже металлический, всегда начищенный до блеска тостер куда-то подевался. Гарри чувствует осторожное прикосновение к своему плечу и переводит взгляд на девушку, которая обеспокоенно смотрит на него. — Душ, Гарри. Ты же хочешь немного… расслабиться? — тянет Софи, выразительно выгибая бровь, и Гарри готов поклясться, что даже несмотря на то, что девушка не владеет магией, она сейчас излучает некую ауру, некое злое безумие. Они оба знают, о чем она. — А где зеркало? — спрашивает Гарри, вытягивая шею, чтобы вновь уткнуться взглядом в стену. Софи тоже оборачивается, чтобы посмотреть, и молчит несколько секунд, напряженно вглядываясь туда же, будто там действительно есть что-то интересное. А потом поворачивается и корчит гримасу. — Я не могу тебе сказать, это не моя тайна, — говорить это она пытается серьезно, даже поднимает указательный палец вверх для наглядности, но получается, честно, из рук вон плохо — ребячливое хихиканье выдает ее с головой. — Ладно, — сдается она. — Просто тетя решила, что ее сглазили. Представляешь, клиентка одна на нее недобро так посмотрела, стрижка, видите ли, ей не понравилась, а моя родственница суеверная до жути, а тут еще и зеркало это на нее упало, что чуть не пришибло, благо, она у меня шустрая — отскочить успела. Вот и выкинула все зеркала. Софи говорит и непроизвольно ежится. А Гарри поджимает губы — не верит он в такие совпадения, ну хоть убейте, не верит. — Какая у твоей тети опасная профессия, оказывается, — сочувствующе тянет Гарри, а сам присматривается к выражению лица девушки, желая разглядеть там, хоть что-нибудь, что раскроет ее ложь, но она только хмыкает и шутливо толкает Гарри в плечо. — А ты как думал? Ей еще за вредность доплачивать должны. Взгляды сталкиваются на секунду и взаимные шпильки неожиданно оканчиваются дружным хохотом. Надрывно-усталым, громким, испуганным, пузырящимся, как сода при контакте с уксусом. — Ладно, — отсмеявшись тянет Софи, а затем кидает в него невесть откуда взявшееся пушистое синее полотенце. — Иди в душ. Гарри со смехом поднимается со стула и идет на второй этаж, слыша брошенное вдогонку: — В ванной, кстати, тоже зеркала нет! Но это даже к лучшему — я бы тебе сейчас на себя самого смотреть не рекомендовала. Фраза звучит язвительно, и Гарри хочется ответить в тон. Что-то типа: «Очень остроумно. Смотри, ядом своим сэндвичи не залей.» Но молчит, потому что его не покидает странная мысль, что шпилька эта была вовсе не для того, чтобы пошутить. И от этого становилось по-настоящему жутко. Но в ванную Гарри заходит без страха, ведь потенциальной угрозы в виде зеркала там нет, а со странностями подруги можно разобраться и позже. В конце-то концов, может действительно показалось, а он себя лишний раз накручивает. Гарри стягивает с себя одежду с очками, небрежно бросив их на корзину для белья, и залазит под теплые струи душа. Острые капли бьют по лицу, отрезвляя. Теперь можно сосредоточиться и подумать, как он до всего этого докатился. Во-первых, странности начались с того, что, лежа у себя в комнате, он испытывал жуткую боль и ломоту во всем теле, будто по нему стадо гиппогрифов пробежало, но на родственников это списывать было нельзя — уж слишком странная у них реакция была на него. Обычно они шпыняли его по поводу и без, а тут старались игнорировать. Во-вторых, зеркала, но об этом не самое лучшее время думать. Нет ни сил, ни желания, да и духу, честно сказать, не хватает. И, в-третьих, эта жуткая субстанция, которая никак не хотела смываться, сколько бы он ни тер! Гарри зарычал и выкрутил кран с горячей водой до максимума. Может от более высокой температуры она смоется. Но это не помогает, и Гарри с остервенением вцепляется ногтями в кожу и чешет, оставляя на ней борозды. Пальцами он подцепляет край прорехи в оболочке и отводит руку в сторону, а вслед за ней тянется и пленка, некогда покрывающая кожу. От этого зрелища хочется выблевать все внутренности прямо на пол ванной, это до жути похоже на сюжет какого-то малобюджетного фильма ужасов, на которые и ходят только для того, чтобы целоваться на задних рядах, периодически посмеиваясь над тупостью главного героя, попавшего в такую скользкую ситуацию. Вот только Гарри не до смеха. Он жмурится и продолжает избавляться от «второй кожи» уже вслепую, наощупь. А потом принимается за волосы. Аккуратно сдирает пленку, стараясь при этом не снять с себя скальп. Перед закрытыми глазами стоит картина сброшенной кожи василиска из Тайной Комнаты. Жуткая ассоциация, но омерзительно правильная. Гарри сам себе напоминает змею во время линьки. Ни нервы, ни желудок Гарри не выдерживают, и он падает на колени. Его все-таки тошнит. Рвет он кровью. Радует одно — это обычная реакция его организма после побоев родственников. Они всегда умудрялись бить так, чтобы Гарри как можно дольше чувствовал вкус собственной крови во рту. А насчет пленки… Может Дадли решил подшутить и облил заходящегося в агонии от боли ненавистного кузена клеем, предвкушая развлечение. А клей просроченным оказался и не приклеил Гарри к кровати, а только к коже плотно пристал. Это объяснение вполне удовлетворяет Гарри, потому что ему сейчас больше всего хочется успокоиться и забыть все это как страшный сон, хотя на периферии сознания все еще блуждает тревожная мысль, что это только начало. Гарри снимает душ с держателя, чтобы смыть остатки крови с эмалированной поверхности ванной, выключает воду и наскоро вытирается полотенцем, чтобы как можно быстрее спуститься к Софи и снять напряжение, как она и предлагала. Тем временем на кухне Софи ловко орудует ножом и приплясывает в такт только ей известной музыке. Внезапно она задевает рукой вазу, и та падает на кафельный пол вместе с запиской. — Черт! — пальцы ловко собирают фарфоровые осколки в мусорное ведро, а потом берут в руки клочок бумаги. Софи с нежностью проводит по рельефу, оставленному шариковой ручкой, вглядываясь в слова, написанные тетиной заботливой рукой. С добрым утром, соня! Я исчезаю на пару дней, как и говорила, надеюсь, что у тебя все будет хорошо — ты же уже взрослая девочка! Еда в холодильнике, деньги в верхнем ящике комода, запасные ключи под ковриком. Со спичками не играйся, в постели не кури! =)) Не скучай, если что-то понадобиться или просто поболтать захочешь — звони! Люблю тебя, Твоя Анжелика. Софи перечитывает строки, пронизанные теплом и заботой и не может сдержать горькой улыбки. Ее тетя — это просто кладезь оптимизма, только в дневное время. А по ночам она разрывается от боли, вцепившись в подушку так сильно, что костяшки пальцев белеют, подвывает как побитая собака на луну. Вот только она не собака, да и вместо луны — его фотография. Софи кажется, что это от нее она научилась так искусно притворяться, перебралась это способность как-то по телегонической цепи. Тетя все чаще и чаще сбегает из дома, потому что Софи растет и все больше становиться похожа на него. Прекрасная история любви с несчастливым концом. Анжелика любила ее отца, и эта любовь захватила ее полностью, вознесла на небеса. И от этого было только больнее падать, когда он выбрал ее сестру. В Софи она души не чает, отдает все самое лучшее, даже сверх меры, но Софи чувствует себя камнем на ее шее, лишним поводом для слез. Однажды, когда ей было десять, она не выдержала и пришла к тете в комнату, робко присела на кровать и приобняла своими тонкими детскими ручками, что-то шептала, даже по детской наивности предложила завести дневник, чтобы излить на бумаге все свое горе. Тетя только усмехнулась, вытерла слезы, и только тогда Софи увидела насколько она старая, увидела маленькие сеточки морщин возле глаз от постоянного плача. Анжелика тогда сказала, что, ведя дневник, ты описываешь не настоящие чувства — то, что чувствуешь на самом деле не передать безжизненному клочку бумаги, красивые слова не опишут всю эстетику твоей агонии. Ты пишешь и сам поневоле начинаешь приукрашивать, а это может загнать тебя еще в большую яму, откуда вряд ли уже будет так просто выбраться. Слова эти напрочь засели в голове маленькой десятилетней девочки, больше плача из комнаты тети не раздавалось, а Софи выкинула к чертям свой дневник. Раздаётся деликатное покашливание, и она нервно комкает записку в руке, переводя взгляд на Гарри. Он стоит рядом, придерживая полотенце на бедрах, так что можно увидеть все темно-лиловые синяки на субтильном теле. Волосы все еще мокрые, а он отряхивается по-собачьи, окружая себя ореолом из прозрачных капель. Ужасающе прекрасен. Она поднимается с колен и подходит к нему вплотную. Поднимает руку и проводит кончиком ногтя от одного синяка к другому, оставляя на красной, распаренной после душа коже белые полосы. Будто карта сокровищ, а синяками обозначены места с захороненными сундуками. Гарри и сам себе нравится, потому что он любит качественные каламбуры, а все его существо — это сама по себе отличная шутка. Золотой мальчик покрытый черным пеплом. Смешно же. — Нравится? — спрашивает Гарри, закусывая губу. Получается ужасно пошло. — Безумно, — выдыхает Софи, прежде чем успевает подумать о сказанном. — А так? — Гарри скидывает с себя полотенце. Софи инстинктивно отпрыгивает и хочет закрыть глаза, но понимает, что это не нужно. Гарри стоит в плавках. — Да иди ты нафиг, шутник чертов! — беззлобно бросает Софи, а затем указывает на тарелку с сэндвичами. — Хотя нет. Лучше иди поешь. Теперь моя очередь. Говорит девушка, выхватывая у него полотенце и шагая в направлении ванной. Зайдя туда, она чувствует горьковатый запах крови. Она чувствует его так явственно в наполненной паром комнате, что кажется будто он въелся в стены, в пол, в потолок и даже в саму ванную. Это омерзительно, но, стоит признать, возбуждающе. На кухне Гарри садится за стол и берет в руку сэндвич, надкусывает, радуясь, что его уже перестало мутить и он может нормально поесть. Когда тетя Петунья делала ему бутерброды, она просто бросала на черствый хлеб кусок начинающего уже плесневеть сыра и считала это достаточным. У Софи же они получаются удивительно вкусными. Между двумя воздушными кусками хлеба, смазанных плавленым сыром, помещается кусок курицы, несколько колечек маринованных огурчиков и лист салата. Все это буквально тает на языке. — Ну, как я тебе? — Гарри оборачивается и видит Софи, она уже преобразилась. Сняла свой парик, обнажая короткую стрижку под мальчика, темные волосы лежат непослушными темными вихрами на макушке, почти как его собственные. Гарри помнит, как он помогал ей краситься. Краска едкая, душная, пары попадают в глаза, хочется плакать, а Софи жует губы, скрежещет зубами, успокаивается, стараясь не кричать, когда поврежденную кожу головы нестерпимо жжет. Сейчас поверх своей мешковатой футболки она одела еще более мешковатую рубашку, которую Гарри оставил в ванной, и его брюки. Она выше его на пару дюймов, так что они ей почти впору и не смотрятся так нелепо, как на нем. А в довершение всего очки в прямоугольной оправе — линзы свои она сняла. Идеальный мальчишеский образ. Вроде не ботаник, вроде не отпетый хулиган. Если не присматриваться и детально не изучать, то она — мальчик. А много времени им никогда не требовалось. Она подходит к столу, не дожидаясь ответа, собирает пальцами остатки овощей и мяса с тарелки, засовывая прямо в рот, и нетерпеливо машет рукой, зовя к себе в комнату. Там ничего не изменилось с их последней встречи. Такое же мрачное помещение с тяжелыми шторами, кучей книг и колонной косметических средств на рабочем столе. Она включает свет и берет Гарри за подбородок, крутит его шеей, трогает белые маслянистые полоски шрамов. Нужно убрать. Софи трясет баллончиком и размазывает по бледной шрамированной коже автозагар вперемешку с еще какой-то жидкостью из другого тюбика. Софи наносит краску с выверенной осторожностью — нужно, чтобы было небрежно, чтобы смотрелось так, словно он часто ходит на окрашивание, непременно в салон красоты, непременно к дорогому и умелому мастеру. Для него все самое лучшее. Пальцы скользят по его телу уверенно, со знанием дела, Гарри слегка вздрагивает, когда чувствует ее пальцы на внутренней стороне своего бедра, но не отходит. Софи тянется за другим баллончиком, не отрывая взгляда от Гарри. Она сейчас похожа на художника, пишущего свой очередной шедевр. Гарри прикрывает, глаза, когда ее руки перемещаются на лицо, он буквально кожей чувствует, как ужасный шрам-молния на лбу исчезает под толстым слоем тонального крема. Сушит его волосы под струей горячего воздуха, ворошит рукой черные прядки. — Хочешь посмотреть, что получилось? — спрашивает девушка, протягивая ему зеркальце из косметички. Гарри отстраняется и качает головой в знак протеста. Гарри не хочет знать, что он может увидеть в зеркале, передергивает плечами, хмурит брови — черные, на излет. Ему не нужно зеркало, чтобы понять, получается как всегда прекрасно. Он осматривает свое тело, синяков как не бывало, кожа мягкая, с равномерным переходом, от загара до почти белой кожи. Смотрится так естественно, будто загар этот настоящий, плечи действительно загорели от долгих прогулок под солнцем, а не раскрашены сейчас на скорую руку. — А как на счет этого, ммм? — нараспев произносит Софи, потряхивая перед Гарри париком цвета белого золота, который сняла с себя. — Спрячем наши грязные извращенские мыслишки за обличьем белокурого ангела? На ее слова Гарри вяло улыбается и качает головой. Ну, это уже кое-что. Софи способна своей наигранной непринужденностью, яркими образами, ужимками, улыбками превратить самый ужасный день Гарри в самый настоящий праздник. Вот только подняться хоть чуточку выше в его системе ценностей ей не под силу. Она четко знает свое место в списке вещей, на которые Гарри плевать. И причина этому вовсе не мужской эгоизм и нежелание замечать очевидное, которые любят описывать на страницах бульварных романов в мягкой обложке для мелочных и меркантильных дамочек. Вовсе нет. Просто Софи привыкла наблюдать. И она все чаще и чаще видит, как глаза Гарри наполняется безжизненностью и пустотой, будто все чувства вынули разом, не оставив даже малого лучика надежды, выжгли разум и ампутировали сердце. Такой взгляд ничего хорошего не предвещает. Такой взгляд был у ее отца, когда он внезапно вывернул к чертям руль, заставив их машину вылететь на встречную полосу. Ей было восемь. Родители умерли на месте, а она чудом спаслась. И, по правде сказать, уж лучше бы сдохла. Софи уже не помнит сколько костей у нее было переломано, но прекрасно помнит год реабилитации, когда ей буквально пришлось заново учиться ходить. Какая уж там художественная гимнастика. Эта авария стала уродливым чернильным пятном на идеально выведенных строках ее биографии. Стала переломным моментом, так сказать. Смешно до дрожи. Всего пара сломанных костей, порванных мышц и шаблон треснул, явив миру зияющую чернильную пустоту. Не было больше белокурого прекрасного ангела, отличницы, милой маленькой красавицы-гимнастки, умеющей делать стойку на руках и плавно скользить по залу с яркой алой лентой. Как оказалось, кукла-то была не из чистого золота, а просто с толстым слоем позолоты, да и вместо глаз не синие сапфиры, а дешевые стекляшки. Порвалась и перфекционистская фотография, на которой все улыбаются до боли в щеках. На которой запечатлена самая счастливая и крепкая семья на свете. Счастливая, как же. Все последующие годы стали для Софи настоящим Адом, потому что самое страшное было у нее в голове, просто она не придавала этому особого значения — все ее внимание до этого было обращено на восстановление тела, а о психике можно было позаботиться и потом. Ха-ха. Понимание того, что с самого рождения ты был статусным ребенком, которым можно похвастаться при любом удобном случае, истерики и психозы от осознание собственной дефективности и несовершенства сделали свое дело. Псориаз. На голове. Под волосами. То ли нервное, то ли наследственное, кто теперь уж разберет. Невыносимая боль, когда летом пот заливает раны и кожу на голове стягивает, будто барабан. Кажется, была в Древнем Египте такая пытка — пленного брили налысо и привязывали к деревянному столбу в пустыне, подальше от деревни, чтобы люди не слышали душераздирающих криков, когда сухая верблюжья шкура на бритой голове будет стягиваться под палящими лучами солнца, принося невыносимые мучения. Эта боль была настолько сильна, что человек сходил с ума, воспоминания о прошлом вымывались волнами боли, он забывал свою личность и имя. Это был больше не человек. Манкурт. Софи казалось, что она тоже сошла с ума. Стала еще больше нелюдимой, не подпускала к себе никого, даже тетю, целыми днями не вылезала из своей комнаты, яростно стряхивая с плеч кусочки отмершей кожи. Забавно, так на снег похоже. Теперь у нее была вечная зима. И на голове, и в сердце. Тетя тоже отчаялась, но все-таки решила попробовать последнее средство. Парик. Настоящие, живые волосы были давно сострижены под мальчика, потому что вычесывать крохотные куски кожи из белокурых волос было настоящей пыткой. Теперь девочка могла выходить на улицу, но вот с общением никак не складывалось. Она уже давно привыкла скрываться в тени дерева на лавочке и молча наблюдать. За один день, сидя на скамейке в парке она могла видеть примерно триста-пятьсот незнакомых людей. Чужие лица забывались в памяти мгновенно или спустя два-три шага вперед. Мёртвых среди живых различить трудно, потому что они одинаковы поведением, вышколенным так, что не подловить, не понять. Эти живые трупы прячутся за масками с застывшими улыбками в целях собственной безопасности, ведь инстинкты самосохранения функционируют до тех пор, пока не погаснет сознание. А другие, со слабым разумом, не сумевшие совладать собой и спрятаться лежат в психиатрических больницах или на дне реки. И угораздило же ее влюбиться в труп. Хотя, влюбился же как-то Принц в Спящую Красавицу. Вот только Гарри не красавица, даже под толстым слоем грима и шапки искусственных волос, он не спит и его не разбудить, не расколдовать поцелуем. Она даже пытаться не станет. Очень давно. Задолго до того, как она узнала, что Санта-Клауса не существует, Софи поняла, что Белоснежка умерла, поперхнувшись шипастым яблоком, что Золушка стерла ноги в хрустальных туфлях до кости, а Спящая Красавица так никогда и не проснулась — кома, смерть мозга, вот как-то так. — Ты — со сдвигом, я — со сдвигом, — тянет Софи, протягивая ему платье. Она действительно с мозгами набекрень. Маниакально-депрессивный психоз, так это, кажется, называется. Или по-другому. Она не знает точно — не ее это стихия. Возможно, синдром навязчивых состояний. Да, это подходит. Её мания — это Гарри, её личное Инферно и Эдем одновременно. Гарри натягивает платье, а Софи помогает справится с застежкой. Платье действительно красивое — легкое и струящееся, оно так и говорит о небрежности, о тонком очаровании роскоши, и ложится к телу мягко, будто вторая кожа, будто всегда только так и было. Гарри влезает в кожу Гарриет Эванс легко, словно в трупный мешок. Он взмахивает копной рыжих волос, струящихся каскадом по спине, и оглядывается на подругу. Та зачарованно смотрит на него, любуясь то ли им самим, то ли своей работой. Гарри смотрит на нее в ответ — прожигает насквозь карими линзами, улыбается худыми скуластыми щеками, кривит слишком пухлые, чтобы быть натуральными, губы. Вот так вот. Теперь у него не папины волосы и мамины глаза, а наоборот. Из чудовища в красавицу. Из мальчика в девочку. Вот такая вот жуткая фантасмагория. Вот такой вот реверс. Гарри помнит, как это случилось с ними в первый раз. У него был день рожденья, а Дурсли загрузили его работой, даже не потрудившись сказать хоть одно ласковое слово поздравления, но хоть не били уже неделю, а это вполне можно считать подарком. Тогда Гарри еще обижался на них, сетовал на несправедливость судьбы, заливаясь горючими слезами на ставшим уже родным пустыре. Она находит его там, за год они порядком успели сдружиться, и кажется, что чувствуют состояния друг друга интуитивно, отнимает руки от его лица, успокаивает. А потом предлагает пойти к ней, тети нет дома, и они могли бы устроить настоящий праздник. Гарри не сопротивляется, когда ему предлагают преобразиться, когда же он смотрит на себя в зеркало, то приходит в настоящий восторг. В зеркале отражаются мальчик и девочка. Брат и сестра. Гарри действительно что-то чувствует. Это что-то определенно новое. Уверенность, понимает он. Кажется, что он отгородился маской, и она помогает ему, заставляет всех ему верить. Чтобы подтвердить эту теорию, а может просто из-за природного сволочизма, Софи неожиданно толкает его на Дадли, когда они прогуливаются по улице возле его дома, а сама прячется в кусты. Он падает прямо под его ноги, разодрав коленку об асфальт и… плачет. Рыдает, прижимая руку к коленке, стараясь не выходить из роли и наслаждаясь реакцией кузена. О, он был по-настоящему растерян, ведь не каждый же день тебе под ноги сваливаются маленькие симпатичные девочки. Но Дадли его удивляет, когда осторожно берет за руку, помогая подняться, и ведёт в дом. Петунья при виде плачущей девочки всплескивает руками и спешит усадить ребёнка на диван, а сама бежит в аптечку за перекисью и ватой. Аккуратно обрабатывает рану, периодически дуя, чтобы снизить болевые ощущения. Гарри распирает от сардонического смеха, готового вырваться наружу, и бессильной злобы, от того, что с чужим ребёнком они обходятся в разы добрее, чем с родным племянником. Потом Петунья кипятит чайник и разливает ароматный чай по фарфоровым чашкам, ставит вазочку с конфетами. Ложь легко слетает с губ, будто он репетировал несколько дней. Он радостно щебечет, что они тут проездом на неделю, а ей очень хотелось подружиться с этим мальчиком, на этих словах Гарри старательно прячет глаза, имитируя смущение. Вот только она стеснительная до жути, а старший брат сказал, что лучший способ привлечь внимание мальчика — это упасть прямо перед ним, а о том, что так больно будет он не предупредил! Гарри надувает губы, дуясь. Градус милости в этом доме явно завышен, поэтому Петуния не может сориентироваться и расспросить поподробнее о её придуманной семье, чтобы потом сплетничать с соседками. Гарри поспешно прощается, ссылаясь на то, что её мама уже, наверное, обыскалась, благодарит за оказанную помощь, за чай и убегает, посылая напоследок Дадли самый милый из своих взглядов. Гарри чувствует себя последней лицемерной дрянью и не может сказать, что ему это не нравится. Воистину, самый лучший день рожденья! А на следующий день рожденья приходит Хагрид и уводит его в совершенно новый мир магии, а Гарри рад, что умеет так притворяться. — Ну что? — раздается голос Софи, нет, не Софи, а Симон. Она смотрит на будильник. — Время — половина десятого. Что скажешь, не слишком поздно, чтобы старший брат вывел младшую сестренку на прогулку? Она слегка меняет голос, так что теперь она вылитый мальчишка. А Гарри скалится в ответ, утвердительно кивая. Они не идут, а скользят от тени к тени, скрываясь между домами и деревьями, кажется, что их дом — темнота, их убежище — вязкая, непроглядная, чернильная ночь. Они там, где тени шепчутся по углам, там, где первобытные страхи, выползая из темных переулков, из подвалов, чащоб, внезапно обретают плоть, становясь пугающей реальностью. Мозг буквально взрывается от осознания собственной свободы и безнаказанности, что кажется, что черепная коробка не выдержит и стены покроет розовая крошка мозгов, майорит калейдоскопом ярких образов, перед глазами пляшут феи. Гарри снова чувствует себя живым. Они сразу замечают ее, идущей по аллее в парке. Женщина лет сорока на вид спешит домой, о чем-то увлеченно разговаривая по телефону. Она спешит по тротуару, каблуки цокают с удвоенной силой и каким-то неизвестным ему весельем, светлые волосы уложены в аккуратную прическу, волосок к волоску, пухлые губы подведены красным, кричащим. И Гарри будто звереет, он больше не контролирует себя, порывается вперед, оставив Софи позади. Софи даже не удивляется. Она то знает, что за невинным фасадом скрывается чудовище, для которого все происходящее — это всего лишь шутка, веселая игра с переодеваниями. Но ведь ей нравятся такие, дикие и немного безумные. С ними веселей. Гарри слегка задевает женщину плечом, от чего она роняет телефон на дорогу. — Эй, осторожнее! — Ой, извините, я просто… — Гарри не успевает закончить фразу и хватается руками за горло, впиваясь ногтями и хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Все тело подергивается, будто через него пропустили мощный заряд электрического тока. Глаза застеклявшие, мутные, будто их заволокло белой пленкой. Гарри уводит в сторону, а женщина подхватывает его, не дав ему упасть. Гарри вцепляется в нее с такой силой, будто от этого зависит его жизнь, продолжая биться в конвульсиях и приоткрывает рот, позволяя тонкой струйке слюны стечь на камень. Слюна — это очень страшно, как показывает практика. Женщина растеряна, она не знает, что делать с этим внезапным припадком, она будто оцепенела, ни водой не побрызгать, ни скорую вызвать, да и вряд ли это поможет. — Гарриет! — Софи вступает в игру, кричит надрывно, испуганно. Подбегает к ним, вырывает Гарри из рук женщины и прижимает к себе, начиная что-то шептать. Гарри постепенно затихает в ее руках. — Ты опять забыла выпить свои таблетки? — спрашивает она устало, а потом переводит взгляд на испуганную женщину. — Извините за это. Обычный истерический припадок. С ней такое часто бывает, так что ничего страшного. Мы, пожалуй, домой пойдем, еще раз извините. Софи поднимается с колен, утягивая Гарри за собой, позволяя ему перенести весь его вес на ее плечо. Гарри смотрит тупо перед собой, приоткрыв рот. Женщина остается далеко позади. Они возвращаются домой и со смехом падают на кровать, обнявшись. Еще один день, еще одна вылазка, еще одно безумство. — Отлично повеселились, правда? Прямо злодейская парочка, а, Бонни? — Софи смеется. — Разумеется, Клайд! — соглашается Гарри, а про себя думает, что никакая они не парочка, скорее Трикстер Трио. Софи, Гарри и их безумие. — Расскажи что-нибудь, — неожиданно просит Гарри. На дне его глаз пляшут безумные огоньки, не предвещающие ничего хорошего. Софи понимает, что перестаралась с поддержкой — Гарри ужасно нестабилен сейчас и может натворить глупостей. Нужно что-то чтобы он вновь мог трезво оценивать ситуацию. Взгляд блуждает по комнате и цепляется за книгу сказок братьев Гримм. Будь, что будет. — Ну, слушай. Ты же знаешь историю о Красной Шапочке, верно? Так вот, братья Гримм ни черта не смыслили в звериной психологии, когда писали эту сказку — волки никогда не охотятся в одиночку и на людей уж тем более не нападают. Да и было все по-другому, переврали они все. Не было там ни бабушки, ни охотников, ни пирожков, ни расчлененки. Хотя… За последнее не ручаюсь. Может и была, но чуть-чуть, самую малость, чтобы соответствовать эпохе, так сказать. А вот девчонка была. Девчонка, приручившая волка. Такая… банальная история. Но зато настоящая. Все знают, что девчонка вполне может приручить волка, покорить себе, подстроить под себя. И все знают, что это сказки, аллегории, фольклор никому не известной, забытой страны. Какого-нибудь Туманного Альбиона, тысячу лет назад скрывшегося в дымке. Она замолкает, будто раздумывая стоит ли ей продолжать. — А если вообще по-честному, то и не волк это был вовсе, а змей, — голос ее звучит для Гарри будто издалека, прорываясь сквозь плотную толщу воды. Слишком много змей за сегодня. — Змей выползает из леса, прокладывая тропу своим длинным гибким телом, и встречает девочку. Змей не голоден, да и не зол, змей просто видит девочку на своей территории, но девочка уверена, что это змей забрел в ее владения. Девочка смотрит на змея, змей на девочку, история повторяется из века в век, из года в год — змей склоняет перед человеком свою треугольную морду, в сущности не сделавшим ничего, просто правильно посмотревшим, правильно промолчавшим, просто правильным человеком. Но ты не думай, что все так просто. Змеи — скользкие, лицемерные и коварные твари. И этот ползучий гад просто выбрал себе человека, с которым комфортно, ни каких тебе роялей в кустах, никаких соулмейтов. От девочки веет унынием и безнадёгой — в самый раз для твари, любящей тишину, спокойствие и тепло. Девочка уводит змея в свой дом, смотрит в его немигающие янтарные глаза и гладит по скользкой чешуе, а змей оглядывается на лес, но не уходит, ложится с ней в постель, обвиваясь вокруг ее тела, будто виноградная лоза, а острые чешуйки вспарывают нежную кожу, оставляя капли алой крови, поразительно похожие на гроздья винограда, греется теплом ее тела холодными ночами, и смотрит, смотрит, смотрит в глаза девочки. Неважно, какого цвета окрас у змея или насколько он ядовит, он всегда будет вести себя одинаково. Девочка отпускает змея по полнолуниям, знает, что змей вернется еще до того, как солнце взойдет, знает, что змею нужно немного леса, немного воли, немного ощущения свободы. Она снова замолкает, чтобы перевести дыхание. — Но лес для змея — больше не свобода, нет, а клетка, отдушина, куда выплескивается звериная ярость и боязнь навредить своему человеку. Привыкли они друг к другу. Стерпится — слюбится, как говориться. Не мытьем, так катанием. Когда змей возвращается — он снова смотрит в глаза своего человека, ластится под его руки, шипит от его прикосновений, щекоча раздвоенным языком. Уходит в следующее полнолуние, но как только старая магия перестает давить на сознание — возвращается к девочке, не оглядываясь уже на лес, на других змей, на луну. А в следующее полнолуние остается в доме, а девочка сидит рядом и снова водит руками по чешуе, прижимается лицом, шепчет правильные слова, и змей чувствует себя почти человеком — ведь так люди любят только людей. И змей не смеет навредить своему человеку, хотя уже не просто человеку — Хозяину. Сдерживает яростного хищника, бьющегося под шкурой, кладет тяжелую голову на колени девчонки, щекоча кончиком раздвоенного языка живот. Уже ничего не имеет значения. Надеюсь, мне не придется рассказывать тебе невеселый конец этой истории. У меня в запасе есть тонна более позитивного фольклора, была во всяком случае, — тянет Софи, а Гарри хочет возразить, но она неожиданно произносит, будто желая поставить финальный аккорд в этой симфонии безнадёги: — Хочу сбежать. Куда-нибудь, неважно куда. Может даже в лес к змеям, что угодно будет лучше этого городишки. — Не зарекайся. Может, тебе и придётся остаться здесь, в безмятежности и некоторой убогости, пока не умрешь. Все лучше, чем пытаться и потерпеть неудачу, верно? — у Гарри в запасе много иголок, но он выбирает самую острую и вгоняет прямиком в сердце. — Думаешь, я потерпела бы неудачу? — У всех есть мечты, Софи, но лишь немногие могут воплотить их в жизнь, так зачем же притворяться? Он говорит это и не смотрит на нее, и от этого становиться чуточку легче. Потому что можно убедить себя в том, что это не ее разгадали, вывернули на изнанку и сейчас препарируют под микроскопом, убедить, что это просто мысли, которые давно вертелись у него на языке, а высказать их было некому. И Софи кривит губы от осознания, что Гарри абсолютно прав. Мечты никогда до хорошего не доводят. Надежда — горькая подъязычная таблетка, только оболочка у нее сладкая, даже приторная немного. И тает она быстро, исчезая вместе с верой в сказку со счастливым концом. Свою таблетку она уже раскусила и заставила себя проглотить, от чего желудок свело мгновенной судорогой, и теперь только и остается, что ждать, когда яд подберется к сердцу. Она смотрит на Гарри, пытаясь выудить из памяти хоть что-нибудь об этом мальчике. Сколько ему лет? На сколько она старше? На год? На два? Какая у него, наконец, фамилия?! Хоть Софи и понимает, что в их отношениях это не играет совершенно никакой роли, но надо занять чем-то выпаленное сознание. Сбегать от очевидного — ее спасение. — Мне пора, — выдыхает Гарри и отстраняется. Софи тоже вздыхает, но подниматься, чтобы отдать одежду не спешит, потому что не хочет расставаться с Гарри. Она часто отказывается возвращать ему одежду, глупо отшучиваясь. Поэтому у Гарри в шкафу все же водится нормальное тряпье. Выгодная негласная сделка для них обоих. — Мне ле-е-ень, — тянет Софи и потягивается как кошка. — Возьми что-нибудь из шкафа, у меня там одежды дофига, только ношу я всего пятнадцать процентов, а остальное берегу на особый случай, который все никак не настает. Не думаю, что ты этим сильно дорожишь. Она поддевает и одёргивает ворот Гарриной рубашки на себе. Гарри ухмыляется и одевает черные узкие джинсы, которые приходится немного подвернуть, и черную футболку с непонятным сюрреалистическим рисунком. Он уже собирается покинуть комнату, как в него летит украденный у той женщины кошелек, и только инстинкты ловца помогают ему поймать его налету. — Трофей свой не забудь. — Покорнейше благодарю, — ухмыляется Гарри и прячет кошелек в карман. — Пока. — Пока… — эхом вторит ему Софи и смотрит ему в спину, пока за ним не закроется дверь. Она продолжает лежать на кровати и проводить подушечками пальцев по смятой простыне, щемяще-нежно, почти невесомо, чтобы не нарушить этот милый беспорядок, но успеть впитать как можно больше тепла, оставленного его телом. Теперь она понимает слова, так опрометчиво брошенные тетей, об агонии. Софи переворачивается на спину, упирается невидящим взглядом в потолок и хохочет. Ведь смеяться всяко лучше, чем лить слезы. Агония не прекращается до самого утра.