Come to me

До вечера мы с Никитой практически больше не разговаривали, так перекидывались парой фраз по поводу того, что кто будет есть, в обед и полдник. В остальное время вообще старались не приближаться друг к другу, свежи еще были воспоминания о «репетиции». Не понимаю, как так вышло, что сорвался… Хотя все к тому и шло. Успокаивает только одно, что смог остановиться до того, как совершить роковую ошибку, о которой жалел бы всю оставшуюся жизнь. Я осознаю, что не один позволил себе увлечься, о чем красноречиво говорило тело брата, но от этого моя вина меньше не становится, потому что он подросток, он развивается, бушуют гормоны требуя выхода, а я уже взрослый мужчина — у меня работа, сделки, друзья, которые давно говорят, что мне пора завести семью, детей и иже с ними… Я бы может и завел, да только не вижу никого рядом с собой, кроме него. И понимание того, что Никита рядом со мной ненадолго, что он когда-нибудь перестанет маяться дурью, встретит милую девушку и женится, не делает мне хорошо, но это жизнь и это правильно… Не правильно, это когда я — мужик, в расцвете лет, приятной наружности, с приличным доходом, с трехкомнатной квартирой в центре города, живу в двушке на отшибе мира с матерью и младшим братом, в отношении которого лелею гнусные развратные фантазии, позиционируя себя, как защитника слабых и угнетенных. Смешно. Какой защитник? Так педофил несчастный. А самое позорное в этом то, что с Никитой под боком, меня не волнует, что вообще-то по сути, я являюсь тем, кого больше всего ненавижу и презираю. Но рядом с ним, это не имеет никакого значения. Я даже не помню, а точнее не хочу помнить, когда началось это нездоровое влечение к младшему брату, чтобы не упасть в своих глазах еще ниже. И так падать ниже уже некуда, потому что достиг дна. Я не знаю, как объяснить, но я не понимаю, что моя любовь неправильная или аморальная. Таковой она является только со стороны уголовного кодекса и восприятия людей, но не с моей стороны. Не знаю почему, хотя вообще никогда ничего не знаю, наверно пожизненное клеймо, но я ощущаю Никиту, как неотъемлемую часть себя, своей души, сути, в конце концов! И потому, когда его нет рядом, я чувствую опустошение, апатию, беспокойство и раздражение, а вот когда мы вместе, мир словно меняет краски делая меня счастливым. Я бы даже сказал, что такой тип отношений, как у нас, чем-то похож на отношения наркомана и дилера… А ведь правда… Я наркоман, с той только разницей, что вместо дури, мне нужен мой брат. Черт! Как же дерьмово все это осознавать, а особенно признаваться себе, что в принципе, как человек ты нифига не состоялся. Остаток дня я провел в рефлексии и праздности, которые от часа к часу сжирали меня все больше, поэтому, когда мне позвонил Марк, и сказал, что мы с Никитой можем выдвигаться из своей берлоги, посчитал это знамением. А вот хорошим или плохим я тогда еще не знал, хотя догадаться в конечном счете было не трудно. К отделению полиции, где нас ждали Марк и Николай, мы прибыли где-то минут через десять, и то только потому, что в одном из дворов машины не могли поделить проезд под аркой. Эти змеи подколодные стояли и смотрели на нас со странными ухмылочками, словно они знали то, о чем мы с братом старались не то, что молчать, а даже не думать. Неужели они поставили жучок у нас в квартире? Да нет, бред, даже для этой парочки, которая ничем не гнушается в попытках раскрыть даже самые провальные, практически мертвые дела, это слишком низко, впрочем, если приспичит они могут воспользоваться не только прослушкой, но и куда более грязными, незаконными методами. Так уже было, правда тогда отделались малой кровью, всего одна жертва, да и та сама виновата. — Ну привет, голубки, — весело отсалютовав нам рукой, сказал Рейфель, когда мы подошли, — Готовы к ловле преступника? — Более чем, — пробурчал я. Гиперактивность этого потрошителя меня угнетала, особенно в такой день. — Привет, Марк, — не менее весело ответил ему Никита, пока мы с Петровичем обменивались молчаливыми рукопожатиями. Когда все друг с другом наконец перездоровались и замолчали удовлетворенные встречей, майор сразу перешел к делу: — Признаюсь честно, такая хрень и откровенная байда в нашем захолустье происходит впервые. Но чему быть, того не миновать. Это так, поэтическое отступление, в котором я вообще-то должен был вспомнить все свои грехи, а затем отойти в мир иной, но так как я не за этим вас сюда позвал, скажу другое… Дело по своей сути не стандартное, шитое белыми нитками по черной скатерти, но от этого не менее сложное, я бы даже сказал уникальное, потому что ни одному преступнику еще не удавалось уйти от меня три раза подряд, а четвертого — не допущу из принципа. Так вот, гражданских, к такому опасному мероприятию мы привлекаем в первый, и надеюсь последний раз, и то только потому что подходящих оперативников под предпочтения преступника у нас нет, поэтому, если хоть кто-то из вас пострадает во время операции… Ведомство нас без суда и следствия закатает в асфальт… Поэтому никакого самоуправства и поступков в стиле Дон Кихота и Робин Гуда на пару, ясно? Мы с Никитой понятливо кивнули. Нам дважды повторять не надо, мы и так не особо горим желанием подставлять свои шеи под гильотину, чего не скажешь о Рейфеле, который начал насвистывать какой-то незатейливый мотивчик, изображая из себя чуть ли не мать Терезу с, как минимум, тремя младенцами на руках. Но номер не прошел. — Рейфель, тебя это тоже касается! Или думаешь раз я тебя один раз не посадил, то другой-то уж не сядешь? Э, нет, дорогой, ты будешь у меня изображать отличницу, спортсменку, комсомолку, которая находиться в вечном рабстве у султана исполняя роли всех тридцати трех жен из гарема, понял? Друг икнул, и как-то незаметно постарался слиться с окружающей обстановкой. Впрочем, после таких угроз, я бы тоже постарался сделать ноги. Николай же тем временем продолжал проводить ликбез, причем не стесняясь в выражениях, конечно, нашу бабку не переплюнул, но почти догнал по громоздкости и витиеватости матерных конструкций, где было замечено всего два цензурных слова, и те, имена каких-то неведомых животных живущих на седьмом кругу ада. В общем, мы с братом прониклись столь пылкой речью стража правопорядка, о чем свидетельствовали наши открытые в немом восхищении рты. Шутки шутками, но дальше Николай стал очень серьезен. Что-что, а когда дело касалось работы, майор терпеть не мог халтуры и пренебрежения, хоть до этого мог язвить, изгаляться, похабно шутить и вообще всячески выставлять себя в неадекватном свете, впрочем, как и Марк. Но не об этом сейчас. — Итак, что мы знаем о преступнике, кроме того, что он сволочь и распоследняя тварь? Да по сути ничего мы о нем не знаем, все жертвы отказываются говорить, либо не могут этого делать, они были запуганы до смерти, либо не видели лица, не слышали голоса, и отличительных черт у него нет, как будто он заколдованный… Все, что нам известно о маньяке, это только то, что он подстерегает своих жертв в парке, (и походу свое место не собирается менять) в северной части города, где в наличии не имеется ни одного нормального отделения полиции, и даже участковый и тот заржавел… Ну и соответственно его предпочтения относительно выбора потерпевших. Судя по всему у этого помешанного психологическая травма на фоне нетрадиционной сексуальной ориентации, если исходить из его предпочтений в выборе жертв. Ими обычно становились юноши состоящие в гомосексуальных отношениях. Отличительной чертой пострадавших было то, что они были значительно младше своего партнера… Именно поэтому мы привлекли вас к этому делу, — эта реплика была уже адресована нам с братом, — Мы очень надеемся, этот полоумный клюнет на вас, а уж мы постараемся, нет не постараемся, а поймаем его! Петрович сказал это с такой экспрессией, что все осознали, что маньяк его допек, и бегать тому по земле нашей грешной осталось недолго. На некоторое время воцарилась тишина, как будто майор задумался о чем-то, или пытался подобрать слова, а потом заговорил вновь обращаясь к нам: — Так как мы не знаем в какой части парка этот безумный ловит своих жертв, вам придется немного походить, конечно же изображая бурную заинтересованность друг другом. На этом все. Закончив свою речь, мужчина пошел за машиной, позвав Марка с собой. Отойдя от нас на приличное расстояние, они начали о чем-то спорить, но я не мог разобрать о чем, до меня доносились только обрывки фраз, которые не представляли из себя ничего ценного, а потом они скрылись за поворотом, и я потерял всякий интерес. Никита тем временем, как-то незаметно погрустнел и притих. Если до этого он проявлял интерес к делу, пытался что-то выяснить, вставлял какие-то комментарии, и вообще был бешеный огонек, то в тот момент он словно замкнулся и отрешился. Это меня сильно обеспокоило. — Что-то случилось? — спросил я, подойдя к брату и обняв того за плечи. Никита молчал, а мне становилось все беспокойней. Я прижал его к себе крепче и зашептал на ухо: — Пожалуйста, скажи мне, прошу тебя… В моей груди все больше разрасталось глухое ноющее, словно застарелая зубная боль, чувство, которое отчего-то мешало ясно мыслить. Но мальчишка все равно продолжал молчать. Это не то чтобы бесило, и даже не раздражало, это вызывало панику. Я терпеть не могу то, что не понимаю, или не знаю. Когда меня ставят в тупиковую ситуацию, с которой не могу разобраться, я начинаю бояться. А когда я боюсь, — несу бред и совершаю необдуманные поступки, которые потом мне дорого обходятся. Это дурацкая особенность моего организма, но я ничего не могу с ней поделать. — Никита, надеюсь ты помнишь, что произошло в прошлый раз, когда я запаниковал? Если ты мне сейчас толком не ответишь, произойдет тоже самое, смекаешь? Брат судя по всему отсутствием памяти не страдал, поэтому ответил, правда через силу: — Просто… Я только сейчас осознал, что все это не игра… И я, и ты можем пострадать, если что-то вдруг пойдет не так, понимаешь? Мальчишка вцепился мне в руки мертвой хваткой, как будто пытался передать то напряжение, которое испытывал сам. — Не переживай, я тебя никому в обиду не дам… — Я и не пере… — Вот только не надо бравады! Переживать и бояться совсем не зазорно, так что расслабься, — я потрепал Некита по волосам, а затем отпустил, так как заметил подъезжающую машину, в которой уже готовые к труду и обороне сидели Марк и Николай. — Нам пора. Я кивнул братишке, и мы отправились к машине, что ждала только нас. Когда мы сели в нее, с комфортом разместившись на заднем сидении, я задал вопрос: — И это все? Как ни странно, Петрович понял, что я хотел узнать. — Нет, чуть позже, когда мы приедем на место, подъедут еще две машины, в одной группа захвата, другая для подстраховки, в ней же находятся медики, мало ли что… — Понятно. На этом наш диалог исчерпал себя. До места цирка в нашем с Никитой лице, мы ехали в полном молчании, напряжение висело над нами, как Дамоклов меч. Поездка заняла около сорока минут, сначала по окружному шоссе, потом по центральной дороге города, а дальше какими-то дворами, пока нас не высадили у высокой кованой ограды с пиками на концах и наставлением: — Вход в парк в ста метрах отсюда, слева, мы будем следить за вами, удачи… С этими словами Марк и Николай, скрылись из виду на своем железном коне, оставив нас наедине. Еще даже не дойдя до ворот, мы начали вживаться в роли, проявляя чудеса актерского мастерства, которое мы внезапно обнаружили у себя с утра пораньше: Никита льнул ко мне, как мартовский кот в брачный период, преданно заглядывая в глаза, я же обнимал его за плечи и говорил всякие романтические глупости из словарного запаса влюбленных, некоторые из них сам давно хотел сказать, (я же тоже влюбленный, причем давно и без памяти) про глаза, про волосы, про губы… Особенно про последнее. Сколько эти алые губы не давали мне высыпаться ночами? Не осмелюсь и считать. Мы шли неспешно вдоль всего парка болтая о всякой ерунде, иногда останавливаясь, чтобы посмотреть на ночные цветы, которые сияли под светом кованого, сделанного под старину фонаря, как под солнцем, ничуть не уступая в красоте своим дневным собратьям, или чтобы обняться… Я никак не мог позволить себе большего, хотя руки были развязаны. Впрочем, брат тоже не торопился показать свои чувства в физической форме. Думаю, наше хождение вокруг да около, могло продолжаться довольно долго, если бы я не сломал все свои внутренние барьеры и моральные запреты. Это было не сложно, ведь я этого так страстно желал довольно продолжительное время. Внутренне улыбнувшись своим мыслям и тому, сколь легко мне переступить через себя и свои убеждения по поводу отношений, я огладил скулу брата тыльной стороной ладони и наклонившись к его уху зашептал: — Куда ты хочешь чтобы я тебя поцеловал? При этих словах брат так забавно смутился, что даже покраснели кончики ушей, хотя обычно его ничем не проймешь. Странно. Мальчишка ненадолго задумался, видимо осмысливая сказанное, а потом вполне твердо произнес серьезно заглядывая мне в глаза: — В шею… Я улыбнулся и вновь склонился к его уху, прошептал «хорошо», спустился ниже запечатлев легкий поцелуй на его тонкой шее. — Так? Никита втянул воздух сквозь сжатые зубы, прикрыв глаза и прошептал на выдохе: — Сильнее. Я тут же выполнил его просьбу, меня не нужно просить дважды, а он на это впился своими тонкими узловатыми пальцами мне в плечи и задышал чаще, что-то неразборчиво скуля. Кожа брата была такая нежная, мягкая и так одуряюще пахла гелем для душа, который я ему подарил на день рождения, что от этого буквально сходил с ума. Эта близость, она практически физически делала мне больно, и потому, те толики тепла и отдачи со стороны Никиты становились только ценнее. Меня затопила нежность, о существовании которой я даже не подозревал до этого дня. А еще мне хотелось больше, гораздо большего, чем просто ничего не значащие объятия и поцелуи в шею. Я хотел брата всего, без остатка. Я помешался на нем, как какой-нибудь безумный фанат на недостижимой звезде, четко осознающий, что она никогда не ответит тебе взаимностью и никогда не будет рядом. Перестав терзать поцелуями шею Никиты, я заглянул ему в глаза, и увидел в них желание, такое яркое, почти осязаемое… Но понимал, что это не более, чем бушующие подростковые гормоны, и это никак не связано с его чувствами ко мне. — Что случилось? — мальчишка явно не понимал почему я остановился, да я и сам не до конца понимал почему. — Да нет, ничего, — ободряюще улыбнувшись сказал я, — Прости. — За что? — За это. Я осторожно коснулся его губ своими, просто, легко, ненавязчиво, не надеясь на большее, не стал бы настаивать, но он сам приоткрыл рот, приглашая, а я просто не мог упустить эту возможность. Мой язык легко проскользнул в его рот исследуя ровный ряд зубов, десны, нёбо и язык. Брат был мягок и податлив, словно пластилин разогретый в руках. А его желание получить ласку было так ярко, что ослепляло мою порочную душу. Я целовал Никиту напористо, страстно, словно пытался выпить досуха, и ему это нравилось. Нравилось настолько, что он начал проявлять инициативу, чтобы доставить мне удовольствие, но я глушил ее на корню, потому что и так получил слишком многое. Мне достаточно всего одной капли, и возможности повернуть назад уже не будет. Как жаль, что эта близость всего лишь игра. Игра на публику. Игра гормонов. Игра лжеца. Разорвав поцелуй, я отстранился от мальчишки напоследок лизнув его припухшие от поцелуя губы, и вновь заглянул ему в глаза. Я не знал, что хотел в них увидеть, просто смотрел в эти полные желания омуты, и меня совершенно не волновало, что где-то рядом находятся люди, которые наблюдают за нами. Нежно огладив щеки брата ладонью и заправив растрепавшиеся волосы за уши, поцеловал его в лоб и произнес осипшим голосом: — Извини. — Зачем ты извиняешься? Это же просто… — Может «просто», а может нет, — усмехнувшись сказал я, а затем обнял брата за плечи прижимая к своей груди и утыкаясь носом ему в макушку, почему-то хотелось плакать. — Ты готов? — едва различимый шепот с моей стороны. Мальчишка кивнул, теснее прижимаясь ко мне. — Ничего не бойся, Марк и Николай подстрахуют тебя, да и я буду рядом. — Да уж, просто офигительная страховка: полицейский-террорист, сумасшедший патологоанатом и бухгалтер. Брат петушится, хоть и видно, что он переживает. — Как говорится, на безрыбье и рак рыба. Я растрепал Никите волосы и наконец отпустил его из объятий, хотя так не хотелось. Моя бы воля забрал бы домой и не выпускал не только из дома, но и из постели. Мы дошли в молчании до середины парка, а затем разошлись в разные стороны. Бросив брату в след ободряющий взгляд, я отправился к месту встречи, которое почему-то находилось у чертовой бабушки, через лабиринт Фавна, на юго-запад к северу от Нарнии. «Вот только доберусь, все выскажу этим конспираторам!» — думал я, пробираясь через рощу. Где-то за моей спиной хрустнула ветка, я обернулся, но ничего не увидел. Спустя несколько шагов звук повторился снова. Краем глаза я заметил какое-то движение, но не придал ему значения, свалив все на бродячую собаку. Но когда услышал за своей спиной жутковатый смешок, и дрожь пробежала по позвоночнику, понял, что с собакой погорячился. А затем была вспышка боли и темнота.