Come to me

Первые сутки, а может больше, прошли мимо меня. Я был слишком обессилен чтобы придавать значение тьме. Но после того, как я проснулся, мне начало казаться, что я очутился в аду. В непроницаемом, полном кошмаров и непрерывного страха, аду. Я медленно сходил с ума теряя грань реальности между сущим и галлюцинациями. Мне мерещилось, что изо всех углов моей тюрьмы раздается гул, похожий на белый, телевизионный, шум на не работающем канале, и он становился все ближе с каждым часом, каждой минутой. А на душе было так противно и муторно, словно внутри я был полый, и там щекоча мое нутро ползали сотни маленьких мерзких червей. Мне так хотелось вскрыть себя, чтобы выпустить этих тварей, и снова стать спокойным и свободным, и это желание казалось непреодолимым. Я ходил по своей тюрьме неприкаянным призраком, скреб ногтями стены в поисках выхода или трещины, которую можно было бы разломать, но она казалась монолитной, без единого скола или выбоины. Я простукивал каждый миллиметр, но ничего, нет отклика, нет выхода. Нет ничего, что было бы мне спасением. Кругом только глухие холодные стены, пропитанные моим отчаянием, слезами и кровью. Выбившись из сил, я сел на пол своей темницы, устремив лицо во тьму перед собой. Мое отчаяние было почти осязаемым. Я уже не верил в удачное окончание моей истории. С каждым днем вероятность моего чудесного спасения становилась все меньше. И как бы я не был уверен в силах и способностях Николая, Марка и его подразделения, надежда угасала. А единственной мыслью было: «Как жаль, что я так и не смог сказать брату, как сильно его люблю». Так странно и смешно думать: «А что если бы?» Что если бы все сложилось иначе? Не было бы звонков? Не было этого дурацкого предложения? Репетиции? Парка? Поцелуя? Что было бы останься все как раньше? Как раньше, тихо, спокойно... И отчаянно тоскливо, от своей безответной и безответственной влюбленности в родную кровь. Если бы отец только знал каких извращенцев породил, он бы либо сам удавился, либо нас удавил. И знаете, представлять его лицо в этот момент, это забавно. А если к этому добавить еще и вполне красочную демонстрацию... Что я несу? Какая демонстрация? Живым бы выбраться из этого места! Как же я устал от всего этого дерьма. Вроде и жить хотелось, а вроде бы и — сдохнуть. И эта иллюзия того, что у меня был выбор делала мне очень и очень больно, аж до тошноты... Время шло, меня все так же преследовали призраки моих кошмаров. Они то становились ярче, красочнее, живее, то наоборот угасали, шипели и пахли тленом. Мне даже начало казаться, что я действительно чувствую этот удушливый, сладковатый, щекочущий ноздри, трупный запах разложения. А может не казалось... Может мои раны уже начали подгнивать изнутри. Как минимум в одном я был уверен, у меня была температура, да и довольно высокая. Вдобавок в моей тюрьме полная антисанитария, так что вполне мог подцепить что-нибудь такое этакое... Невыносимо хотелось пить, зато о еде я почти не вспоминал. Меня тошнило только от одной мысли, что что-то может попасть в мой желудок, но я все равно заставлял себя есть, хоть немного. Хотя это было довольно трудно делать, потому что во рту было сухо, как в пустыне и еда царапала иссушенное горло похлеще наждачной бумаги. Но я с упорством барана ел свой кактус и не возникал. Да и кому предъявлять претензии? Стенам? А может моему лежаку? Или отхожему месту в углу? Ха! Находясь во тьме я так отчетливо понимал, что скоро сломаюсь и сдамся, и от этого становилось горько и больно. Я слишком слаб чтобы долго находиться одному, что слишком привязан к людям, чтобы понимать всю прелесть одиночества, и что слишком люблю свет, чтобы видеть жизнь в темноте. А еще мне было до отчаянных слез ясно, что я готов предать свои принципы, наступить своей гордости на горло и молить, если не о смерти, то о свете, и хотя бы одном разговоре. Ведь в моей голове иногда, вскользь, туманом, неясной дымкой, просачивались мысли о том что я никогда и не жил, не говорил, у меня не было ни семьи, ни друзей, у меня не было ничего, кроме черноты. А все о что я знал про свою жизнь, семью, работу, всего лишь сказка, иллюзия, которую придумал я сам, от безысходности и одиночества, или чтобы развлечь себя. Почему так страшно терять себя? Сходить с ума? Почему? Ведь это просто. Была личность, а вот и нет ее, под действием ли обстоятельств или от собственной слабости... Какая разница? Факт в том, что былой формат субъекта стерт, и на нем записано что-то новое, или не записано ничего... Все зависит от индивидуальной мозговой активности, или что там отвечает за сознание? Так почему же только одна мысль о том, что ты возможно проснешься, в прямом смысле, другим человеком, так пугает? Почему мы страшимся, что в нашем теле будет жить кто-то другой? Так же функционировать? Улыбаться? Ходить на работу? Грустить? Или убивать? Я не знал, но боялся. Может это что-то подсознательное, на уровне инстинктов или чего-то другого, но это чувство невозможно было описать или объяснить, но оно казалось врожденным, выжженным на подкорке. В какой-то момент я потерял сознание, и посчитал это за благословение. Но скоро очнулся вновь. И так повторялось снова и снова, я терял сознание и обретал его опять, и в какой-то момент совсем перестал понимать, действительно ли я теряю сознание или просто абстрагируюсь, или еще чего. Впрочем мне было уже все равно, потому что был слишком вымотан и обессилен. И даже, когда ко мне решил пожаловать Егор, я не поднял головы, не было ни сил ни желания. Я просто лежал глядя в одну точку перед собой, как ни странно в твердом сознании в отличие от предыдущего раза. Видя мое бессилие, парень насмехался: — Ты так быстро сломался... А был такой дерзкий, даже не смешно. Я думал ты будешь крепче с таким-то гонором! Егор ударил меня носком ботинка под ребра, но я никак не отреагировал. У меня лишь на секунду перехватило дыхание от боли и больше ничего, я все так же смотрел пустым и бессмысленным взглядом мимо своего похитителя, не выражая никаких эмоций. Я думал, что моя пассивность его взбесит, но ему похоже было так же фиолетово, как и мне. Одно знал точно, как бы безразлично сейчас юнец ко мне не относился, у него есть козыри в рукаве, которые испортят мне всю партию. — Помнишь я говорил, что у меня есть мыслишки относительно твоего ближайшего будущего? Ну вот, начало партии положено, и Егор ходит первым. — Кстати, вот оно, твое будущее, — он подошел ко мне и наклонился, подсунув под нос шприц с каким-то лекарством. Я заторможено перевел взгляд со шприца на лицо парня и прохрипел: — Что это? — Через пару часов узнаешь! Он схватил меня за запястье, подтянув к себе, как мешок с картошкой, я попытался вырваться, но ничего не вышло, и воткнул иглу мне в руку медленно вводя препарат. Закончив экзекуцию, Егор странно ухмыльнулся и сказал: — А сейчас мы должны тебя накормить и напоить, а то мало ли что... Я почувствовал, как мой взгляд расфокусировался, а голова закружилась... — Надо же, как быстро начало действовать, неужели Хрящ наконец свежачок завез? Эту фразу я услышал, как сквозь толстый слой ваты и дальнейшее не помнил совсем.