Come to me

Первое ощущение, которое пришло ко мне после того, как я очнулся — это холод. Влажный, вязкий, дурно пахнущий плесенью и землей, промозглый холод. Я чувствовал его так остро, словно меня заковали в глыбу льда раздев донага. Только позже, когда сознание прояснилось, понял, что действительно был обнажен, а еще связан по рукам и ногам, понять чем, было трудно, меня окружала непроглядная тьма. Единственное, что я знал, так это то, что лежу на голой земле. Еще мог предположить, по тому, что здесь не было никакого постороннего шума и сквозняка, я все-таки находился в помещении, а не на улице, возможно — это подвал, какого-нибудь деревенского дома на отшибе, где вообще не имели такого понятия, как бетон. Но это ладно, так пафос и рассуждения, которые тогда в принципе не имели для меня никакого значения. Константой для меня была — тьма, которая казалась живой, настоящей, густой, дышащей и кишащей моими самыми страшными кошмарами, вытаскивающей наружу даже самые потаенные страхи, о которых не вспоминал с детских лет. Сердце ходило ходуном, а дыхание то и дело сбивалось на тяжелые вздохи и всхлипы. Тело била крупная дрожь. Мне было страшно и жутко. Тишина оглушала и давила огромным камнем на плечи пытаясь раздавить, размазать, стереть, втоптать в землю. Она пугала меня даже больше, чем мой похититель, которого я даже не видел. Меня не сильно волновало зачем меня похитили? Меня больше интересовало почему? Почему маньяк изменил себе, выбрав меня? Чем руководствовался? Странно, но я даже не ставил под сомнения, что это был именно тот на кого мы охотились. Интуиция. Срабатывает десять раз из десяти, но только на гадости, кто бы сомневался. Но эти мысли не остались надолго, хотя мне бы хотелось, чтобы они были, они гораздо лучше, чем те, что их заменили. Мысли о том, что меня оставили здесь умирать. Умирать медленно, мучительно, от жажды, от холода, от мыслей, от страха и безысходности. Мысли о том, что найдут меня только тогда, когда останутся только истлевшие кости, а может и не найдут — н и к о г д а.  Оптимизм мне отказывал, всегда, поэтому я рассмеялся, сухо и горько, а затем облизнул пересохшие губы. Попробовал пошевелиться. Глупо. Мышцы резануло болью из-за долгого лежания в одной позе и мне пришлось стиснуть челюсти, чтобы не застонать. Сам не понимаю зачем это делал. Даже если услышали бы, какая вообще разница? Я был не на войне, от создаваемого шума не зависят жизни людей, кроме моей. Так какая разница? Но я упорно стискивал челюсти. Хотя совру, если скажу, что мне было не интересно, кто меня похитил. Интересно, а точнее любопытно, даже несмотря на страх. Неизвестно пугала куда больше, чем тот, кто заточил меня здесь. А еще меня пугало то, что я совершенно не знаю в порядке ли брат? Если с ним что-то случилось, я просто этого не вынесу. Я попробовал пошевелиться вновь, мышцы заныли, как и прежде, но не так сильно. Терпеть можно. Поэтому попытался принять сидячее положение. Делать это было не очень удобно, так как руку были связаны за спиной, но у меня получилось. А вот что делать дальше, я совершенно не представлял. Встать на ноги? Но зачем? Они слишком плотно к друг другу примотаны до самых коленей, я не смогу сделать и шагу. Попробовал пошевелить руками. Та же история, что и с нижними конечностями. Меня связали неудачно. Неудачно для меня. Время шло. Но никто не приходил. Словно меня поймали только для того, чтобы бросить здесь и забыть, как ненужную игрушку. Но зачем так усложнять? Не проще ли сразу убить? Впрочем, это риторический вопрос, на который я не желаю знать ответа. А время все шло и шло, и шло… А может и не шло, а остановилось. Во тьме невозможно понять сколько прошло времени. Минута? Десять ли? Час? Или сутки? Я сидел отсчитывал секунды, складывая в минуты, а потом в подобие часов, пока мои мысли не скатились к тому, что я безумно хочу пить, а еще есть, и в какой-то степени спать, но последнее скорее всего от холода, который охватывал мое обнаженное тело, потому что какой нормальный человек уснет в такой обстановке? Наверно только тот, кого не беспокоит собственная шкура, ну или бесчувственный чурбан, который давно растерял инстинкт самосохранения. Но потом я осознал, что есть и другой вариант, это человек, который обессилел, устал. Страх медленно отступал, а на его место приходила апатия и полная отрешенность. Я завалился на бок и подтянул ноги к груди, чтобы хоть немного согреться. Это помогало слабо. Но хоть что-то. Кажется в этой нелепой позе и уснул, уткнувшись подбородком в колени. Проснулся я от того, что некто пребольно пнул меня несколько раз промеж лопаток, а затем рассмеялся, увидев, как я заскулил от боли и попытался уйти, а точнее отползти от удара. Это было унизительно. Скрипнув зубами, я открыл глаза и тут же зажмурился, потому что мне в лицо бил свет от фонарика. Его свет был настолько ярким, что у меня заслезились глаза. Но пообвыкнув открыл их снова. Первое, что я увидел были темно-синие конверсы с белыми шнурками, потом модные у молодежи драные джинсы, ну, а выше мне не позволила посмотреть затекшая шея. — Эх, Макс, Макс, я думал ты нормальный… — сказал парень, перешагнул через меня, а затем пнул в живот, — Я так разочарован… Я подавился воздухом от боли и от неожиданности. Этот голос… Я узнаю его из миллиона. Как однако все паршиво вышло. Если брат узнает, сильно расстроится, если я, конечно, доживу до того знаменательного дня. Черт, обидно. Это все равно что узнать, что пригрел на груди змею. — Не ожидал Егор, что ты маньяк, — хрипло выплюнул я, — Вот Некит расстроится, когда узнает… — О, поверь, я тоже не ожидал, что ты пидорас, педофил и аморальный урод, который питает страсть к своему родному брату, — шипит юнец и снова наносит удар, но теперь прицельный, прямо в печень, — И не волнуйся, Никита не узнает, ему просто некому будет об этом рассказать… Я взвыл от боли, а Егор продолжил: — Как ты мог, так поступить с младшим братом?! Он тебе верил, тварь, любил!!! С каждым своим словом, он все больше наносил ударов, и все попадали по важным органам. Егор бил меня до тех пор, пока изо рта не пошла кровь. Затем он наклонился, схватил меня за волосы и с силой ударил в челюсть кулаком, а потом плюнул в лицо. — Такие, как ты вообще не должны жить! Я хрипло рассмеялся и ухмыльнувшись разбитыми почти в мясо губами, спросил, тихо, но четко: — А такие, как ты, должны? Скольким ребятам ты сломал жизнь? Сколько получили психологическую травму? А скольких из них ты убил? Ты ничем не лучше тех, над кем измываешься… Хотя нет, они лучше тебя. Они хотя бы не насилуют людей и не упиваются этим, свято веря в то, что совершают благо… Падать в моих глазах тебе ниже уже некуда! — А ты? А ты чем лучше меня? Ты совратил своего младшего брата… Как ты вообще мог? Это отвратительно! — Отвратительно? Этого бы ничего не произошло, если б не ты. Мне бы не пришлось его целовать, мне бы не пришлось нестись хрен знает куда, мне бы не пришлось ничего вытворять из того, что ты принял за совращение, если б не ты! Все, что ты видел тогда в парке, это спектакль, фикция, чтобы поймать тебя и посадить! И все бы получилось, если б ты не пошел за мной, а пошел за Никитой… Тебя бы поймали, осудили и посадили в тюрьму на долгие, долгие, долгие годы, где со своим милым личиком ты заменял зекам телку, и где твою дырку быстро разработали под нужды общественности! Тебя поймают! Я как-то сумел извернуться и плюнуть ему в лицо. А он, как чертов аристократ достал платочек из кармана и вытерся, при этом удерживая меня за волосы, а затем сказал: — Не верю! — Егор шипел, не хуже гремучей змеи, разве что с зубов не капал яд, — Даже если допустить, что все это спектакль, так сыграть невозможно! Да по тебе, черт побери, было видно, что ты хотел своего младшего брата! Это мерзко, отвратительно и гнусно! И меня не поймают, нет доказательств! А теперь кому-то пора баиньки! Егор с силой ударил меня в лицо и я потерял сознание. Когда очнулся в следующий раз, я осознал, что еще никогда не чувствовал себя так отвратительно, и в этом были виноваты отнюдь не физические повреждения, хотя и они сыграли свою роль, мне было морально хреново. Я чувствовал полное душевное опустошение, горечь и отвращение к человеку, который приходился хорошим другом нашей семье и лучшим другом моему младшему братишке. А ведь по нему и не скажешь, что он маньяк с полным отсутствием совести. Как же дерьмово было это осознавать. А еще дерьмовее, понимать, что невозможно стереть из памяти то, каким отвратительным человеком стал Егор. А еще невозможно не сравнивать того забавного смешливого мальчишку, который приходил к нам с ночевкой, на ночь-фильмов с чипсами и пивом, и этого жестокого беспринципного безумца покалечившего судьбы десяткам подростков. Как так вышло? А самое главное из-за чего? Через два часа, я вновь уснул, а когда проснулся, руки и ноги были свободны, рядом со мной стояла керосиновая лампа, в углу валялся матрас с каким-то обветшалым одеялом или покрывалом, на котором лежал белый лист. Я неловко подполз туда, вставать не рискнул, взял лист и прочитал послание, написанное ровным наклонным почерком: «Располагайся детка. Ты здесь надолго! Ну по крайней мере до тех пор, пока мне не надоест с тобой играть. С глубочайшим презрением, Егор». В бешенстве, я смял бумагу и выбросил в дальний угол. Затем встал и неловко подошел к керосинке, ноги подгибались. Взял лампу в руки и стал осматриваться. Все стены были глухими. Никакой двери. Только под потолком небольшое окошко и то, то ли замуровано, то ли забито. Ну, а в самом потолке — люк, на высоте трех метров, даже с моими ста восьмьюдесятью не допрыгнуть. Выхода нет. Зашибись.