Мир, который без меня. (Альтернативный гей-роман).Книга 3.

3. 5. WHAT IS IT ABOUT YOU? (О чем это вы?)       Сноу. Как кость в горле. Как шип в стуле. Как лопнувшая пружина в матрасе. Словно только что из постели, в молочно-голубой рубашке навыпуск, светлых джинсах, кроссовках. Лицо скрыто чуть затемненными очками и несколькодневной небритостью. Он элегантен, немного небрежен и… нет, он довольно небрежен, до одури элегантен и раздражающ. Мог ли кто-то лучше сыграть эту роль? Рой гонит от себя мысли, потому что… он вынужден это признать — не мог. Это — как в морге. Кто-то раздел тебя, разобрал, покопался внутри и вновь вернул все на место. Только после этого стало как-то неудобно. Ты перед ним такой, как есть. Голый. И он это знает. Сейчас Сноу сделал то же самое, только проник гораздо глубже, чем мог ожидать Маккена. Джим обследовал каждый его орган, каждую связку костей, каждую луковицу волос. Он даже взглянул на мир изнутри Роя, его же глазами. Энди… Черт возьми! — Должно быть, — начинает Маккена, когда что-то горячее и липкое переливается через внутренний край, — он должен неплохо выглядеть, стоя на коленях? — Должно быть. Не знаю, — машинально отвечает Энди, не особо вникая в вопрос. Он даже не задумался, какой пласт ила всколыхнул в Рое.       Он рассеян. Ему интересно, что там говорит Сноу. А Рою не интересно. Он предпочел бы этого не слышать. Но вновь серебристые лисицы, и он, как назло, вслушивается. — Энди, я не понял… — Спроси его сам. Пойди, проверь. У тебя не должно быть с этим проблем. — А у тебя? — У меня проблемы только с тобой и преимущественно на ровном месте в самое неожиданное время. Я говорил тебе и, кажется, не один раз — на свете несметное множество прекрасных мужчин. Они бывают идеальными, темпераментными, да, и просто восхитительными. Не хочу, чтобы ты себе льстил, они еще бывают и много моложе тебя, но… На свете есть и определенное ограниченное количество непонятных извращенцев, предпочитающих мужчин с дурным характером, не очень аккуратных и уже не совсем молодых, к тому же, почему-то неуверенных в себе и ревнивых. Согласись, не самый привлекательный набор. Ты никогда не думал, почему эти извращенцы все же предпочитают это? Не мучайся. Отвечу сразу. Потому что этим извращенцам не нужны молодые, идеальные, темпераментные и восхитительные мужчины. Одного из них ты знаешь, и можешь быть спокоен — у него это хроническое. Прошло уже немало времени, чтобы, наконец, понять — это не лечится.       Ведущий тем временем пытался препарировать Джима Сноу. Зал заметно оживился, разразившись потоком записок с вопросами, адресованными полюбившемуся актеру. Джим был убедителен, но не откровенен. И опять эти бесконечные „ну, ты понимаешь“. Это сведет с ума кого угодно. Рой не совсем расслышал вопрос, поэтому ему пришлось довольствоваться лишь ответом. — „Я думаю это здорово, что главными героями стали мужчины, ведь в основном сериалы снимают про женщин. Мы бросили вызов однотипному, однобокому кино. Хорошо, что тут показаны чувства мужчин, ведь сериал не только о сексе…“ — Как вам кажется, — с чувством глубокого знания спросил ведущий, — правильно ли закончился сериал для вашего персонажа? — „Я никогда не играл роль, которая длилась бы так долго. И у тебя появляются собственные идеи о том, кем является твой персонаж, он начинает становиться частью тебя, ну, вы понимаете. Но нельзя было сделать то, чего мне хотелось, просто не хватало времени… Он принял решение, когда был моложе, что ему всё равно, его не волнует то, что он одинок. Потому что он был таким с самого детства, понимаете.“ Я думаю, рано или поздно, но он останется один, „потому что это и есть его проблема. Думаю, следующим шагом было бы… Как любой человек, которому приходится смириться с будущим, с пониманием того, что он может остаться одиноким до конца жизни… на данный момент он получал всё, что хотел, будь то деньги, или секс, или что угодно, но вот иметь настоящего хорошего друга, не знаю, любовника на всю жизнь — это требует перемен в себе.“ (1)       О чем это он? Рой напрягся. Да, что он понимает, этот сопливый мальчишка?! Он толком-то и мысль выразить не может, а берется судить, думая, что он — это я? Что он, вообще, видел в жизни, кроме роли, которую ему разжевали и вложили в клюв? — Смотри-ка, как он тебя распял, — улыбается Энди, забавляясь ответом. — А ты и рад. — Отнюдь. Я всегда чувствовал, что в глубине души ты оставил дверь неприкрытой, потому что был непротив, чтобы кто-то в нее вошел. — И, конечно же, это был ты. В нужное время в нужном месте? Поздравляю тебя с этим знанием. Засунь его себе в задницу.       Энди незаметно сжал ладонью коленку Маккены и, не поворачиваясь в его сторону, словно просто так, заметил:  — Чем больше кто-то злится, тем кому-то другому интереснее потом. Ты — просто милашка… — Я тебя сейчас… — Тихо, Рой. Тихо. Кругом люди. — Убью, — закончил Маккена, роняя интонации.       Энди доволен, и Рой видел, как у краешков глаз проявляются озорные паучки морщинок. Так и есть. Сейчас поднесет к губам руку, покусывая костяшки пальцев, чтобы скрыть улыбку, а потом чуть обернется, взглянув совершенно лисьим взглядом Стива. О, проклятое знание! Энди подносит к губам руку и… Стив! Как же он похоже смотрит!       Маккена вновь всплывает, словно носится после контузии по минному полю, и от каждого взрыва — лишь бессвязные обрывки ответов. — Скажем так, это не совсем стандартная роль, ведь так? Насколько я правильно понял, а понял я, несомненно, правильно, многие актеры отказались принимать участие в этом проекте. Однако, получить роль в сериале, который теперь на слуху почти у каждого, согласитесь, выпадает не каждому. Здесь видится серьезное противоречие. Не боитесь ли вы, что чрезмерная популярность подобного героя может испортить вам дальнейшую карьеру? — „О чем это вы? Об этом засранце по имени“ Рей Макгрегори? „Давайте не будем о нем говорить, ладно?“ — Сноу лукаво улыбнулся, переводя свое заявление в категорию неопределенности. Теперь это выглядит шуткой, хотя и злой. — Это лишь работа, которую я выполнил. А что до самого персонажа и того, что я действительно о нем думаю, это то, что «он находится несколько выше на шкале „плохого“». — Он головой обо что-то, что ли, приложился? Тебе не кажется? Его послушать, так я просто набор дерьма? — злится Рой. — Давай считать это мнением независимого эксперта, но я серьезно работал над этим… — И? — И теперь все намного лучше. Ты уже почти идеальный набор. — Почти? — Можешь рассматривать это, как мнение зависимого эксперта. Идеальным ты становишься только, когда спишь. Такой теплый и спокойный. А еще ты совершенно не умеешь готовить. Прости, одно исключение. Твои божественные бутеры с сыром. Технология столь сложна, что страшно подумать, как ты это делаешь. — Просто кто-то не дал мне такой возможности. — Просто кто-то до сих пор выполняет свой контракт, который каким-то непостижимым образом все еще не расторгнут. — По условиям контракта этот кто-то не платит двенадцать долларов в год за жилье. — Этот кто-то отрабатывает так, что хозяин уже становится должником. — Этот кто-то слишком часто хочет и много на себя берет. — Сократить? Одного будет достаточно? — Трех, — Рой почти серьезен. — Двух, — Энди несерьезен никак. — Трех. Не считая чаевых и бонусов? — В неделю? — В день. — Ладно. Уговорил. Ты идеален, если не считать состояния твоих полок в нашем шкафу, но это незыблемо постоянная величина… К нам давно уже черт не являлся, потому что переломал там ноги. Болеет теперь.       Энди отвечает почти, как Джим. Он тоже шутит. И тоже зло. А тут еще эти злосчастные полки. Маккена только–только принялся размышлять над „своими“ полками в „нашем“ шкафу, как Сноу вновь выбил его из колеи. Бывает же такая непонятная непредвиденная дрянь, как дурное совпадение. И какого черта она совпадает с ним именно в тот момент, когда это меньше всего нужно? Мало того, что Джим попросту попытался натянуть на себя его жизнь и еще хотеть чувствовать себя в ней удобно, так он еще и… — Помимо того, что, как любой хороший солдат, вы не можете не хотеть стать генералом… — Это не мое, — перебил Сноу. — Мне больше по душе позиция Макгрегори о свободе, ну, вы понимаете… — Ответ, достойный господина Макгрегори. В следующей записке спрашивается о ваших ближайших планах. Или это секрет? — „Мне бы в шкафу порядок навести. В физическом шкафу“. Зал разразился неожиданным смехом. О, нет! Только не это! Он издевается, что ли?! Какого черта?! Этого не может быть! Проклятье! — „Я не сказал ничего такого, почему вы хлопаете?“ — Хочу задать вопрос от себя, — не сдается ведущий, явно чуя, что поймал правильный ветер. Теперь главное, под нужным углом развернуть парус, и у шоу взметнется рейтинг. — В зале находится огромное количество женщин. Я даже не постесняюсь назвать их фанатками. Вам, как временному гею, не кажется это странным? — „Думаю, это случается, когда ты на телевидении — неважно, кто ты, и какой персонаж ты играешь. Если ты в телевизоре, люди будут как-то реагировать. Если ты в популярном гей-сериале, и ты часто бываешь обнажённым, у тебя непременно появятся фанатки, правда? Это такая уловка фантазии — игра разума, где может случиться все, что угодно.“ — Интересно, а как это отразилось на вас? Мне кажется, вы оставались в одежде где-то серии три-четыре…       Сноу засмеялся. Открыто и заразительно. Наверное, это был именно тот вопрос, которого он ждал больше всего. — „Ну… зато стирки было меньше.“ А если честно, „я очень горжусь этим, знаете. И мне потребовалось какое-то время, чтобы почувствовать себя достаточно комфортно и гордиться этим, потому что изначально это пугало меня до чертиков“. „Это как бы крутится у тебя в мозгу — должным ли образом я это делаю? И если… если допустить, что да, то, может быть, здесь есть еще что-то, и тогда, если я как бы не… не выражаю это достаточно ясно… я не хотел слишком усложнять — кажется, что я чересчур это анализировал, и до какой-то степени так и было, но просто я не хотел делать это неправильно, понимаете? Я не хотел делать это неправильно ни в каком аспекте… Я просто хотел сделать всё должным образом“. „В какой-то момент ты должен просто сдаться и начать чувствовать то, что ты чувствуешь. И надеяться, что… это приведёт тебя туда… куда тебе нужно“, ну, вы понимаете… — Молодчина, Джим, — скрипит зубами Маккена. — Привело. — Он не дотянул, — шепчет Энди. — До чего? — До тебя. Ты бываешь голым гораздо чаще, чем… — Он? — Чем все вместе взятые.       Бернарда украдкой наблюдает за Маккеной. За ним можно наблюдать только так. И надо наблюдать только так. Несомненно, можно залечь где-нибудь в близ растущих кустах, выбрав пункт наблюдения именно там, но Лави′на как-то не рассматривала этот вариант. Вообще, изучать Роя лучше издалека и, когда он не видит. Отдельная категория народонаселения, как и говорил Энди.       Маккена злится. Бернарда не сомневается. Тут не одна причина, а целый коллективный узел. Легкая полутень улыбки скользит по губам женщины. Рой ей нравится. Издалека, конечно. Он достоин изучения, и она не теряет к этому интерес. Она привыкла разглядывать людей, это профессиональное. Маккена голоден. Явно хочет кофе и никотина. Он не занимался сексом, ну, или занимался, но не с Энди, что равнозначно одно другому. Его неприкрыто раздражает Сноу. Хорошо, если он не знает, что Энди пару раз… ну, десяток… ладно, пару десятков раз во время съемок объяснял Джиму какие-то премудрости характера Роя. Он проклинает тот час, когда кому-то… страшно подумать, что это была она сама… удалось втянуть его в это гиблое мероприятие. Бернарда видит, как Энди легонько играет с Роем, тем самым добавляя Маккене терпимости к происходящему вокруг. Бернарда вспомнила свой разговор с Энди в студии. Триста лет тому назад, но он почему-то проступил в ее памяти явственно, сейчас и вдруг. Тогда она невольно оказалась в эпицентре неизвестно откуда съехавшего селевого потока Роя. Он был весьма убедителен. И Рой, и закон, по которому обычно сползают селевые потоки. Дело в тот момент заключалось в том, что Маккена пытался не ревновать Энди. Он пытался, но вряд ли достиг в этом видимых результатов. К тому же, ему мешала Бернарда, а Энди улыбался. Чуть позже Лави′на узнала, что парень собирался „порвать“ Роя в щепки, о чем и мечтал вслух ровно за полминуты перед тем, как она позвонила в дверь. Женщина тут же засобиралась, но Энди остановил ее, шепнув, что Маккене полезно время от времени осознавать, что… Дальше парень повел бровями и сделал настолько определенные движения руками, что сомнения исключили друг друга, оставив на поверхности голую правду. Уже после, в процессе работы над романом она перепишет из своего блокнота перевод неопознанных иероглифов дурного почерка. — Неужели же Рой может быть так неуверен в себе? Так на него не похоже. Или он неуверен в тебе? — Скорее всего — первое. Он умудряется ревновать меня к каждому столбу. — А ты не пытался их как-то убирать? — Бесполезно. Он начинает ревновать к каждому месту, где были эти столбы.       Бернарда уже давно заметила, что иногда Маккена почти травился собственной ревностью. Он скалил зубы, но молчал. Он не знал, не должен был знать, не имел права слышать, как Энди объяснял: — На свете столько прекрасных людей: мужчин, женщин. Они разные, и делают все по-разному. Кто-то лучше, кто-то хуже, но никто, ни один из них, ни при каких условиях и никогда не делал и не сможет делать ЭТО, как он. Ревность бывает полезна в дозированных проявлениях. Я люблю, когда он чуть–чуть ревнует. Это заставляет его держаться, заставляет соревноваться с самим собой, хотя он этого и не понимает, и он всегда выигрывает. Никому другому выиграть у него невозможно. Априори. — Откуда у тебя столь гибкий ум? — Он не гибкий, он жизненно-экспериментальный. Я несколько раз взвесил жизнь, перед тем, как постиг то, о чем сейчас и говорю. В паре кто-то должен быть женщиной. Надо понимать, что это не всегда зависит от половой принадлежности. Это состояние — внутреннее. — Думаю, в вашем случае это не Рой. — О-о-о! Если бы Рой был женщиной, то я точно был бы натуралом. Закоренелым. Он – то, из чего я исхожу. — В таком случае, ты — умнейшая из женщин, — улыбнулась Бернарда. — Я просто люблю его. Я не верил в любовь, но он научил. Любовь – это, когда не за что-то, а вопреки всему. Законам, предрассудкам, времени, здравому смыслу. Это, когда с головой, и будь, что будет. — И все же, не могу представить, как… как после всего того, что ты испытал… пережил, ты… — Чем больше человек вкладывает в отношения, тем ему сложнее от них отказаться. Не представляю, что бы со мной было, если бы после стольких лет, в течение которых я добивался его, я бы нечаянно понял, что ошибся. — Может быть, несколько неправомерный вопрос, но вы никогда не думали… ну, как-то узаконить, что ли, свои отношения? Или вы все же за свободную любовь? — Любовь не бывает свободной. Отношения – да. Что угодно – да. Любовь – нет. Никогда. Это с одной стороны, а с другой… Рою необходимо знать, что его свобода при нем. Это часть его. Я не хочу заменять ее собой. Слишком неравноценные вещи. — Интересный подход. — Обычный, но мы так долго вместе, наверное, потому что до сих пор я не знаю его. Я вошел в его суть так глубоко, что не хватит жизни, чтобы вернуться обратно, но так и не достиг дна. Думаю, чтобы оставаться вместе, нужно развиваться обоим партнерам. Только тогда, когда есть движение у обоих, они смогут равноценно обогащать друг друга и восхищаться друг другом. — То есть, это формула счастья? — Надо принимать человека, как он есть, понимая, что это все, что он может предложить, и стараться дать ему то, чего у него нет, но чего ему бы очень хотелось. Брать и отдавать. — Брать и отдавать. Звучит как-то категорично. — Отнюдь. Надо разграничивать эти понятия, тогда не будет путаницы. Любовь предполагает отдачу. Чувства, нежность, умиление направлены на другого и должны ему и принадлежать. Если речь идет о сексе, необходимо брать. То есть, стараться не доставить удовольствие, а получить самому, потому что именно в этом вся фишка. — Неожиданный подход. — Разве? Я думал, каждый этим занимается лишь только по одной единственной причине. Лишь только когда человек осознает, чего именно он хочет достичь, он сможет направить действия партнера в этом направлении. И это важно для обоих. Лишь в одном случае, когда каждый получит то, чего желал, он получит удовлетворение. И чем выше и изощреннее эта планка, тем счастливее сексуальная жизнь. Любовь и секс — разные вещи, ибо правят ими разные короли. — Это так важно? — Это необходимо.       После Бернарда думала над его словами. Такие простые, и в них столько смысла. Откуда у него это? Что же такое Рой, что мальчик так глубоко чувствует его? Он говорил так спокойно, даже немного медленно, словно вкладывал в каждое слово какой-то углубленный, утяжеленный, выстраданный смысл. „Я знаю, сколько весит жизнь. Я взвешивал ее не один раз“. И он взвешивал. Каждый миллиграмм. Каждый миллиметр.       Сейчас она смотрит на Маккену и не понимает, как… А ведущий, словно по наваждению, словно по заведомо составленному сценарию достает записку, читает вопрос, и Джим отвечает: — „Не думаю, что я понимаю его полностью, потому что мне кажется, что его и нельзя полностью понять. У него очень много проблем. Ему очень много проблем приходится решать, или убеждать себя, что он их решает, или иметь дело с тем фактом, что он уже убедил себя, будто он их решил. И это поведение сумасшедшего человека. Выхода нет. Что бы он не делал, это, вроде как, обречено, верно? Я думаю, у Макгрегори еще долго будет разбито сердце, так? Нет, не расстраивайтесь! В этом суть истории. Он всегда будет вести себя, как будто ему плевать. Но я думаю, ему не все равно. Очень даже. Думаю, он станет таким раздавленным романтичным извращенцем“, если не поймет этого. — Еще вопрос. Как вы думаете, что отличает Конти от других, что привлекло внимание Рея Макгрегори, или это только благодарность? — „Я считаю, и это может прозвучать грубо и ужасно, но это правда — это просто случилось в нужном месте в нужное время. Плюс нужные наркотики, нужная выпивка. И он обернулся и увидел его. Бум! Но в нем, естественно, что-то такое творилось, внутри. Довольно сильный контрапункт, о котором он не имел ни малейшего представления, когда выбрал его“, ну, вы понимаете? „Но у него было что-то в голове и сердце, что начало притягивать“ Рея позже. „Ты что-то схватил, а там крючок, и ты не можешь отделаться, просто взять и отбросить это“.       Проклятый Сноу! Говорит серьезно, а сам, словно потешается. Постиг суть вещей! Докопался! Кто-то, словно тянет за этот крючок, и Рой чувствует, как он поворачивается в плоти. Обоюдоострый, с заточенным наконечником. И Энди чувствует, только улыбается. Хорошо, черт возьми, что он есть. Удержал. Не дал соскочить и разбиться…       Прерия. Мудрые старые пески. Она ждала. Терпеливо и молча. Энди чувствует, ощущает ее дыхание. Размеренное. Глубокое. Что стало с его жизнью? Не песок уже. Пыль. Тяжелая. Намокшая. Степь позволяет думать. Снимает покрова, оголяя суть. Поворачивает ее, словно проецирует в трехмерном изображении, раскрывает, являя голую сердцевину. И парень думает. Нет, не думает. Не до того. Просто чувствует, и чувства громоздятся, валятся бесформенной кучей. Думать не получается, потому что все забито обидой. Он не осознал еще, не понял, где он. Надежда — страшнейшая из категорий. Она искажает реальность, заставляет не понимать, что есть черты, которые можно переступить лишь в одном направлении. Это, когда уже не будет. Уже. Не. Будет.       Парню не было жаль себя, ему было жаль надежду, которую он вынашивал, как ребенка в утробе своей души. Теперь он мертв, но Энди еще не осознал это, и его материнская суть вопит о невосполнимой утрате. Надежда мертва, но он не готов принять, потому и не решается похоронить. Природа хнычет, брызжет моросящим дождем, словно пытается удержать слезы, а Энди не пытается. Они текут по щекам, и душа сжимается, лишаясь влаги. Степь молчит. Мудрая, она позволяет ему плакать. Пусть текут, иначе, оставшись внутри, они взорвут ему сердце.       Вечереет. Выцветает день, и наступает бесконечность. Мрак наползает чистильщиком, запрограммированным роботом с металлическими щетками. Сейчас сотрет картинку, соскребет шелуху, оставив дрожащую суть. Прохлада шершавым кошачьим языком вылизывает кожу, вздыбливая волоски, и они восстают антенками, словно готовятся уловить приближение чужака.       Парень сидит, обхватив колени и зарывшись лицом в скрещенные руки. Он опять один во всем этом мире. Только он и прерия, и она разговаривает с ним. — Грея, — почти вслух заскулил Энди. — Что мне делать? — Посмотри-и-и-и други-и-и-ми глазами-и-и-и, — парень так явно слышит ответ, словно кто-то шепчет слова на ухо. — Не могу. Мне страшно. — Хочешь расскажу-у-у-у, что ты видишь… видишь… видишь? Ты это знаешь… знаешь… знаешь, но боишься услышать-ть-ть. Больше всего на свете ты хотел, что бы он выжил… выжил… выжил. Ты готов был отдать, что угодно, лишь бы это было так… так… так. Он выжил, но и ты отдал за это то-о-о-о, что был готов… готов… готов. В отношениях с ним ты никогда не думал о себе… себе… себе, почему же теперь… теперь… теперь думаешь? Разве, если ему потре-е-е-ебуется, ты еще раз не проделаешь то же… то же… то же самое? — Не знаю. — Знае-е-е-ешь. Не лги себе. У тебя не получится… лучится… учится… — Грея, мне плохо. — Ви-и-и-ижу. Прими все и живи… живи… живи… Твое счастье трудное-е-е-е, но оно твое-е-е-е… Просто дожди-и-и-ись его… Ищи западный ветер… ветер… ветер… Он даст силы… силы… силы…       Энди вздрогнул. Разлитая тишина, сквозь которую шуршит дождь. Западный ветер? Наваждение воспаленного ума, или степь говорила с ним? Парень чувствовал себя странно, словно все его силы ушли в землю, прошли сквозь фильтры и теперь вновь заполняют его, но их мало, они слабые, и он чувствует, их едва хватит, чтобы не упасть. Сколько он посидел здесь? Час? Два? Вечность? Энди сел на мотоцикл и понял, что он не знает… он ничего не знает… не зачем он… не куда ему… не почему он… Он находится в пространстве, где нет координат, нет векторов, времени, расстояний. Есть только ноль. Абсолютный. И парню придется сейчас разметить свою жизнь, нанести на нее какие-то знаки, риски, выставить уровни и углы, взвесить себя, чтобы как-то начать жить. Куда ехать? Где искать прибежище? Глубокая ночь. Энди подумал о тех, кого любил. Дженни, Джил, Капли Дождя, Тиа… Стайка нахохлившихся воробушков засуетилась в пустоте души. Они маленькие. Теплые. Озорные. Прыгают там, клюют рассыпавшиеся зернышки любви, и Энди становится теплее.       В ночи все обостряется, становится значимым. Любой шорох, звук, движение. Проводимость ночи идеальна, словно создана для того, чтобы рихтовать, чеканить, контурировать все, что смазано днем. Звук мотора мотоцикла Энди воспринимается требовательно, словно заявляет свое превосходство над размякшим сонным миром. Дом госпожи Эдда тонет во мраке. Даже фонари светят как-то сонно и лениво. Высокий кованый забор опоясывает кусок бестелесного мира, словно держит его, чтобы он не уплыл, смешавшись со всеобщей темнотой. Дженни спит. Где-то там, в этой бездонной чернильной дали. Энди погладил рукой безразличный металл ограждения. Парень перескочил время, прошел сквозь его толстый слой и оказался там, где его не ждут. Дождливая морозь тихонько перешептывается с листвой. Сочувствует понимающе. Надо ждать, пока утро не вернет все на свои места, не расставит и не подсветит. Он виновато думает о Дженнифер. Примет ли? Протянет ли руку дружбы? Или он чужой? Металл жжет кожу на лбу, но парень смотрит, проходя взглядом холодный сад, остывшие стены, чтобы оказаться там, внутри, где есть человеческое тепло. Неожиданно на втором этаже включается свет, вырезая в темноте теплый желтый прямоугольник, и Энди видит, как в обрамлении темного багета появляется тонкий силуэт фигуры Дженни. Она вглядывается в темноту, а после исчезает и… включаются окна на первом этаже, открывается дверь, впуская смесь холода и сырости. Энди не чувствует, как по щекам бегут слезы. Это радость, которой не за что зацепиться внутри, и она соскальзывает, не удержавшись. — Энди?!       Бесконечные попытки открыть ворота. Дженни суетится, роняет ключи, а Энди улыбается. Она такая милая, знакомая. Такая его. Обнимает, и ей все равно, что он промокший, холодный и грязный. — О, Энди, — наверное, она тоже плачет, только одежда впитывает слезы. — Дженни, милая, — он бы рад сказать больше, только не может. Кто-то сжал кулак в горле, не выпуская слова.       Она отстраняется, заглядывает в глаза, а он видит только всполохи влажных огоньков. — Энди. Ты весь мокрый! Идем! Идем скорее! — Дженни, постой, — парень не решается. Он, вроде, не имеет права, уехав просто так… бросив все просто так… потому что… — Что случилось? — взгляд миссис Эдда пытает. Она, словно хочет увидеть суть.       Он мнется, не понимая, как сказать. — Он не принял меня. — Не может быть! Как не принял?! — Он отказался от меня, — Энди с трудом произносит слова, словно вновь учится говорить, словно виноват и не знает, как оправдаться. — Отказался? Но как?       Парень молчит. Знает ответ, но он слишком жесток. Энди мнется с ноги на ногу, опустив голову. Кусает губы, а слов нет. Она все поймет. Она всегда понимала.       День неуютный. Тесный какой-то. Рой сидит за столом, бессмысленно глядя в чашку с остывшим кофе. Стив давно ушел, но Маккене все равно, потому что он тоже ушел. В себя. Бродит там в темных переулках одинокого покинутого мира, позабыв, что искал. Следом волочится тяжесть, и Рой устает. Кто-то забрал мысли, оставив одну единственную — вот и все. Две невидимые сущности спорят друг с другом, но Маккена слышит их со стороны, словно стоит рядом. Бесполезный спор, потому что не имеет значения, кто из них прав. Правота уже не изменит ничего. Поздно. Слишком. Безвозвратно. На сердце тяжесть, и Рой чувствует его очертания. Оно здесь, под ребрами. Холодное такое и напряженное. Бьется, словно делает одолжение. Плунжерный насос, в котором хлюпает бесполезная кровь. Наплывает понимание безысходности, а это — когда нет надежды. Не получается принять, потому что нужно смириться, а смириться не получится именно потому, что невозможно принять. Два крайних положения маятника, два тупиковых положения сознания, и оно носится этим маятником среди них, бьется и летит в обратную сторону. Как смог бы Энди принять его самого после всего, что произошло? Как смог бы он сам принять Энди после того, на что обрек мальчишку? Почему он не сдох? Зачем парень выходил его? Чтобы дверь вновь закрылась для него в одном направлении?       Он чувствовал, как обмирает сердце, выдавливая волны холодного ужаса. Я хотел спасти тебя, Энди. Хотел дать тебе возможность жить. Хотел дать возможность сменить эту жизнь, где не будет того, что… Прошло слишком мало времени, и прозрачная субстанция парня еще бродит по гостиной. Руки, такие живые и теплые еще ощутимо касаются воспоминаний… и голос звучит в закоулках памяти, а в ванной… там два полотенца и две зубные щетки… аккуратно сложенное постельное белье наверху, в студии. Он всегда убирал его туда, чтобы вечером принести и спать на диване. Чувство стыда нарастает, плотно забивая все клетки. По столу и полу все еще рассыпаны монеты. Мелочь в довесок к беговой дорожке. Все, что было, а там… на крючке возле двери два ключа на колечке без брелока. Рой не видит их в осевшем мраке. Он просто знает, что они там. А еще рюкзак Энди с индейской бахромой на крышке и надписью „Navaho life“. Он обосновался на крючке с появлением парня, будто тот привез в нем всю свою жизнь. Он и привез всю свою жизнь, словно надеялся, что для нее найдется место в жизни Роя. Желтые лилии в корзине. Так и остались у входной двери, как цветы на могиле. Они кощунственно прекрасны для живой похороненной жизни, и слова Стива „хочешь умереть — убей того, кто тебе дороже всего“.       Маккена подумал о рюкзаке. Покинутый мир с вещами, которые утратили смысл. Рой расстегнул замок, ослабил шнурок и заглянул внутрь. Энди действительно не нажил ни живота, ни мебели. Как и сказал в Литл Рок. Пара джинсов, ветровка, футболка, смена белья и носков, словно он приехал на пару дней, и этого достаточно, чтобы не заморачиваться стиркой. Маккена вдруг понял, что Энди ни разу не взял из шкафа ни одной вещи, словно и не знал, что они там есть. Выходит, все это время он жил в ощущении временности? Рой достал из рюкзака мягкую папку. Его фотографии, вырезанные из журнала, квитанция о переводе и дарственная на студию. Богатство мальчишки, аккуратно сложенное в полиэтиленовый сейф. Почти пустой флакон духов. Рой взглянул на этикетку с названием и чудом сохранившуюся наклейку с ценой. Пять долларов. Боже мой! Он бы плюнул в лицо тому, кто рискнул бы предложить ему испытать на себе аромат за такую цену, но это был запах Энди, и внутреннее существо Роя заскулило. Нет, оно не вытянуло шею, оно сжалось до комка и заплакало. Все эти вещи, постиранные и аккуратно сложенные в рюкзак… Выходит, Энди жил и знал, что рано или поздно ему придется уйти, просто это оставалось делом времени.       Еще ни разу в жизни, даже после того злополучного дня Рой не испытывал к себе такого презрения. Нет, больше никогда в жизни он не пойдет на суицид. Что бы не случилось, как бы не повернулась жизнь, он заставит себя жить. Это единственное, что осталось у него от Энди. Гребанная жизнь, которую он проиграл в карты самому себе, поставив на кон все, что у него было. — Почему ты не о чем не спрашиваешь? — не выдержал Энди, понимая, что Дженни медлит с расспросами. Он видел, как она положила в чай уже пятую ложку сахара, не замечая этого. — Потому что ты не готов объяснять. К тому же, ты уже сказал достаточно, чтобы я поняла, что ты опять обогнул жизнь, вернувшись к тому, от чего и ушел. — Теперь уже насовсем. — Ты знаешь, мой дом всегда открыт для тебя. Я подготовлю комнату… твою комнату… — Не надо. Я не хочу… — Иногда человеку необходимо закрыть дверь, чтобы подумать в одиночестве. — Прости меня, Дженни, — Энди опустил глаза. — Прости меня. — Я надеялась, что ты будешь счастлив. Ты, как никто другой, должен был стать счастливым… — Это было так же невозможно, как и…       Он не мог подобрать сравнения, чтобы в нем не осталась хотя бы крошечная доля возможного. Дженнифер поднялась, подошла, обняла, а Энди зарылся лицом в складки ее халата и разрыдался. Она позволила ему и лишь нежно гладила по всклокоченным, пропитанным дождем и дорогой волосам.       Энди спал, а миссис Эдда рассматривала его лицо, завидуя в глубине отблеску луча, разлившемуся по его щеке. Лицо парня всегда казалось ей идеальным, хотя в нем не было ни одной правильной черты. Он выглядел уставшим, словно резко прихватил к возрасту несколько лет. Кто он для нее? Слишком многое, чтобы быть в состоянии объяснить это. Он даровал ей не только людей, которые стали смыслом жизни, он дал ей саму себя. Неприкрытую. Откровенную. Смелую. Что она может дать в ответ? Она бы отдала все, вот только нужно ему совсем другое.       Рой отказался. Этого не может быть. Дженни до сих пор не могла поверить, не могла понять, как это возможно, но он отказался, и это огромно. Реально. Чудовищно. Энди спит. Чуть притупляется боль. Завтра будет хуже. Много хуже. А послезавтра еще… Он должен нести это один. Джен боится даже думать. Она слишком хорошо знает, чувствует, зачем он вернулся. Заступает утро. Крадется безмолвной тенью. Ночь на время забрала реальность, чтобы с рассветом водворить ее на место. Утро неминуемо нарастает, поднимая в Дженни клубы гнева. Проклятый Маккена! Это невозможно! Этого не может быть! Нет, этого не должно было быть! Рука парня с проступившими на кисти венами. Чуть подрагивают пальцы. Татуировка. Resist, Энди! Tolerate!       Утро наползло безрадостное и сопливое. Оно, словно было больно′ и утопало в этой болезненности. Только в наступившей серости Энди немного успокоился и перестал ворочаться. Пусть поспит. Ему уже некуда спешить, жизнь все равно не готовит ему подарка, а, значит, чем позже оно опрокинется реальностью, тем лучше. Дженни выбралась из-под одеяла и, ступая на мысках, отправилась в гостиную. Там, в спальне спит давно знакомый ей человек, но она боится. Боится его не узнать. „Он от меня отказался“. Дженнифер пытается измерить глубину этих слов, но не может. Они бездонны. Темные лабиринты идут все глубже, и каждый приводит в тупик. Она так далеко ушла в свои мысли, что вздрогнула, когда Энди обнял и поцеловал ее. — Привет. Я не слышал, как ты встала. — Не хотела тебя будить. Надеялась, ты поспишь подольше. — Я привык вставать рано. У меня было столько дел, — он осекся, задумался на мгновение, а после продолжил, и Джен услышала, как дрогнул его голос. — Вот уж точно, что было. — Что ты собираешься делать? — Надеюсь, что Дав примет меня… — В смысле? — Во всех смыслах.       Ей хотелось ошибиться. Хотелось понять, что она ослышалась, но он сказал именно то, чего она очень боялась. — Энди… — Все хорошо, милая. Все чертовски здорово. — Энди… — Я взрослый мужчина, и должен заработать деньги. Я могу это сделать быстро, пока я еще молод и… — Этого не может быть! Ты не… — У меня в кармане ни цента. Я даже паучка прокормить не смогу, не то, что себя! Что ты предлагаешь?! Стать содержанкой?! Так я это уже проходил. Взять в долг?! И это я уже проходил! У меня ни крыши над головой, ни лишней пары трусов! Знаю, что ты скажешь, и поэтому сразу говорю тебе: „Нет“! Я хочу сам содержать себя! Прими это! — Ты столько раз спасал его! Столько раз спасал всех! Почему же ты не хочешь спасти себя?! Ответь мне, Энди! — Именно этим я и собираюсь заняться… — Я не верю тебе! — Правильно делаешь, потому что плевать я на это хотел.       Стив опустил голову на спинку дивана и закрыл глаза. Он чувствовал себя скверно. Ощущение чего-то отвратительного пропитывало все вокруг, и Шон мечтал об одном — просто немного забыться и отдохнуть. Он не спал всю прошлую ночь, и ему казалось, еще немного, и он упадет просто там, где стоит. Ему не хотелось ни с кем разговаривать, но в мыслях происходил непрекращающийся диалог с Роем. Маккена отвечал ему невпопад, от чего, в конечном счете, в голове случился хаос. Наверное, Шон даже начал дремать, когда щелкнула дверь в кабинет. — Я просил меня не беспокоить, — устало произнес он. — Знаю, но я думаю, ты должен знать. Рой в клубе, — ответил охранник, словно извиняясь. — Что-о-о? — Рой в клубе. — Вот, черт! Где он? Стив пытался найти Маккену на мониторе видеокамер. — Судя по опустевшему танцполу, — с лукавцой произнес охранник, — он в темных комнатах. Шон включил на мониторе картинку с камеры ночного видения. — Так и есть. В каком он состоянии? — В алкогольном. — Все сначала, — глубоко вздохнул Стив, сжимая виски ладонями. — Я бы не стал так волноваться. Он, как никогда, тихий. Что прикажешь? — Не спускайте с него глаз. Сядет в баре, не трогайте. Как будет готов, сообщите. — Как скажешь, Стив. Он хреново выглядит. — Это не самый худший его недостаток. Иди, займись тем, о чем я просил. — Не волнуйся. Я буду его самозабвенно нянчить.       Не прошло и часа, как Шон тащил Роя к машине. Ноги заплетались, и Маккена едва мог идти, сильно прихрамывая на больную ногу, но он не сопротивлялся и ничего не говорил. Стив тоже ничего не говорил, потому что было нечего. Он лишь понимал, что стоит в начале нового круга.       Дав едва перешагнул порог клуба, как ему сообщили, что Энди сидит за барной стойкой. — Что делает? — спросил Смит, уже просчитывая в голове кучи причин. — Пьет дешевую водку. — Опять на мели. В принципе, ничего странного. Этого и следовало ожидать. — Что, выкинуть его? — Зачем? Должен же я получить сатисфакцию. Он, видно забыл, что мне хамить нельзя. — Так, делать-то что? — Минут через пятнадцать пусть рассчитается и поднимется в кабинет. — Как скажешь. — Как же так? — наигранно начал Дав, когда бармен доложил, что парень отказался платить за алкоголь. — Ты приходишь ко мне в клуб, а платить не хочешь? Мы расстались, не попрощавшись. Так долго не виделись, а ты решил… — У меня нет денег, — перебил Энди. — Какая неприятность! — почти всплеснул руками Смит. — И неожиданность! Почти боюсь спросить, что же случилось, что ты в такой печали? — Неважно. Я ищу работу. — Чудесно! А ко мне какое это имеет отношение? — Дай мне работу, Дав. — Думаю, ты прочитал объявление и пришел на вакансию коренщика? Энди не ожидал. Ему вдруг стало до тошноты противно, но он сдержался. — Я согласен на любую. — Ты согласен на любую. Отлично. Дай-ка, я подумаю, — он издевался, но парень терпел.       Смит выписал по кабинету круг и пренебрежительно уставился на Энди. — Танцор на шесте мне сейчас не нужен, да и проституток хватает, но я пойду тебе на уступки. По старой, так сказать, дружбе. Массовка на платформах и танцполе. Оплата, как у новичка. Секс услуги — пятьдесят на пятьдесят. Такса прежняя. Что касается меня, то — по первому требованию. Вот все, что я могу предложить. — Ты с ума сошел! — не выдержал Энди. — Это — невозможные условия. — Ну, как для кого. Если тебя не устраивает, дверь на прежнем месте. Я тебя не задерживаю.       Энди нервно развернулся и направился к выходу. — Надеюсь, во избежание проблем, — крикнул вдогонку Смит, — по дороге ты заплатишь за алкоголь!       Парень уже открыл дверь, но вдруг остановился и обернулся. Дав сидел за столом, вальяжно откинувшись на спинку кресла, и смотрел на Энди своим отвратительным птичьим взглядом. — Я согласен, — произнес парень, опуская глаза. — Отлично. Тогда закрой дверь на ключ и иди сюда.       Не прошло и часа, как Энди спускался по лестнице, проклиная себя. Ему не хотелось ни с кем разговаривать,хотелось лишь поскорее смыть отвращение от прикосновений Смита. (1) Здесь и далее фразы, помеченные курсивом, принадлежат Г. М. Харольду и взяты из его интервью.