Come to me

Когда спустя полчаса, после того, как мы расстались с Максом ко мне подошел Марк и сказал, что мы сворачиваем операцию, я еще не знал, что произошло что-то ужасное. Я узнал об этом позже, когда мы с Марком подошли к точке сбора, конечно не сразу, где увидели очень обеспокоенного Николая, который ходил туда-сюда постоянно кому-то названивая. Заметив нас он жестом подозвал Марка, а меня сдал на поруки штатному офицеру, который всеми правдами и неправдами пытался отвадить меня от разговаривающих мужчин, но за миг до того, как он увел меня окончательно, я краем уха услышал: «Макс еще не вернулся…» Тогда я не придал этим словам никакого значения, потому что в моей крови все еще бушевал адреналин, а все мысли были заняты только окончившейся операцией, поэтому спокойно ушел вслед за полицейским, сел в машину и стал ждать. Беспокоиться я начал минут через пятнадцать, когда ко мне никто не подошел, когда не увидел среди мельтешащих кругом людей Максима, именно тогда я принял решение позвонить брату. Быстро набрав по памяти номер, стал ждать ответа, но так и не получил его. Гудки шли, но трубку он не поднимал. Мое беспокойство возросло практически до небес, потому что брат всегда брал трубку, вне зависимости, где находился и что делал, а если хотел чтобы его не беспокоили какое-то время, заранее предупреждал об этом. Я позвонил еще раз, но эффект был тот же. Это меня сильно напугало. Выскочив из машины я направился прямиком к Николаю, который раздавал указания своим сотрудникам. Подойдя к мужчине, я тут же накинулся на него с расспросами, вцепляясь в полы его куртки трясущимися руками и начиная потихоньку истерить: — Что происходит? Почему мы все еще здесь? Операция ведь закончена? Где мой брат? Почему я его тут не вижу? Где он? Почему я не могу до него дозвониться? — последние вопросы я уже кричал в лицо майора, — Где Максим?! Что с ним?! Ну что вы молчите?! Скажите что-нибудь!!! Я попытался тряхануть Николая за грудки, но вы надеюсь понимаете почему у меня ничего не вышло, он раза в три меня крупнее. Видя мою истерику, мужчина просто взял меня за плечи и встряхнул, как нашкодившего кота, моя голова мотнулась, как у тех собачек, которые стоят около лобового стекла в машине, а потом сказал: — Для начала успокойся! — грубо сказал Николай, — Мы уже знаем, что Макс не доступен, и более чем уверен, что он бы не ушел не отчитавшись, да и куда он без тебя… Поэтому Марк сейчас дает распоряжение начать поиск, но мы надеемся, что этот придурок просто так неудачно пошутил… — Макс никогда так жестоко не шутит!!! — рявкнул я, после этого мои руки наконец выпустили куртку мужчины и повисли безвольными плетьми, — Он не мог так поступить… Просто не мог… — Я понимаю, что защищать и выгораживать брата это твой долг, но мало ли… — Я говорю — нет! ОН. НЕ. МОГ. ТАК. ПОСТУПИТЬ! — отчеканил я. Николай хмуро на меня взглянул, но ничего не сказал, сознавая, что сейчас со мной бесполезно спорить, а потом его позвали. Махнув людям, что мол сейчас подойдет, он повернулся ко мне и сказал: — Сходи к медикам, они дадут тебе успокоительное, а возможно даже чай, а затем иди в машину, а мы пока разберемся «мог» он или «не мог». *** Люди Николая прочесали весь парк, а потом и его окрестности, но ничего не нашли, кроме его телефона, словно Макс испарился. А спустя три дня его объявили без вести пропавшим. Мать тут же сдала, она очень любила Максима, наверно даже больше, чем меня, я тоже держался из последних сил, то ли на злости, то ли на надежде, печатая долбанные листовки с его последней фотографией, описанием одежды в которой он был в последний раз и телефонами по которым звонить, а потом бегал по городу, как заведенный расклеивая их на каждом встречном-поперечном столбу, в магазинах и даже в транспорте. Я стал практически спать с телефоном, если можно назвать сном те провалы в кошмары, все надеясь, что мне или Николаю с Марком хоть кто-нибудь позвонит и скажет, что: «Да, мы видели такого, недалеко от…» Но нет, никто не звонил. Никто не спешил развеять мой затянувшийся кошмар. Когда я, кажется, совсем сдал, пришел Егор, который до этого, как он сказал, был занят, в ином случае приехал бы сразу, как только услышал об этом кошмаре. Он пытался вытащить меня, растормошить, развеселить, но у него ничего не получалось, хотя он очень старался, чем безмерно бесил меня, особенно если учесть, что он совсем не выглядел расстроенным после пропажи Максима, ведь это и его друг тоже. И это спокойствие выносило меня больше всего, настолько, что я на него наорал, на что получил лаконичное: «Я расстроен, просто не показываю этого. А вот ты слишком погряз в жалости к себе. Посмотрите, я такой несчастный, меня бросил брат и я не знаю, как жить дальше… Лучше бы о матери подумал, ей гораздо тяжелей, чем тебе кажется!» В этот день мы больше не разговаривали, я Егора вообще выгнал сославшись на плохое самочувствие и что хочу побыть один. Парень посмотрел на меня с сомнением, но ушел. Закрыв за Егором дверь, я тихо сполз по стеночке в коридоре и завыл уткнувшись лицом в колени. Мне было так плохо, так кошмарно одиноко. Я так хотел, чтобы брат был снова рядом, обнимал меня, так крепко, как мог только он, целовал меня, когда мне грустно, спал рядом со мной, прижимаясь так плотно, что во мне уже не оставалось места для кошмаров и дышал со мной в унисон, говоря: «Я здесь. Я рядом. Ничего не бойся…» Но его не было. Не было рядом. Я был один. Совсем один. За неделю без Максима, без его тихой поддержки я выгорел до основания. Внутри меня не было ничего, кроме пепелища, даже обгоревших обломков не осталось, только пепел, серый, смешанный с кровью, пахнущий мерзостной гнилью. Спустя какое-то время я уже не просто не мог спать, я боялся это делать. Боялся, что снова и снова буду видеть, как умирает мой брат, с моего молчаливого согласия. Меня достало до чертей видеть, как Макс умирает, как его убивают у меня на глазах, и каждый новый сон — это новый извращенный способ убийства, от банального утопления в реке, до фигурной резки по телу, пока брат не умрет от кровопотери или болевого шока. От этих кошмаров я сходил с ума, терял себя, свою суть, раз уж души не осталось. Хуже, чем эти кошмары, были только сны, где у нас все хорошо, слишком хорошо для того, чтобы это было правдой, той правдой в которую можно поверить: Макс, рядом, обнимает, целует, причем, целует так, как не позволено целовать родственников, нежно, в губы, улыбается, гладит мое тело через одежду и отчаянно шепчет: «Люблю». Рядом сидит мама, нарядная, красивая, смотрит на нас с укором, но улыбается и для проформы нахмурившись говорит: «Ну не на людях же, мальчики! Где ваша культура?» Мы на это смеемся, но прекращаем игрища, хотя он все равно украдкой проводит по моему бедру рукой, дразня, но не переходя грани разумного, хотя мне отчаянно хотелось большего. Это было самым ужасным, потому что такого никогда не произойдет, а еще потому что я понимал, что это неправильно, неправильно желать своего брата, своего РОДНОГО брата, в том самом сокровенном смысле, как это делает женщина по отношению к мужчине. Прошел еще месяц моего морального разложения, прежде, чем я решил, что все, хватит, ничего не изменится, если я не возьму себя в руки. И стоило мне начать собирать себя по кусочкам, восстанавливать душу, в чем мне несомненно помогла мать, которая изо всех сил старалась обеспечить меня, даже не смотря на то, что ей было очень плохо, я нашел нечто, что мне показалось имеет отношение к брату. Тогда этого маленького намека мне вполне хватило чтобы начать действовать, только я тогда еще не знал к чему все это приведет…