Come to me

Очень забавно, но Егор озаботился тем, чтобы я не сдох от холода, и даже предоставил лампу, но не позаботился о том, чтобы я не сдох от жажды, не говоря уже про еду. Про свои физические повреждения промолчу, мой похититель не для того меня избивал до потери сознания, чтобы впоследствии лечить меня, как мать Тереза, да потом еще и стоять со свечой у кровати с молитвами. Пить хотелось жутко. Ротовая полость и глотка пересохли до такой степени, что любое открывание рта доставляло дискомфорт, а в горле появлялось ощущение словно там все слиплось. Даже дышать было трудно, и влажный воздух подвала в этом совсем не помогал. Обезвоживание и физические повреждения очень сильно обессилели мое тело, на способности здраво мыслить это тоже сказалось не лучшим образом. Сознание начало мне подсовывать какой-то горячечный бред от легких галлюцинаций с участием плюшевых мишек, до тяжелой артиллерии из кошмаров, где моего брата сначала насилуют пуская по кругу, как какую-то шлюху, а затем зверски убивают вскрывая его заживо, медленно проводя перочинным ножом от груди до низа живота. Перед глазами до сих пор стоит картина, как из него живого трепыхающегося вываливаются кишки, и как по ним топчутся эти ублюдки смеясь, а я ничего не могу сделать. Я связан. Прибит к стене гвоздями. Я кричу. Пытаюсь вырваться, сделать хоть что-нибудь, но ничего не получается. Я бессилен. Я могу только смотреть, орать срывая связки, плакать и чувствовать, как вместе с сердцем братишки останавливается мое собственное. Ведь мне незачем жить. Нет его, нет и меня. Потому что у него мое сердце, моя душа… А потом я услышал голос, тихий, едва различимый, как будто говорили сквозь толстый слой ваты: — Пей! Быстро! Еще не хватало, чтобы ты тут сдох раньше времени! Я чувствовал, как мне в рот и горло проникает вода, она была странная, кисло-горькая на вкус, но я все равно пил жадно, даже мысли не допуская, что это возможно, отрава. Да и какие мысли? Я вообще тогда довольно плохо соображал. Много позже мне сказали, что в той воде был растворен аспирин и еще какие-то мудреные антибиотики, которые вообще по идее должны выдаваться только по рецепту врача, со строгой дозировкой. Вопрос на миллион: как ему удалось их достать, при этом не привлекая внимания? А впрочем какая разница… От его заботы мне ни горячо ни холодно, так себе. Но после пойла Егора, в голове начало проясняться, я перестал вылавливать из темноты своего сознания причудливое многообразие галлюцинаций. Да и дышать разом стало легче, несмотря на сломанные ребра и поврежденные внутренности. Через некоторое время, не знаю сколько это заняло в часах или минутах, я окончательно пришел в себя. До такой степени, что даже смог открыть глаза и не поморщиться. Егор был рядом, он молча сидел и наблюдал за мной, направив дуло пистолета мне в голову, словно говоря, одно резкое движение и мне придется навсегда распрощаться с этим грешным миром и остатками своих мозгов. Забавно, но похоже этот безумный боялся недооценить меня, именно поэтому сидел рядом с моим импровизированным лежаком, вооруженный. Это мне польстило да и только, хотя солгу, если скажу, что меня не посещало мысли о побеге, где я израненный мастерски, аки герой боевика вырубаю своего надзирателя и отзвонившись в полицию, сваливаю счастливый, а самое главное, живой, в закат над Байкалом. Посещало. Но беда в том, что я четко осознаю свои физические возможности. Будь я в лучшей форме, определенно, рискнул бы и попробовал, но уж точно не в таком состоянии. когда малейшее движение отдается болью во всем теле. У меня вообще было подозрение, что вместо туловища — один сплошной синяк. Мы довольно продолжительное время играли с ним в гляделки, а потом Егор обреченно вздохнул и достал откуда-то из-за спины полторашку воды и еще непочатый батон, и кинул их мне: — Ешь! Меня аж передернуло от его щедрости, а в груди шевельнулся комок чего-то непонятного, отдаленно похоже на благодарность. И это было ужасно. Еще не хватало схлопотать Стокгольмский синдром, и тогда я сам себя убью. Передернув плечами я приподнялся, сначала дотянулся до бутылки с водой, а потом и до хлеба, — не дурак, чтобы отказываться от еды и воды, а гордость со своими претензиями может отправиться в жопу и возникать там. Отвинтив трясущимися руками крышку, с жадность присосался к бутылке. Пил до тех пор, пока не ощутил, что еще чуть-чуть и все польется обратно. Когда моя жажда была утолена, я спросил исподлобья поглядывая на своего похитителя: — С чего вдруг такая невиданная щедрость? Егор взглянул на меня, как на тупой баклажан, который внезапно научился говорить, и произнес: — Это не щедрость, а рационализм. Я ведь не хочу чтобы ты откинулся раньше времени. И кстати, ты только что выпил свой трехдневный запас воды… Он ухмыльнулся, показав свои акульи зубы, которые тут же захотелось выбить, а потом сделать из них ожерелье и продать на «Авито». А еще жутко хотелось заорать, но я сдержался и просто сказал: — Может поговорим? — О чем? — Например о том, как вообще все так вышло? — предложил я, обводя взглядом свою тюрьму и маньяка. — А может ты не будешь искать первопричины и заниматься психоанализом? А то может случиться так, что у меня случайно дернется палец на курке и в тебе станет на одну бесполезную дырку больше, — парень оскалился, но на меня это не подействовало, инстинкт самосохранения атрофировался из-за пережитого стресса. Да и к тому же никто не может бояться долго, это сильно выматывает, как морально, так и физически. — Прошу заметить, про психоанализ сказал не я, а ты. А если серьезно, ты слишком спокоен для того, кто совершил столько зверств, и за кем по следу идет полиция, а ведь кому-то хватает всего одного убийства старушки-процентщицы… — Вот только давай не будем сравнивать меня с Раскольниковым, я никого не убивал, — резко бросил Егор, просверлив меня взглядом. — Но ведь собираешься, — более чем уверенно произнес я, — Не планируешь же ты держать меня в подвале все оставшуюся жизнь. Это было бы неосмотрительно и глупо. — Не планирую. — И убивать? — Тоже. — Тогда что ты собираешься делать? Меня действительно распирало любопытство по этому поводу. — У меня есть пара дельных мыслей, но тебе о них знать не обязательно… Как жаль, что тогда мыслей Егора я не знал, моя жизнь была бы намного проще с этим знанием, но об этом позже. — Как скажешь, — не стал настаивать, — Может тогда соизволишь поделиться последним новостями? А то знаешь ли, тут очень туго с коммуникациями, а еще очень печалит отсутствие санузла, который мне заменяет угол, знаешь, это не очень гигиенично. — Знаю, — хмыкнул он, —, но ты здесь не на курорте, чтобы предъявлять претензии, тем более, когда от моего настроения зависит твое дальнейшее будущее, — парень приподнял пистолет чуть выше моей головы и пальнул в стену за моей спиной. Я вздрогнул и выругался. Казалось бы отступивший страх накатил на меня с новой силой, захотелось забиться в угол и заскулить, как какому-то щенку. В помещении установилась оглушающая тишина и почти осязаемое напряжение, дрожь пробрала меня до костей. — И да, для тебя нет никаких новостей, — по губам Егора расползлась мерзкая ухмылка. — А для тебя? — А это не твое собачье дело! — Ладно. Хорошо, — сказал я, — Может тогда хотя бы скажешь, что с братом? Парень задумался, словно решал говорить мне или нет, и придя к согласию с самим собой, все-таки проговорил: — Без тебя ему снова снятся кошмары, но теперь с твоим участием. Это было самое худшее из того, что можно было услышать и самое болезненное, ведь мы с матерью так долго не могли избавить Никиту от кошмаров, а теперь снова все с начала. Сообщив мне эту просто «очаровательную» новость, Егор ушел взобравшись на первый этаж по выдвижной механической лестнице, которая пряталась при поднятии в металлический короб люка. Офигительно, просто прекрасно. Я снова остался один. Но теперь у меня хотя бы была еда. Нет, я не собирался с ней разговаривать, но знание того, что не сдохнешь с голоду, как-то упрощало бытие, даже в этих мрачных стенах. Егор ушел. В моей тюрьме стало тихо. Оглушающе тихо, и даже равномерное шипение керосинки не могло рассеять эту вязкую, словно патока, тишину. Так странно и наверно глупо, но раньше я любил одиночество и тишину. Какая ирония. Быть одному мне было приятно, это успокаивало, восстанавливало равновесие, приводило мысли и чувства в относительный порядок. После нескольких дней добровольного отшельничества, я вновь мог жить, ярче чувствовать краски вокруг себя, в конце-концов дышать и радоваться. А находясь в плену, в одиночестве как-то резко осознаешь, что был бы рад даже если б тебе составила компанию облезлая крыса. Это все лучше, чем быть одному, в тишине, которая давит. Еще один из минусов одиночества, это — мысли. Их много. Они везде. Они заполняют тебя с ног до головы. И каждая предлагает тебе вариацию на тему: «Что же будет дальше?» И было бы не так страшно, если бы все эти размышления не оканчивались моей бесславной смертью. Огонек в керосиновой лампе странно дернулся, словно внутри мог образоваться сквозняк, потом еще раз, а затем погас. Я снова один на один со своими кошмарами. Добро пожаловать в Ад.