Come to me

После последнего сеанса прошел месяц. Георгий не приходил. Санитары тоже не беспокоили, молча приходили, давали еду и лекарства, и уходили, то ли из-за того что я наконец-то вел себя прилично, то ли им сказали меня игнорировать. Тогда же я понял, что если так пойдет и дальше, моя крыша действительно покинет пределы ограниченные черепной коробкой, и тогда все, пока мир, привет изолятор и смирительная рубашка. Я конечно люблю одиночество, но не до такой же степени. Проблема даже не совсем в одиночестве, а в изолированности меня, такого всего общительного, от общества. Я не могу поговорить с санитарами, они упорно молчат, я не могу достать пациентов, потому что меня к ним попросту не пускают. Ну как не пускают, у меня отдельный столик в общей столовой окруженный санитарами, и это было бы забавно, если бы они хотя бы что-нибудь говорили, а они молчали. Еще одна моя проблема, это отсутствие какой-либо информации, мне не разрешено читать, мне нельзя смотреть телевизор, мне запрещено слушать радио. Зато мне никто не запрещает думать и говорить, хотя про говорить я явно погорячился, потому что если становлюсь слишком разговорчивым или ухожу далеко за пределы дозволенного, меня затыкают, причем довольно грубо, кулаком поддых. И великой администрации этой лечебницы глубоко насрать, что это превышение полномочий и карается уголовным кодексом. Здесь свои законы, свои герои и авторитеты. И похоже одним из авторитетов является, один не безызвестный нам Георгий Шерш, который как раз и заставляет меня страдать, иначе, почему вдруг милые санитары, явно не контролирующие свой словарный запас, замолчали, а еще заодно превратились в телохранителей и ограничителей информации? Я допускаю, что для кого-то мои проблемы, в общем-то и проблемами не являются. Но я к этим людям не отношусь. Если мой мозг не получает посторонней информации, причем не обязательно полезной, в достаточном количестве, он начинает думать. Если мой мозг начинает думать, то он строит теории, теории заговоров и моделирует ситуации, в которых для меня все заканчивает очень печально, обычно смертью, в ином случае — инвалидностью и недостатком одной почки. Именно поэтому нехватка информации для меня является гораздо большей проблемой, чем одиночество. К вечеру этого дня я окончательно поехал крышей. Сидя в своей конуре, именуемой палатой, я мучился от безделья и мыслей, которые сводили меня с ума своей навязчивостью, и когда уже катаясь по полу, орать в ноосферу мне стало казаться нормальным, я прокричал: «Георгий, я конечно понимаю, что вы пытаетесь научить меня держать язык за зубами и не выпендриваться, но по-моему это будет бесполезно, если я действительно сойду с ума. Вам так не кажется?» Прокричав это, мне стало легче, и немного спокойнее, а еще появилось ощущение, что в общем-то я зря это сделал, словно это мог кто-то слышать, и от этого становилось более чем неловко. Хотя не должно, я же лежу в психушке, где кричать, убиваться, нести чушь и разговаривать со стенами — это нормально. *** А на следующий день догадайтесь, что произошло? Хотя нет не надо, я сам скажу. Мне был назначен сеанс с Георгием. Забавно, правда? Я сидел в кабинете, напротив меня сидел Георгий, который как всегда был при книге, и как всегда изображал из себя читающего интеллигента. Все было в точности так как будто и не было этого месячного перерыва, словно мы с ним вообще не расставались или расстались всего на недельку. Молчание затягивалось, и я решил прояснить некоторые вопросы, которые меня беспокоили вот уже несколько часов, ровно с того момента, как я узнал, что мне назначен сеанс. — Скажите, Георгий, а вы следите за всеми своими пациентами, или я особенный? Мужчина оторвал взгляд от книги и посмотрел на меня, в его взгляде играла лукавая усмешка, впрочем не только во взгляде, но и на тонких губах. — Вы несомненно особенный, Максим, но администрация действительно следит за всеми пациентами лечебницы, чтобы быть готовой к любым обстоятельствам… При упоминании имени внутри меня что-то дернулось, признало его, как собственность. Неужели и правда мое? — И эти обстоятельства… — Суицид, побег, пожар и многое другое. Пациенты могут учудить все, что только угодно. Если вы думаете, что среди них только умственно отсталые и инвалиды на психоневрологическом уровне, то глубоко ошибаетесь, среди них и достаточно гениев, которые из-за своей гениальности к нам как раз и попали… — Я понял, — прервал я Георгия, — Прослушиваете вы тоже всех? — Если быть до конца откровенным, то все, что вы сейчас услышали, вы не должны были узнать, как никак это разглашение врачебной тайны! — мастерски уходя от темы, сказал Георгий. Впрочем, я решил, что вернусь к этому вопросу чуть позже, даже если он увиливает сейчас. — Ага, и теперь вы меня должны убить или… — …Или рассказать вам правду… — …А потом убить! Как в заезженных злодейских фильмах! — Максим, у вас просто феерично стереотипное мышление! — Знаете, сейчас было очень обидно, — я сложил руки на груди и надулся, впрочем долго это продолжаться не могло, особенно когда на тебя смотрят убийственно серьезным взглядом, — Ладно, давайте вашу правду! — Прослушивание палаты, это целиком и полностью моя инициатива, вы наверно не знаете, но я довольно известный практикующий психиатр, и меня очень заинтересовал ваш случай с амнезией. Дело в том, что ваша потеря памяти является не физиологический, и даже не в следствии травмы или защитной реакции, а фармакологической… — То есть? — нетерпеливо произнес я, сжимая руки в кулаки под столом. — То есть, кто-то намеренно, препаратами, пытался вызвать у вас потерю памяти, и к сожалению ему это удалось. — А доказательства? — Ну во-первых, ваше чудесное возвращение разума, если вы помните, то два месяца назад вы вообще не имели понятия, что такое мысль, во-вторых, все бы ничего, но для не фармакологической амнезии, способность мыслить вернулась слишком быстро, хотя такое в психиатрии не редкость, суть в том, что при потере памяти, воспоминания либо стираются вообще, либо запираются в дальний ящик, но это никак не влияет на речь и не превращает человека в овощ, в-третьих, ваши сны, именно они стали толчком к возвращению сознания… — И что это значит? — Это значит, что вас кто-то очень сильно ненавидел, а может и ненавидит до сих пор. К сожалению в лечебницу вы попали, как неизвестный, из больницы, то есть привезли вас не родственники или кто-либо еще, иначе бы в карте было записано, это обязательная процедура, в ином случае вас бы не приняли. — Хорошо, допустим, я кому-то слишком сильно нагадил в тапки, но это не объясняет прослушку в моей палате № 6… — Максим, у вас дурная привычка перебивать человека, когда он рассказывает… — Георгий, мы с вами не пили на брудершафт, чтобы обращались ко мне по имени! — К счастью у вас нет фамилии, поэтому терпите, Максим! — ехидно сказал психиатр и продолжил рассказ, — Прослушивающее устройство я установил не просто так и не из-за извращенных побуждений, помните, что я говорил по поводу ваших снов? — Отчасти. — Так вот, прослушивающее устройство я решил установить сразу же после триумфального возвращения вашего сознания, сначала, чтобы просто следить за вашим состоянием, и вообще быть уверенным, что вы вновь не вернетесь к состоянию овоща, позже просматривая записи и прослушивая, я понял что вам снятся кошмары, если вы не еще не знаете, то вы кричите и разговариваете во сне. Вот как раз из этих разговоров, я узнал, что вас где-то держали, а еще пытали и морили голодом, а еще то, что у вас есть любимый человек… — Приятно слышать, но я его не помню, продолжайте! И он продолжил закидывая ногу на ногу. — Я думал, что буду и дальше узнавать, что происходило с вами… Но вот тогда-то и появилась проблема, чем чаще у нас с вами были сеансы, тем реже вам снились кошмары и вообще какие-либо сны, из чего я сделал вывод, что ваше подсознание проявляет себя в большей степени, когда вы одиноки или не знаете чем себя занять, тогда-то вы начинаете копаться внутри своей души, скажем так, и во сне раскрываться… — Ага, именно поэтому вы решили лишить меня всего, хорош же из вас психиатр! Ну и как, много узнали? — Не очень, к уголовному делу точно не пришьешь, ведь доказательств, что над вами действительно издевались, нет… Да и мало ли что может сниться больному шизофренией. — А что это вы вдруг заговорили про уголовное дело? — я прищурился, намекая, что подозреваю Георгия в знании чего-то такого, чего не знаю я. — Просто… — он замолчал, — Когда вам снился очередной кошмар, вы кому-то угрожали, что его найдут, посадят, а если не посадят, то вы сами позаботитесь о том, чтобы он ни до кого другого не добрался… Мы замолчали. Я устало уронил голову на руки, которые сложил на столе. — Скажите, а я смогу выйти отсюда? — пробубнил я. — Когда-нибудь, определенно, — не сомневаясь ответил Шерш. — А если не когда-нибудь, а например через неделю? Мужчина молчал. Молчание его было касноречиво. — Что вы хотите в обмен на мою свободу? — С чего вы решили, что я что-то хочу? — Все, всегда, чего-то хотят! И вы не исключение! — Даже если я чего-то хочу, вы не сможете мне ничего дать, потому что у вас ничего нет! У вас, даже нет «вас». И вообще, почему вы вдруг заговорили об этом? Я поднял голову, смотря усталым взглядом в глаза Георгия: — Это место слишком сильно на меня давит, и вы тоже! Вам слишком нравится копаться внутри меня! — Я подумаю над вашим предложением, Максим, а до того времени, давайте вы решите, а хотите ли вы этого, хорошо? — Хорошо, но когда я решу, что хочу уйти, вы не будете меня останавливать и поможете сбежать! — Ладно. На этом наш сеанс закончился, хотя никто из нас не решился выйти из кабинета первым.