Мир, который без меня. (Альтернативный гей-роман).Книга 3.

3.4 YOU’RE AN ANGEL. (Ты ангел) — Чудесненько, — заключил ведущий. — Смелость правит миром. Я уже начинаю подумывать, не снять ли мне чего-нибудь.       «Или кого-нибудь. Будет больше толку, — тут же подумал Рой. — Блин, я бы на это посмотрел». — Но, — ведущий продолжал вклиниваться в мысли Маккены, и его голос не нравился Рою, — пока я ничего не снимаю, мне интересно, как снимали вы? Съемки иногда выглядят странно, словно это не поставленные сцены, а подсмотренные.       «У кого что натирает, — подумал Рой. — Не сомневаюсь, для тебя одно из излюбленных занятий — подсматривать за соседкой напротив сквозь окно».       Ведущий развернулся к оператору, ясно давая понять, что пришла его очередь выходить на ковер. Килл Тарч, сосредоточенный немногословный человек, словно вечно двигающийся по прозрачным стеклянным тоннелям, позволяющим ему мысленно уединяться даже в обстановке всеобщего сумасшествия. Именно он снимал самые откровенные эпизоды сериала, позволяя актерам забывать о своем присутствии. В эти моменты он, словно исчезал, растворяясь за камерой и становясь невидимым. Килл улыбнулся, потом вдруг стал серьезным, словно готовился к ответу в суде, и даже открыл рот, но после отступил на полмгновения назад и начал все снова. По-другому. — Так и должно было быть. Это квир-проект, и не потому что речь идет о нетрадиционных отношениях, а потому что в таком проекте могли работать только странные люди. Каждый участник этого фильма, мужчина или женщина, по-своему уникален и нестандартен, и это обоснованно. Другим бы здесь просто не нашлось места. Мы делали странную вещь, поэтому все в ней должно было быть уникально. Когда я узнал о проекте, я позвонил, чтобы сообщить, что хочу попасть на собеседование, сразу собрался и отправился туда. По дороге я продумал не одну длинную речь, набросал в голове ответы на возможные вопросы и, как мне казалось, был готов произвести впечатление, но когда приехал… Группа людей сидела в тесной прокуренной комнате, так мало похожей на то, что я ожидал, что я так растерялся… — Он вошел в комнату, — перебил его Галлилей, растекаясь почти в материнской улыбке – и, не здороваясь, спросил: «Чем я могу вам помочь?» (1) Это было настолько мощно, что я уже не сомневался, чокнутым энтузиастом стало больше.       Килл виновато улыбался, словно стеснялся слов Рона. — Да-а-а. Тогда я еще толком не знал никого из них. Правда, с Роном мы сталкивались в институтские годы и даже ставили что-то для студенческого капустника. Я вошел и понял, — путаясь в мыслях, продолжил Килл, — что Олимп состоит из облака дыма и огромной доски. Знаете, такая доска, на которой пишут маркерами, на которой… то, что там было, показалось мне схемой мыслей сумасшедшего человека. А еще энергетика. Необычная. Мощная. Она едва вмещалась в эту маленькую комнатку. И я понял, что выход из нее гораздо дальше, чем вход, а я… я уже не хотел его искать. — Потрясающе! — воскликнул ведущий. — Я никогда не слышал ничего подобного! То есть, ты сразу почувствовал дух независимого кино? — Я понял, что проекту нужна мощная энергия и ощутил ее внутри себя. Удивительно, но, оказалось, она у меня есть где-то глубоко, просто я никогда не знал о ней. — Интересно, — заключил ведущий. — Слово «мощный» чуть ли не основа этого проекта. Вам так не кажется? — Если что-то взрывать, — вступил Рон Галлилей, — нужна именно такая энергия, иначе получится лишь хлопок в туалете.       Зал разразился хохотом, перемежающимся рукоплесканием. Сосредоточение, с которым зрители слушали, словно стая воздушных шаров, взмыло и улетучилось. — Вообще, надо признаться, мы снимали сериал не так, как обычно принято их снимать. Нам нужно было ощущение реализма, чтобы зритель понял — это обычные люди. Они живут рядом с нами. Это наши друзья, коллеги, соседи. Многое снималось ручной камерой, и это давало ощущение реальности и интимности. Огромное количество съемок сделано на открытом воздухе и в реальных местах без декораций. Это очень важно, потому что люди узнают эти места. Я, как и многие другие… Нет, не многие, почти все в этой команде никогда раньше не работали над сериалами и, тем более, в независимом кино, и это придавало работе определенный дикий шарм. Представьте себе кучу людей, которые делают то, что никогда не делали. Это захватывает. Нам пришлось поддерживать друг друга и учиться друг у друга, поэтому отношения внутри группы складывалась очень доверительные и близкие…       «Слишком близкие», — в разных вариациях подумал почти каждый из сидящих на сцене. — Ты ведь не мог не переспать с ним, — шепнул Рой, наклоняясь к уху Энди. — Это вопрос или утверждение? — Утвердительный вопрос. — Если ты о ведущем, то нет, но я работаю над этим. — И что тебя останавливает? — Не могу решить, подойти к нему сзади или спереди, чтобы в итоге достичь желаемого. — Я серьезно, Энди. Ты ведь не мог не переспать с ним? — Рой, ничего, что он натурал? — Парень не сомневался, что и кто именно не дает Маккене покоя.       Джим Сноу. Ну, как же без него? Это соперничество. Рой оценивает самого себя. В последнее время он что-то зачастил этим страдать. Сноу молод, элегантен, дерзок до тошноты. Почти двадцать лет разницы. Он чуть старше Энди. Саме-е-ец. Совсем не тот, что был вначале, когда ему пришлось… Господи! Рой делал это не так. Пришел, смел и начал владеть. Ну, в общем, да. Натурал изображает страсть к натуралу, причем, каждый из них должен выглядеть геем. Вот уж действительно проблема, хотя… Все дело в теле. Каждый гей это знает. Со стороны Фрея в отношении Сноу Рой почему-то не сомневался. А в обратную сторону? Энди ведь тоже был тощим и нескладным. Что же тогда? Значит, дело не совсем в теле, а в том, что внутри этого тела. Нет, не физически, хотя, и это тоже…       Джим Сноу не нравился Рою. Во всяком случае, он так решил. Ничего удивительного. Он и не мог ему нравиться, и не потому что в наборе он был именно Джимом Сноу, а потому что… Короче, Рой ревновал «себя» к себе самому. Иногда… Нет, будем честными, достаточно часто этот «Рой» выдавал нечто, что самому Маккене казалось… Ладно, чего скрывать? Эротичным. И Энди был бы не Энди, если бы устоял. Иногда Рой приходил к довольно странному выводу, что будь он сам Энди, он бы тоже не устоял. Наверное. Может быть. Скорее всего. Че-е-е-рт! А ведь Сноу может это делать лучше, чем… Не может! Не должен! Не делает, мать его! — Ничего. Побойся бога! Разве это могло бы остановить тебя? — Ну, в принципе, могло. — Могло, но не остановило, — Маккена старался удержать голос, но он все равно съехал на соседнюю ступеньку. — Рой, что ты хочешь, чтобы я тебе сказал? — Насколько он хорош? — Это следствие, но мы еще не установили причину. Я же сказал, он натурал. — Можно подумать, ты никогда не спал с натуралами. — Когда я с ними спал, они уже не были натуралами, понимаешь фишка в чем? — Для тебя — не были, для всех — были. Натуралы, спящие с геями. Боже, куда катится мир? — Проблема всех — не моя проблема. Тебе станет легче, если я отвечу на твой вопрос? — Не отвечай. Я впаду в раздражение, начну кричать… — Да-да-да. Потом напьешься, переломаешь мебель, трахнешь ведущего и, в конце концов, придешь к выводу, что ты все равно лучший. Я все это знаю. Но, может быть, опустим все эти напряги. Я с ним трахался, и он хуже тебя. — Ты с ним трахался. Он натурал, и он хуже меня. Есть в этом что-то обнадеживающее. — Наверное, это оттого, что будь ты натуралом, это не имело бы значения. Я бы все равно занимался этим с тобой. — Даже, несмотря на… — Даже, несмотря на. — Как у тебя все просто! Гей, натурал, мальчик, девочка… — Даже проще, чем ты думаешь. Я не парюсь. У меня есть ты, а все остальные — это просто гей, натурал, мальчик и девочка.       Энди посмотрел на Роя так, что тот сразу же поверил. Он просто хотел верить. Нет, он не то, чтобы верил, он просто хотел слышать. Маккена, словно всплыл откуда-то, когда услышал слово «сценарий». Что сценарий? Какой сценарий? Килл все еще что-то объяснял, а ведущий делал вид, что понимает. — Среди нас были настоящие маги. Сериал был столь малобюджетен, что требовались уникальные способности не только не завалить его вначале, но и обрасти хоть каким-то количеством спонсоров к концу. Нам приходилось беспрестанно перемещаться то в Канаду, то обратно, проводя в воздухе чуть ли не больше времени, чем на земле… — Но зачем? Совершенно непонятно, если только в этом не было определенного умысла, — ведущий сделал удивленное лицо, хотя не мог не знать ответа. — Канадское сообщество независимых кинематографистов сразу же согласилось нам помочь, как только узнало, что именно мы задумали. Это сообщество людей, работающих именно в независимом кино, то есть людей, способных рисковать. Рон и Бернарда сразу обратились к ним с просьбой помочь собрать команду… — И люди посыпались, как спелые груши? — Нет, и это было спасением именно потому, что каждый понимал, что именно он собирается делать… — То есть, Рон с Бернардой принесли вам удачу, как две добрые феи? .. «Что за чушь он несет? — почти вслух спросил себя Рой. — Я бы точно не удивился, если бы перед этой долбанной конференцией мы забили бы с ним по косячку, так ведь нет». — Фея у нас одна, — Галлилей поспешил на помощь Тарчу. — И это Бернарда Лави′на? — тут же вклинился ведущий. — И это Бернарда Лави′на! Если бы не ее смелость… Ее сумасшедшая смелость, мы бы не сидели сейчас здесь… — Рон, не заставляй меня краснеть, — смутилась Лави′на, — это совершенно не входит в мои планы… — Посмотрите на эту женщину! — Галлилей, словно не слышал ее. — Если бы не эта хрупкая женщина… мне страшно произнести это вслух! Аплодируйте ей!       Неожиданно все, находящиеся на сцене, встали, приветствуя Бернарду рукоплесканием. — Я бы ничего не смогла одна без этих замечательных мальчиков, — Лави′на повернулась в сторону Коллина Фрея и Джима Сноу, — сыгравших свои непростые роли столь блистательно. И без этих двоих мужчин, что вдохновили меня на эту авантюру (Бернарда легко поклонилась Энди и Рою). И без всех этих талантливых и прекрасных людей, что стали на время съемок моей семьей… — Как она смогла тебя убедить? — спросил Маккена. — Так же, как и ты, — беззаботно ответил Энди. — У меня не было возможности думать. Я просто ей поверил. — Только не говори, что тебе было так же страшно, как и со мной, — лукаво шепнул Маккена. — Хуже и страшнее, потому что после тебя меня поимела женщина.       Рой посмотрел на Энди так, как мог смотреть только Рой. Он никогда ничего не делал просто. Вот и сейчас он посмотрел на него не просто так. — Если что, — Энди улыбнулся, — и ты, и я на минуточку представляем, что можно делать с женщинами, но когда они начинают это делать с тобой, тут, знаешь ли… — Не могу поверить, что ты это сказал.       Рой смотрел на парня почти в упор. Плевать ему, что тридцатка позади, Энди все еще мальчишка. Колечко волос за ухом, усеянное микронными капельками пота. Улыбка, словно он учился у Джоконды. Карие, сейчас почти черные глаза с игривыми подвижными кружочками зрачков. И флюиды, которые тянут Маккену, заставляя прилипать целиком вместе с мыслями, чувствами, статуей свободы и музой. Последние две уже давно нашли друг друга. У них фан-клуб, и они приняли в него и Роя, только он не совсем об этом знает. Скорее догадывается, когда они хихикают у него за спиной. Парень знает больше, только молчит, потому что это уговор. Рой со свойственной ему способностью проваливаться во времени и пространстве опять выпал из реальности. Вообще, реальностей было не менее двух. Если это касалось Энди, то другие реальности растворялись. Если это были другие реальности, то Энди необходимо было в них присутствовать, чтобы они оставались реальностью. Статуя свободы опять поперхнулась, едва удержавшись от комментариев, и Маккена в этот момент всплыл. — …нам, как исполнительным продюсерам, наконец, представилась возможность начать процесс кастинга, и тут выявилось следующее: всем было страшно, — признается Джина Дуглас. — Это было шокирующие открытие, которое поглотило нас, как только мы начали. Люди боялись, и это была правда. — Боялись чего? — ведущий сделал ударение на второе слово.       В такие моменты Рой всегда испытывал необъяснимый восторг. Он смотрел на людей и радовался, что не имеет к этому никакого отношения. Чувство стадности — лучшее средство повеновения массами. Оно лишает человека выбора, загоняя в длинный узкий коридор. Страх — изощренный инструмент манипулирования. Он, словно бич, ослабевает временами, когда конец хлыста удаляется, и нарастает с его приближением. Общественное мнение. Маккена никогда не мог понять, что это за конструкция. Тонны людей, думающих и считающих по-разному, нивелируются в нечто единое, где уже нельзя «по-разному». Цунами, загребающее камешки разной формы и выплевывающее спустя время обкатанные, похожие друг на друга галушки. Он давно пришел к выводу, что классика, чего бы она не касалась, хороша лишь, как основа, но миром правит дерзость. Только дерзкие способны его менять. Мечтатели, отстаивающие право на свою мечту, и творцы, терпящие поругание. «Они боялись». Они всегда боялись. Они всегда будут бояться. А Энди – нет. И Бернарда - нет. И Рон. И все эти люди, что сейчас находятся на сцене. Маккена вспомнил, как впервые увидел Джима Сноу. Маккена раньше даже не слышал о нем. Неизвестный актер из какого-то театра почти на три посадочных места, если повезет. Как Рой понял, агента у Сноу тоже не было, как не было и послужного списка с карьерой, регалиями и достижениями. В общем, не было ничего, кроме… дикой уверенности, что это роль - его. Уже позже Маккена узнал, что Джим явился на прослушивание без предварительной договоренности и, когда секретарь спросила, как его представить, он ответил: «Скажите, что пришел Рей Макгрегори». Вот так вот сказал, вошел и начал читать с листа роль… Джина Дуглас, специалист по подбору актеров, как раз сейчас говорила о том, что, на самом деле, это оказалась гораздо более сложной задачей, чем казалось на первый взгляд. Она раньше уже занималась подобной работой и начала с того, с чего обычно и начинают: принялась составлять список недоступных актеров, то есть, тех, которые по тем или иным обстоятельствам не могут являться кандидатами на данную роль. Список перевалил уже десятый лист, когда она поняла, что проще попытаться составить список тех, кто мог бы… не взирая на… был бы готов… не побоялся бы… И в этот момент оказалось, что это невозможно в принципе. Люди боялись, что после смогут играть только геев на периферийных ролях, или просто не хотели с этим связываться в силу чего-то. Прошел день. Другой. Неделя. Еще неделя, а актера на роль Рея не было. И его не было настолько, что все остальное теряло смысл. Задача усложнялась еще и тем, что, имея перед глазами первоисточник, то есть, самого Роя Гейла Маккену, было весьма сложно найти что-то, что смогло бы его сыграть. Подбор актеров был мучительным, но это было ничто по сравнению с поисками того, кто мог бы сыграть Рея Макгрегори. Нет, нашлось, конечно, два актера, но один был слишком геем, а второй слишком не Роем. Не зря Энди говорил Бернарде, что Маккена — отдельная категория народонаселения, и теперь уже все начали это понимать. Рой есть, и Роя нет, и эта проблема закольцована на самой себе. Ставшая знаменитой фраза Джины, когда после они обсуждали кандидатов, и она, эмоционируя, облилась кофе, подала всем надежду. «Это я в таком отчаянии, или он так великолепен?! По-моему, он так великолепен». (2) Джим был совсем не похож на Роя внешне, и он был не похож на него настолько, насколько это было возможно. Единственное, что с натяжкой можно считать схожестью — это то, что Джим был высок и хорошо сложен. В довершении ко всему, он был стопроцентным натуралом, что, как показалось всем, сильно усложнит дело, но он удивленно пожал плечами и сказал: «Это не проблема».       И тут Рой озадачился. И озадачился он по двум статьям. Первая: он озадачился тем, что понял, что не думал об этом раньше, что само по себе весьма странно. И вторая: он осознал, что Сноу — натурал, но Энди с ним спал. Выходит, мир лишился принципов, или принципы лишились мира внутри себя. Рой пытался решать проблему с двух сторон и, спустя какое-то время, понял, что не продвинулся ни на йоту. Надо отдать Сноу должное, он играл Рея весьма самозабвенно и реалистично, словно всю жизнь только тем и занимался, что был геем. Играл… Вначале, да, играл, а потом? И тут Рой задал себе вопрос, на который не было ответа. Ну, то есть, абсолютно никакого. Проклятый извращенец! Натурал долбанный! Держит свою личную жизнь в секрете с этим бесконечным «ну, ты понимаешь». Его пытают интервью, создают фан-клубы, а он соскакивает с объяснений, словно рыба с крючка, и то, что он переспал с Энди — это его, Роя, эксклюзивное знание. Опять ревность копошится. Проснулась и потягивается, растопыривая пальцы на ногах… — Не надо, Рой, — шепчет Энди, а сам улыбается, словно говорит что-то смешное. — Не смотри на него так. Он натурал, запомни это, и он весьма хорош, но есть лишь одно «но», которое недосягаемо даже для него. Видимо, пришло время опять познакомить тебя с этим. Тебе придется как-то это принять и переварить, — и тут Энди стал трагически-серьезен и посмотрел на Маккену так, словно готовился зачитать ему приговор.       Вот и наступило то, к чему Рой готовился всю жизнь. Тут хоть ревнуй, хоть удавись. Всему виной эти бесконечные гастроли. Где он там? С кем? Уже лет пять, как Рой перестал… Рой перестал. Почти абсолютно. «Почти» угнетало его, зато «абсолютно» приводило в дикий восторг, когда он об этом вспоминал. Конечно же, это «почти абсолютно» касалось именно тех гастролей, на которые Энди летал туда-обратно. Рой относился к ним как-то по-особому ревностно. Он пытался контролировать парня, потому что в такие моменты Энди еще не успевал перестать быть его, и Маккена не позволил бы никому оспорить это право. Эти гастроли — почти то же самое, что минутное развлечение в темных коридорах Терра Инкогнита. Рой мог спокойно наблюдать за мальчишкой, занимаясь в тот же момент в трех метрах от него, в принципе, тем же самым, потому что это считалось для них лишь физическими разрядками, не несущими в себе ничего, кроме физиологического спазма. Другое дело — длительные гастроли. Об этом Маккена вообще старался не думать. Конечно же, как всегда в такие моменты, на него обрушивались кучи серебристых лисиц, и ему приходилось беспрестанно бороться с ними до тех пор, пока не возвращался Энди. Тот, как всегда, хотел кофе, замучившись в самолете, но Рой слизывал все это, тут же внедряясь в самую сердцевину, а после успокаивался, обнаруживая там свое единоличное господство. Все, что происходило за пределами контроля Маккены, тут же улетучивалось, потому что Энди возвращался именно к нему. Он вновь спал, прижавшись к Рою спиной, и Маккена понимал, что все остальное просто неважно.       Маккена вышел из душа и взглянул на часы. Интересная, все-таки, штука — циферблат. Вроде бы ходят стрелки по кругу и все. Ан, нет. Не все. Это навигатор удаленного доступа с заложенными в него математически-логическими выкладками. Этот кружок с рисками и двумя разношерстными палками гораздо более сложный механизм, чем кажется на первый взгляд. Можно вычислять тангенсы и котангенсы, брать интегралы и извлекать корни, но это все не то. Смысл лишь в величине угла между стрелками и направлении в пространстве биссектрисы. Если самолет Энди вылетел откуда-то и приземлится там-то через столько-то, то именно эта биссектриса в данный момент показывает, где он. Пусть прошло столько-то времени, по этим двум палкам на циферблате и мнимому лучу из точки их пересечения можно почти точно определить местоположение самолета. Вот и сейчас Рой точно знает, что самолет Энди заходит на посадку, следовательно, через час парень будет дома. У Роя есть время прийти в себя, завесив свой эмоциональный фон безэмоциональными ширмами. Каждый раз парень обещает, что полетит назад первым же рейсом, но никогда… никогда не делает этого, потому что всегда летит вторым. Все же, это очень хорошо, потому что Маккена обзавелся тайной, и она состоит в том, что он не пропустил почти ни одного выступления Энди. Он истекает восхищением и любовью в зале, а после спешит в аэропорт, чтобы сонно и расслабленно встретить парня дома.       Итак. Маккена вышел из душа и взглянул на часы. Сорок минут достаточно, чтобы выпить кофе и раз пятнадцать спуститься и подняться в студию, просто не зная, к чему себя приделать. А еще надо куда-то засунуть шок от выступления, а достаточного места нет, и он никуда не помещается. То, что делал на сцене Энди, столь потрясающе, что Рой не может уместить в себе восторг. Есть в балете такой танец — умирающий лебедь. Кто написал музыку, Маккена не знает. Знает только, что видел по телевизору какую-то русскую балерину. Имя ее он тоже не запомнил, но само выступление… Рой был поражен. Энди делал почти то же самое. За десять минут он показал трагедию смерти, и Роя засосал шок. Движения отпечатались на внутренней кинопленке, и Энди сейчас продолжал двигаться внутри него.       Сквозь темноту на сцене пробивается музыка. Она звучит обреченно и одиноко. Шепот проливается сквозь зал, когда на сцене появляются светящиеся голубые бабочки. Невидимые актеры, скрытые темнотой, движением кистей рук заставляют зрителя верить, что насекомые живые. Гибкие, светящиеся люминисцентом, движения пальцев заставляют бабочек летать в этой кромешной тьме. Потом появляется фигура, облачная в обтягивающее трико. Энди. Рой узнал бы его из тысяч фигур. Нет ни глаз, ни рта, ни волос, лишь литой светящийся силуэт, и танец, льющийся трагедией сквозь тьму. Шест. Последние попытки оторваться, чтобы взлететь. Тело парня, жесты рассказывают печальную историю смерти, и он безупречен в своем повествовании. Последний взмах рукой, скольжение вниз, и бабочки… они еще порхают над неподвижным силуэтом. Порхают и опускаются, складывая крылья…       Рой ехал в аэропорт и думал. Нет, он не думал, потому что это были бы слишком примитивные действия мозга, он вновь и вновь мысленно просматривал танец, и внутри распухали чувства. Причем, все сразу. Они вдавливались одно в другое, превращаясь в бурлящий коктейль. Как может Энди так танцевать? Где в нем умещается талант видеть так? Как может он заставить тело превратиться в бесконечную пластику? Как может человек, с которым он разговаривает, ест, спит, может перевоплощаться, уносясь в недосягаемые миры? Он вернется, откроет дверь и будет хотеть кофе, будет жаловаться, что вспотел в самолете, и ему нужен душ, а после будет отдаваться или брать, спрятав куда-то свою иную недосягаемую суть. Он всегда так делает, и Рой молчит, потому что… — Привет! — Энди открывает дверь, протискивается в окружении клубящегося энергетического облака, швыряет на пол рюкзак и, снимая кроссовки… — Хочу кофе так, что готов продать все и продаться сам! Еще хочу в душ, потому что протух в самолете, но перед этим хочу…       Никто не делает френч так, как он, потому что ни один человек на свете не любит целоваться больше, чем он. И уже кофе — не кофе, и душ подождет… — Как твое выступление? — спрашивает Рой, едва не подавившись отделившейся слюной. — Нормально, — обычно отвечает Энди, жадно откусывая бутерброд. — Чертовски вкусно. Рой, тебе нет равных. Конечно же! Где уж тут быть равным? Это ж тончайшее искусство — отрезать кусок хлеба, намазать масло и взгромоздить поверх пласт сыра из упаковки. Причем, и это условие, без благородной голубой плесени. — Так ты ничего не сказал про выступление. — Завалил весь танец. Что-то не танцевалось сегодня. Всю дорогу думал о тебе, словно ты был рядом…       Словно я был рядом. Был, Энди! Был! И ты даже не представляешь, насколько это «рядом» было действительно рядом. Я занимался воровством, но не могу объяснить, что и у кого крал, но оно было упоительным. Чистый адреналин в космических дозах. — Ты ж улетел менее суток назад. Почему не вернулся тогда первым же рейсом? — Я не летаю первым рейсом, ты же знаешь…       Маккена сделал удивленые глаза. Насколько у него получилось, неизвестно, но он приложил к этому максимум своих актерских способностей. — С чего я должен это знать? — Потому что спросил. — Ничего я не спрашивал, это просто случайно… — Мне приходится терпеливо ждать, чтобы ты мог улизнуть незамеченным. — Э… а…       Рой застрял между вдохом и выдохом. Он забыл, чем только что занимался, поэтому и завис до выяснения. Весь словарный запас сузился до двух звуков, которые не могли разобраться между собой в каком порядке следовать. Какой-то сгусток образовался на затылке, осыпался мурашками сквозь кости и перевернул мозг. Думать в таком положении было невозможно, и Рой почувствовал себя полным идиотом. Нарастала возня по регенерации клеток. Они, словно кусочки паззла, слепо тыкались друг в друга, пытаясь судорожно выстроиться хоть в какой-то логически обустроенный кусок. Наконец, мозг выдавил глобальный вопрос: «В смысле»? — В смысле? — Для меня слишком важно возвращаться домой, зная, что ты меня ждешь.       Веревочка, на которой над пропастью только что болтался Рой, оборвалась, и он готов был сорваться вместе с обломками всех своих защитных крепостей, но Энди улыбнулся, повернулся спиной, хитро склонив вперед голову, и… татуировка на четвертом позвонке… — Ты всегда рядом. — Не надо, Рой, — шепчет Энди, а сам улыбается, словно говорит что-то смешное. — Не смотри на него так. Он натурал, запомни это, и он весьма хорош, но есть лишь одно «но», которое недосягаемо даже для него. Видимо, пришло время опять познакомить тебя с этим. Тебе придется как-то это принять и переварить, — и тут Энди стал трагически серьезен и посмотрел на Маккену так, словно готовился зачитать ему приговор. — Но? — Он чертовски хорош, и даже лучше, чем ты думаешь, но он — не ты. Я однолюб, а все остальные — всего лишь геи, натуралы, мальчики и девочки.       Стив издали заметил припаркованный мотоцикл Энди. Где ж ему быть, как не на мосту? Парень смотрел на воду, опершись о парапет, и курил. Он не шелохнулся, когда Шон подошел. — Интересно, — начал Энди, — она все так же пахнет болотом, как и три года назад. Течение, вроде бы, быстрое, от чего тогда? — Энди… — Не надо, Стив. Не говори ничего. — Что случилось?       Парень повернулся, прижавшись к парапету боком. — Ты и сам знаешь. Случился Рой. В этом есть что-то необычное? — Энди, объясни мне, что на этот раз? — Что на этот раз? Ничего. Рой вспомнил, что он Рой. Как ты там мне говорил? Одиночка, иноходец, статуя свободы, что-то там еще… Все это случилось вместе с Роем одновременно и, в принципе, по плану. Разве когда-нибудь было по-другому?       Энди вновь достал сигарету, отвернулся и уставился на воду. — Знаешь, — сказал он, выждав несколько минут, — наверное, это и к лучшему. Он навсегда останется этим одиночкой-иноходцем, потому что это - его суть. Я проиграл не сейчас, а тогда, когда решил, что смогу добиться того, чего нет. Я шел от миража к миражу, пока наконец не понял, что это путь вникуда. — Прости меня, Энди, — Стив с трудом мог подобрать слова, но мальчишка улыбнулся. Грустно и сквозь слезы. — Ты дал мне лучшее, о чем можно мечтать. Надежду. Знаешь, о чем я только что подумал? У меня внутри такая пустота, что даже ветру скучно. Никогда не думал, что надежды занимают так много места. — Ты говоришь как человек, проживший очень долгую жизнь…       Парень засмеялся. — Капли Дождя тоже так говорил. Я и прожил, Шон. Очень длинную жизнь. И не одну, но я дурак. Думал от прошлого можно отказаться. Просто снять, как рюкзак, и оставить где-нибудь. Мы все двигаемся вперед, не замечая, что оно тащится за нами, привязанное к растягивающейся резинке. Весь фокус в том, чтобы контролировать степень этого натяжения, иначе резинка рвется, и тогда прошлое бьет очень больно. — Что бы ты не говорил, виной всему – я. Я дал тебе это прошлое… — Ты, наверное, удивишься, но я благодарен тебе. Если бы кто-нибудь сейчас пришел и предложил мне вернуться назад и все изменить, я бы отказался. Пусть мне казалось, что с каждым шагом я все ближе и ближе к своей мечте. Пусть я не понимал, что иду в обратную сторону, я не жалею. В моем прошлом есть Тиа, есть Капли Дождя и Дженни. Там много чего есть, и это я никогда не соглашусь оставить позади. Прошлое дало мне силы стать тем, кто я есть. Маленькая смелая девочка в инвалидном кресле не боялась жить и не боялась мечтать. Знаешь, я никогда не забуду, как она тянется со своего кресла, вешая белье, и поет. У нее не было ничего, кроме любви и музыки. Не было даже стиральной машинки, но она вешает белье и поет. Понимаешь? Нет? Рой кричал мне, что я проститутка. Он стыдился меня, а я горд тем, что я проститутка. Это дало шанс. Я его использовал, и у нее теперь есть ноги. Пусть я почти захлебнулся в этой грязи, пусть она пропитала меня настолько, что, даже содрав кожу, невозможно избавиться. Плевать! Я видел, как счастлива Тиа, и это стоит того, чтобы самому остаться ни с чем. — Я не знаю, что сказать. — Не говори ничего. Все идет своим чередом. Рой отказался от меня. Что ж. У него есть на это право. Да, мне тяжело. Очень, потому что я все еще люблю его, но я приму. Пусть не сразу, но у меня нет выбора. Рой не оставил его, и это все упрощает. — Не могу поверить в то, что ты говоришь… — Не верь, но разве это что-то изменит? Говорят, время лечит. Не знаю, но есть шанс проверить. — Ты о чем, Энди? Как ты собираешься проверять? — Мир огромный, а я кроме Литл Рока и студии Роя ничего не видел. Буду ехать все дальше и дальше, пока не пойму, что у меня нет сил и времени вернуться назад, — Энди сказал это весело. Он почти крикнул, но Шон напрягся.       Была в его словах фальшь. Он давил ее, затаптывал в себе, но она сочилась. — Господи! — не выдержал Стив. — Больше всего на свете вы любите друг друга! Неужели вы никак не можете этого понять?! — Ты прав. Больше всего на свете мы любим друг друга, и в этом проблема, потому что еще немного, и мы начнем друг друга ненавидеть. — Это не так, Энди! — Это так, Стив! У нас нет будущего, как не было ни прошлого, ни настоящего. Что там? Параллельное существование, как ты говоришь?! Абсолютная свобода?! Чушь собачья! Это всегда будет между нами! Это секс в презервативе! Неужели ты не понимаешь?! И если ты хоть раз пробовал без него, он будет мешать! Всегда! И ты это знаешь! Я не могу предохраняться в чувствах! Только и всего! Элементарно, правда?! — Черт! Что мне сделать, чтобы ты опомнился?! — Опомнился от чего?! От того, что, как идиот, все еще люблю его?! Или что он, как ты говоришь, любит меня?! Не старайся, Стив! Не надо! Потому что я опомнился, и мне помог он! Он напомнил, чтобы я опомнился! — Хорошо, — Шон старался взять себя в железные клещи воли, но Энди видел, как дрожат его пальцы. — Хорошо. Пусть так. Дальше что? — Дальше что? Мир огромный, а я видел только два места, в которых меньше всего хочу сейчас оказаться. И хоть я познал в них любовь, она всегда была в паре с унижением. Я познал в них такую боль, что, мне кажется, не боюсь уже ничего. Будь что будет. Чего беречь жизнь, коль она несет столь великие испытания? Почему, Стив? Почему это все досталось мне? Я ведь обычный человек, и я смертельно устал. Ты говоришь, словно я прожил длинную жизнь, но я устал сильнее, чем если бы действительно сделал это физически.       Энди замолчал, вновь уставившись на воду. Это были мгновения, за которые человек продумывает многое, и Шон чувствовал это. — Я люблю этот мост, — снова начал парень. — В него вложена вся моя жизнь. Мне будет его недоставать. Здесь хорошо думается. Здесь я стал ангелом. Смешно, да? Отсюда началось мое падение. Чертовски головокружительное было падение… — Но я видел и головокружительный полет этого ангела! — Стив искал травинку, за которую можно уцепиться. — Прямо как в песне, помнишь? If you see angel’s flying wave goodbye … (3) Звучит, как пророчество. Энди замолчал, а Стив видел, как улыбка нерешительно и грустно тронула его губы, скользнула по ним и сорвалась.

I was wrong, she was right, you’re an angel … (4)

— Это было так давно, что уже с трудом верится, а он тогда испугался. Н-да. Мне было плевать, разобьюсь я или нет, потому что последнее, что бы я увидел, это его глаза, и я знал, что делаю это для него. И теперь передо мной его глаза, только… только ему плевать, выживу я или нет. — Выживи, Энди.

If you see angel’s flying wave goodbye…

— Конечно. Ладно, — парень глубоко вздохнул, — чего тянуть? Он полностью твой, Стив. У тебя получится лучше. Я уверен. — Постой, — Шон засуетился, пытаясь найти что-то в карманах. — У тебя есть деньги? — Я — самый свободный человек. У меня нет ничего, кроме одежды, что сейчас на мне и мальчика. Даже рюкзак с парой носков я не взял. Жаль, конечно. Это подарок Дженни, но зато при мне все еще три потрясающие вещи. Я умею танцевать, трахаться и выживать. Чудесный набор, чтобы не сгинуть где-нибудь.       Стив извлек из кармана кредитку и купюру в сотню долларов. — Возьми. Тебе пригодится. — Кредитку не возьму. Она натянет резинку к прошлому, а сотку возьму. Обещаю сохранить ее. Будет повод вернуться. — Черт! Энди! Не думал, что все так выйдет… — И слава богу, потому что оно и так, и так так бы вышло. — Куда ты поедешь? — Не знаю, но точно не в сторону Литл Рока. А потом помолчал немного и тихо произнес: — Береги его.       Накрапывал мелкий дождь, и внезапно помутневшее небо начало судорожно комкать день. Оно темнело, словно призывало вечер, стараясь скрыть свою печаль. — Ну, вот. Давай прощаться, а то уже и погода не выдерживает этих размазанных соплей. Они обнялись. Стив прижимал к себе Энди и чувствовал, что сейчас отпустит, оторвав кусок себя. — Обещай, что будешь себя беречь, — Стив говорил, стараясь не смотреть Энди в глаза. — Я люблю тебя, Стив. Я хочу, чтобы ты знал это. — И я тебя. Думаю, ты и так это знаешь. — Обещаю, — ответил тот, отвернулся и быстро пошел к мотоциклу.       Шон не мог шевельнуться, и лишь молча смотрел, как парень седлает мотоцикл. Весело забурлил мотор. Энди надел шлем и помахал рукой. Такой привычный жест. Парень, словно и не прощается. «Мальчик» дернулся, выпустив кольцо сизоватого дыма, и сорвался с места. — Только выживи, Энди, — прошептал Шон. — Ни хрена я не собираюсь! — почти крикнул парень, но рев проглотил слова. — Прости, Стив! Я солгал тебе!       Энди остановился перед светящимся дорожным панно. Схема с трезубцем стрелок. Налево в стольких-то километрах что-то. Направо — еще что-то. А вот прямо... Литл Рок. Триста пятьдесят километров. — А ты прав, Рой. До последней капли крови прав. Я проститутка. Эти годы… все, что у меня было… что я ел или носил, заработано этим ремеслом. Но и я прав. Моим первым клиентом оказался ты. Жаль, что я тогда не знал об этом, а ты знал. Ты всегда об этом знал. Может быть, проститутки и бывают бывшими, но это не я, потому что знаю истинную цену любви, будь она со скидкой или без.       Энди смотрел на указатель и чувствовал, как тонет в обиде. Он, словно находился в камере, которую заполняют водой. Холодной, бурлящей, с осколками колотого льда. Вот ее уровень достиг коленей, паха, груди... Еще немного, и она сомкнется у него над головой. Бесполезно барахтаться. У него все равно не хватит сил. Что толку пытаться хватать последние глотки воздуха, когда ноги намертво приколочены ко дну? — Ну, что? — оскалился Энди, заставляя мотоцикл зайтись приступом рева. — Посмотрим, какие ветры все еще ходят во мне, и так ли я бессмертен, как обещал старый оджибве? Джек! Что там у нас с соколиными полетами?! Не всякий ветер, говоришь, меня поднимет?! Так я заставлю его! Где ты, старая?! Выходи ко мне на свидание?! Я свободен! Всем все отдал! Никому ничего не должен! Я много раз играл с тобой, но это так, шутки! Не побоишься встать на моем пути еще раз?! Дава-а-ай, посмотрим, кто первый догонит второго?! Я тебя?! Или ты меня?!       Удивительная вещь время. Бывает резиновым до бесконечности. Минута, и в нее втискивается огромный кусок жизни. Десять — и проходит целая жизнь. Двадцать — это уже почти вечность. За эти двадцать минут Стив миллион раз и в миллионе вариаций продумал, что сейчас скажет Маккене. Он почти задохнулся в ленте собственных выкладок, но она, как бегущая кинопленка, продолжала монотонно наматываться на внутренний платтер. Шон распахнул дверь, готовый с порога схлестнуться с Маккеной, но Рой даже не повернул в его сторону голову. Он продолжал сидеть за столом, бесполезно разминая пальцами уже не первую сигарету. Стив обошел стол, наклонился, опершись кулаками о столешницу. — Ну что? — начал он, когда Рой наконец поднял на него глаза. — Не надо. Не трать слова понапрасну. Я согласен со всем, что ты скажешь. — Не хочешь мне ничего объяснить? — Нет. — Что ж. Тогда у меня к тебе один единственный вопрос, потому что после того, что он претерпел и сделал для тебя, именно этого я и не могу понять. Как ты смог от него отказаться? — Хоть ты и не поверишь, я не смог. Я люблю его больше всех на свете, больше этого самого гребанного света. Все, что я смог — это лишь помочь ему отказаться от меня.       Стив молчал, глядя Рою в глаза, и видел в них тонны текста того, что сейчас чувствовал Маккена. — Воистину, — обреченно произнес Шон, — чтобы умереть, надо убить того, кто тебе дороже всего. (1) Первые слова режиссера Рассела Малкэхи, когда он прилетел на съемки сериала «Queer as folk». (2) Фраза исполнительного продюсера сериала «Queer as folk» Дэниэля Липмана, как первое впечатление от встречи с исполнителем главной роли Г. М. Харолдом. (П. Рудитис «Queer as folk» the book). (3) Если ты видишь полет ангела, помаши ему на прощание (англ.). Kelly Family «Angels flying». (4) Я ошибся, она была права — ты ангел (англ.). Kelly Family «Angels flying».