Мир, который без меня. (Альтернативный гей-роман).Книга 3.

3.6 NO. I CANNOT. (Нет. Не могу)       Рою уже изрядно надоело происходящее шоу, и он смотрел на Энди, пытаясь понять, что именно того так развлекает. — Я соскучился, — шепнул он, наклоняясь к самому уху парня. — Я еще тебе надоем за неделю, — улыбнулся парень, и Маккена успел скользнуть взглядом по губам мальчишки. — Неделю? — Потом посажу тебя на диету деньков на десять, — пропустив вопрос, продолжил парень. — Какие десять деньков? Я и так голодаю неделями… — Ты? Голодаешь? Смешно, честное слово. Да, ты целыми днями лакаешь сливки! У меня пять выступлений в Венеции. И не возмущайся. В твоем возрасте разумное чередование обжорства и воздержания очень даже не вредно. — Ты издеваешься, что ли? Какие сливки? Шпинат без соли! Ты бываешь верхом на палке чаще, чем… — Берегу твой шест. Износ, знаешь ли, амортизация… — Еще скажи коррозия и потеря прочности. — Не скажу. — Ну, спасибо огромное. Почти вдохновляет. Иногда у меня возникает непреодолимое желание переломать тебе ноги. — Не стоит. Поломаешь игрушку — расстроишься. Тебя сначала накроет чувство вины, потом оно перейдет в омерзение, потому что я непременно и сразу разжирею. Конечно же, ты предпримешь шаги, чтобы остановить процесс моего разложения. Тебе придется меня упражнять, удовлетворять, кормить, подмывать, не говоря уже о том, что выносить за мной горшок… — Перестань. Меня сейчас вывернет. — Не сомневаюсь, что вывернет. Так что, предвкушай. Неделя — достаточное время, чтобы прокачать твой организм от пяток до макушки и обратно пару тысяч раз.       Рой открыл рот, чтобы ответить, но так и не успел ничего сказать. В этот момент ведущий окончательно вошел в раж, потерял контроль и уже неприкрыто пытался влезть Сноу в душу. — Интересно, — начал он, почти восхищаясь собой и собственными вопросами, — если не Рея, то кого бы вам хотелось сыграть в этом сериале? — Конти, без сомнения. „Сыграть это еще сложнее, чем кота под стеклом. Не знаю… я бы сыграл…“ Рея. „Он — единственный персонаж, которого я сыграл бы“. — Вы достаточно откровенны, делая такие замечания. Можно поподробнее? — Он мне нравится. — То есть, можно полагать, думая о нем, как о реальном человеке, вы бы не отказались быть его другом?       Сноу сделал паузу. Как актер, умеющий владеть собой, он изобразил это очень красиво. Просто выждал столько времени, сколько было необходимо для очаровательности момента. Маккена не мог этого не отметить. — „Sí, mi amigo. Cada día“, — на этот раз Сноу сделал половинную паузу и взглянул на Роя. — „Y todas las noches“ (1).       Он еще и говорит по-испански?! Познаний Роя, полученных еще в юности и через раз, едва хватило, чтобы понять смысл фразы. В этот момент Маккену поразил взгляд Джима. Он посмотрел на него как-то по косой, словно прицеливаясь, а после неприкрыто прямо. Это был взгляд, захлебывающийся в кипящем клубке эмоций. Взгляд превосходства молодого самца, призванный низвергнуть короля с его пьедестала. Этот взгляд кричал: „Я тоже Рой! Нравится тебе это или нет! И править тоже буду я!“ — Что он сказал? — поинтересовался Энди, понимая, что это важно. — Каждый день и каждую ночь, — перевел Маккена, почти давясь каким-то комом. — О-о-о! Я его понимаю, — улыбнулся парень. — У него, кажется, проблемы. Может, дашь ему шанс?       И тут Рой посмотрел на Энди. Это был взгляд человека, уставшего от постоянного и чрезмерного внимания. Пренебрежительный и утяжеленный. Характерный взгляд Маккены в применении ко всему остальному миру, отделяющий и отодвигающий этот мир на определенное расстояние. — Ты же сказал, он натурал. — Это он сказал, — поправил Энди. — Это немаловажно, когда тебе нравится персонаж, которого играешь, — как птичья лепешка, которую вряд ли кто-то ждет, хотя она и приносит удачу, обрушился голос ведущего. — Как насчет влюбленности в своего героя? — „Я не знаю, как насчёт того, чтобы влюбиться, хотя отчасти и так; просто принимаешь его таким, как есть, вспоминаешь то, что ты делал, свой опыт, ищешь ассоциации и похожие вещи, и неважно, каким ужасным он может быть, агрессивным и жестоким, понимаете, каким бы он ни был. Или просто глупым, знаете, он может быть слабоумным, но всё же… ты должен вкладывать в него что-то такое, что ты помнишь или испытывал, потому что если ты этого не делаешь, ты изолируешься от него, или он изолируется от тебя, и не возникает взаимодействия“. — Что ж, — продолжал ведущий, словно старался уместиться в некий временной формат, в который необходимо впихнуть определенный километраж информации, — теперь клише наиболее часто повторяющихся вопросов из зала. Видимо, эта тройная ориентация гей-натурал-актер волнует немалое количество зрителей. Как вы, как гетеросексуальный актер чувствовали себя в весьма откровенных сексуальных сценах? — Актер не может быть гетеросексуальным или нет. Не может быть педофилом или нет. Не может быть убийцей или не быть. Актер — это ремесло играть то, чем ты на самом деле можешь не являться. Сегодня ты играешь священника, а завтра сутенера. Ты можешь в жизни никогда не сталкиваться с тем, что предстоит сыграть. «Но в то же время, знание о том, что из себя представляет что-либо, не обязательно даёт тебе возможность понимать это полностью. Будь то римминг или что угодно. То есть, самих понятий „гей“ или „натурал“ не существовало бы, если бы у нас не было способности составлять концепцию того, что мы делаем. Если коротко, то – нет. Я актёр, я играю роль». — По-вашему, секс-сцены действительно настолько откровенны, как о них говорят? — не унимался ведущий. — Особо хотелось бы узнать ваше отношение к сцене с риммингом, раз уж вы упомянули об этом, — он был почти счастлив, что Джим невольно коснулся этой темы.       „Боже, — подумал Рой. — Римминг — основная точка отсчета сериала. Все начинается с римминга. Без него, конечно же, никуда. С места бы не сдвинулись. Все, блин, специалисты по риммингу. А ты, молодец, толстяк. Даже не покраснел и ошибок в произношении не сделал. Обчитался, поди, интернета, чтобы не плюхнуться жирной задницей в лужу? Чертовы натуралы! Будут лезть тебе в задний проход без смазки, словно там медом намазано, а после удивляются, что во что-то вляпались. Гетеросексуальный мир. Смешно, честное слово“. — „Люди могут смотреть эту сцену римминга в первый раз и даже слышать диалог, но если они не знают, что такое римминг, они не поймут, что это вообще такое. Для гетеросексуалов, которые никогда не сталкивались с такой сексуальной практикой, трудно понять, что, чёрт возьми, происходит. Но они понимают, что два человека занимаются сексом. Так что, с точки зрения актёрского исполнения сексуального действия, ты просто должен вкладывать всю свою энергию и старания в то, что происходит, что бы это ни было. Люди будут понимать это на том уровне, на каком им дано это понять, и это будет иметь для них какой-то смысл“. — Значит для вас это не проблема, насколько я правильно понял? — „В том смысле, чтобы быть гетеросексуальным актёром и играть гомосексуальные секс-сцены? Нет, я не думаю, что это препятствие. На самом деле, это вызов. Это то, что и должен делать актёр. Ты живёшь в чужой шкуре. Ты находишься полностью вне собственного жизненного опыта. Вероятно именно это, больше, чем что-либо другое, было для меня наибольшей возможностью научиться чему-то. Это — как космос, постепенное постижение, потому что я подсознательно учусь чему-то, просто пребывая в образе“. — Он рассуждает так, словно целыми днями только этим и занимает…       И тут Рой опять посмотрел на Энди. Трансформация взгляда была абсолютной. Это был уже не взгляд, а жестко поставленный вопрос с нотами гнева и примесью недоверия. — Если только кто-то не показал ему… — Показал, — беззаботно ответил парень. — На пальцах. — На пальцах. Это было необходимо, если учесть, что я уже не спрашиваю, как? — Это вопрос Бернарде. Сценарий принадлежит ей. — А ей ты тоже показал? На пальцах? — Ей объяснил на словах. — На словах. Да, ты просто чудо-мальчик! Черт возьми! Я, наверное, сейчас умру от восхищения! Господи! Мне стоило раньше посмотреть то, что вы там снимаете, чтобы… — Что-то изменилось бы? — Его бы не было. — Это Джим на тебя такое неизгладимое впечатление произвел? — Представь себе! Мой фантом во плоти! Обнаглевший, как… — Он весьма убедителен и близок к оригиналу, — Энди забавлялся с ревностью Маккены. — Слушай, а этому, как его там? Конти. Ты ему тоже на пальцах показал? Иначе, он должен был обделаться без подготовки прямо перед камерой. Не каждый, знаешь ли, к риммингу готов… Особенно, если тебе его тупой натурал делает. А, Энди? — Не готов ответить. Мне ведь его делал не тупой и слишком не натурал.       Селевой оползень Роя опять поехал по склону в полном соответствии с надлежащими законами. Ревность тоже поднималась в соответствии с законами удирающего кофе. Она уже почти готова ливануть через край, когда кто-то, словно поднимает эту самую турку, но она все еще продолжает буйствовать внутри. Ну, конечно же, Сноу! Опять Сноу! Ведущий все никак не слезет с него. И так пристраивается, и так. Уже вспотел, и подмышками заметно намокло, а все продолжает заниматься с Джимом словесным сексом. Воистину, все замешано на нем. Тут опровергай — не опровергай, но, похоже, это основа всех законов, потому что все, в конечном счете, сводится к одному и тому же. Стоило так долго мучиться, писать роман, снимать сериал, чтобы люди так ничего и не поняли. Секс — сексом, но разве фильм об этом? — „И это почти как… как с технологией. Воображение может быть намного сильнее, чем многие люди, включая меня, способны поверить или достаточно развиты, чтобы понять“. „Никак не могу решить, как же мне отвечать. Большинство геев, с которыми я работаю, видят во мне натурала, и это… довольно забавно. Нет, правда, очень весело отвечать на этот вопрос. Я — гетеросексуал, и сейчас впервые рассказываю об этом“, ну, вы понимаете? Но, знаете, что меня привлекло? „Это смелость этой затеи, понимаете? Правда ли всё так и будет, и если да, то смогу ли я быть способным… быть способным быть способным быть способным… я могу это слово пять тысяч раз сказать… Смогу ли я, буду ли я способен это вытащить? Было в этом и что-то… такое немножко… немножко пугающее в попытках представить себя способным не только выполнять всю эту необходимую физическую акробатику, но и быть… достоверным, каким был тот человек, тот персонаж — я видел оригинал, и он меня поразил, это было задолго до того, как я узнал, что будут делать адаптацию…“.       Что-о-о? Рой не понял. Это он о ком? Сноу вновь взглянул на Маккену. Натурал хренов! Он такой же натурал, как и я! Чертово отражение в кривом зеркале! Молод, элегантен, небрежен, до одури сексуален… Рой не поверил собственным мыслям. И, к тому же, у него нет с этим проблем… Так, что ли, он говорил? И еще это заедающее „ну, вы понимаете“. Да, ни хрена мы не понимаем! — Понятно, — делает вид ведущий, - но, все же, я хочу вернуться к предыдущему вопросу. О поцелуях. Мы все знаем, что это такое, но я представить не могу, чем поцелуй с женщиной отличается от поцелуя с мужчиной? — Вы с точки зрения мужчины или женщины это спрашиваете? — поддевает его Джим. — С вашей точки зрения. — Что ж. Попробую объяснить со своей точки зрения. „Целоваться с мужчиной… это более животное ощущение. Это намного грубее и примитивнее, чем целоваться с женщиной. Женщины не торопятся. Это скорее игра. Это не бешеный порыв, чтобы получить разрядку. С мужчиной есть такой первобытный драйв, ты это чувствуешь в ту же секунду, когда начинаешь целоваться“. — Вы делали это так самозабвенно и реалистично, что можно думать, вам нравилось это. — Я люблю делать это в жизни, но речь не об этом. «Понимаете? Может быть, это. Я думаю для любого актера непросто все время целовать многих людей, да? День за днем. „Привет, как дела. — Хорошо, как сам? — До завтра. И послезавтра, и после послезавтра“. Не знаю. Они все прекрасные, замечательные люди. Просто сложно постоянно совать свой язык в чей-то рот, и каждый раз это новый человек».       Энди внутренне посмеивался, переводя взгляд с Роя на Джима. Забавная картина. Ты рассуждаешь о себе, только со стороны. Ты видишь себя, только не совсем себя, потому что себя ты сам не видишь, а видишь так, как видит он. Ты рассуждаешь о себе со стороны, только ничего сделать не можешь, потому что ты — это не ты. А Рой злится, потому что Джим отлично проиграл его суть. И Бернарда — молодчина. В лабиринте Роя нашла тот единственный правильный проход, который привел ее к пониманию. Роман написан чудесно, потому что она научилась свободно перемещаться внутри Маккены. Но она слепа, хотя и не знает этого. Это был лишь обводной канал, а Рой уходит нутром совершенно в другую сторону. Она описала то, что он показал, но это совсем не то, что он есть на самом деле. Он другой. За прекрасно прорисованной оболочкой закоренелого свободолюбца скрыта нерешительная мягкая душа. Она слишком хрупка для механических прикосновений, и Энди сам сдувал с нее пылинки, чтобы они не ранили ее обломившимися краешками. Джим, как и все, завяз в паутине защитной оболочки Роя, понимая суть лишь на этом допустимом уровне. — „У меня не было никакой карьеры, когда начался сериал. Мне не о чем было рассказывать. И мне неинтересно было обсуждать мои сексуальные предпочтения“, — продолжал Сноу, и Энди понял, что народ во главе с ведущим продолжает таскать его ориентацию туда-сюда-обратно, словно все еще ждут, что он скажет нечто совершенно обратное. –„Я — натурал“, - продолжает Джим, — но если мы говорим о сериале, то это несущественная информация». — Он так отчаянно кричит о своей натуральности, что создается впечатление, что он не только с тобой терял девственность… — Он будет актером одной роли, — неизвестно почему вдруг произнес Энди.       Молчаливый вопрос Роя, заключенный во взгляде, переведенном с Джима на парня, приобрел характерную шершавость. — После тебя он вряд ли сможет играть стандартного супергероя. Он так же вляпался в тебя, как и я или Стив. Мы ведь тоже актеры одной роли. Что в тебе такого, что люди тонут в этом? — Я свят в своей идеальности, — хотел отшутиться Маккена, но Энди совершенно серьезно ответил: — Ты порочен в своей идеальности. Ты — наркотик, вызывающий привыкание. — Может, тебе полежать в наркологии? — Лучше сдохнуть от передозировки. А, к тому же, у них вряд ли есть противоядие от тебя. — Еще один вопрос, — нетерпеливо ерзая в кресле, продолжил ведущий. — Как вы можете объяснить, так сказать, идеальные десятилетние отношения Рея и Криса? Им же было уже почти по тридцать, когда они познакомились при, в общем-то, весьма случайных обстоятельствах. Не кажется ли вам, что Рей попросту использует своего друга? — Это достаточно сложный вопрос. «Я думаю, Крис каким-то странным образом напоминает Рею о том в его жизни, что он не хочет принимать. Напоминает о том, что мы не всегда можем делать все, что нам хочется, быть такими, как нам хочется. Поэтому по большому счету Рей бывает так жесток к нему. Он наказывает сам себя через такое отношение к другу. Но он так сильно его любит, что… это приводит к ненормальному замкнутому кругу. „Я причиняю боль себе, потому что ненавижу тебя, потому что я ненавижу себя, но я люблю тебя, и поэтому поступаю ещё хуже. Думаю, никто лучше Криса не знает, каков он на самом деле. И это самое важное для“ Рея. Для него невозможно признаться в любви. Нет, не в том смысле, в каком они часто говорят это друг другу, а именно в глубине чувств и в силе этих чувств. Наверное, это звучит странно, но он причиняет Крису боль именно потому, что сильно и глубинно любит его. „Но каждый раз, когда он смотрит на него, он вспоминает, что и тот его любит, а сам он хочет быть с ним, но не хочет быть с ним, но хочет быть с ним, но не хочет быть с ним“. — Хорошо. Тогда вполне закономерный вопрос. Чем, по-вашему, отличается проявление любви Рея к Крису и Конти? — "Разве это не очевидно? Он очень жесток к одному, очень жесток к другому. Он над обоими издевается, с ума сводит", но они это терпят и будут терпеть вечно, потому что, на самом деле, Рей дает им то, что им больше всего нужно. — Вы говорите так, словно всю жизнь знали его, словно жили с ним под одной крышей… — Отвечу сразу, пока вы не успели наговорить глупостей, — ответил Сноу, и Энди уловил легкие колебания раздражения.       Джим прав. Пора начать раздражаться. В этом зале, наверное, найдутся не более десяти человек, которые не сбиты с толку разящей сексуальностью показанного героя. Всего лишь несколько человек, которым удалось пройти сквозь глянцевость поданного образа. Энди давно понял, Джим сыграл великолепно, многослойно, именно так, как способны понять Рея разные категории зрителей. Каждый видит в нем то, что и хочет видеть. Секс машина в тяжелой броне „мне плевать на все“, наделенная тончайшей глубиной „мне плевать на все именно потому, что не плевать“. — «Не было какой-то отдельной линии, — с нотами усталости произнес Джим. — Просто он… Пытаться быть им. Иметь дело с тем, что он постоянно прячется за вечным „Мне все равно. Мне все равно. Мне все равно“. Сходить с ума от того, что на самом деле ему не все равно, но он не может это признать», вы понимаете? „Интересно видеть … ты делаешь что-то… Сценаристы решают, что ты прочитаешь, как актер, потом ты играешь это, и редактор с режиссером интерпретируют это по-своему, так? Получается, что определенные вещи, которые были сыграны, вам никогда не увидеть. И это странным образом меня завораживает — думать об этом. О чем-то скрытом внутри него, да любого из персонажей. Мы многого никогда о них не узнаем. Я понимаю, что немного отошел от вопроса, но его было интересно играть все время. Мне кажется, он чувствовал, что стоит ему чуть выйти за границы своего образа жизни, его задавят. Поэтому нам нужно было прорисовывать это четко. Понимаете, о чем я говорю? Даже когда он просто курит сигарету, да что угодно делает, он постоянно имеет дело с этим внутренним противоречием. Я видел Рея прежде всего, как человека свободной воли. Мне казалось, что самый прямой способ найти его, это приглушить все клише. Он просто хотел мужчин и верил, что он прав. Ему не нужно было сомневаться в себе. Разумеется, это была моя точка зрения. Каким он получился — это результат моих решений в сочетании с тем, как роль была написана, снята и смонтирована. Я всё время возвращался к уверенности, что его сексуальная ориентация не может быть предметом обсуждения ни для кого, включая его самого. Это очень освобождало и вдохновило меня на то, чтобы уклоняться от любых разговоров о моей собственной ориентации. Я натурал, но персонаж был слишком важен для меня, чтобы мешать его миру моей личной жизнью. Я был никем, и потому это уклонение сошло мне с рук. Думаю, это помогло сделать Рея убедительным геем. Может, и нет. Как бы то ни было, долгое время я не мог на это влиять“. «Если говорить о взаимодействии личности человека и персонажа, которого он играет, происходит так, что актёр играет и самого себя; так же было и с Реем, которому, вероятно, всё время приходилось преодолевать в себе самом все невосполнимые пробелы, компенсируя их своим поведением, „играть“ заявленного себя. И придерживаться своей внешней роли невероятно самоуверенного, и, в то же время, слыша все эти странные „звоночки“. Он слышал их повсюду… и он ничем не отличался от других, как и все, он чего-то боялся, пытался привнести какой-то смысл в жизнь, и он лишь притворялся значительнее и хуже, хуже, чем он был на самом деле… Но для меня было сплошным удовольствием вести себя как распоследняя сволочь, и что это всё мне сходило с рук. И мне не приходилось это обосновывать…».       А ведь Джим прав. Вся жизнь Энди сошла Рою с рук. И жизнь Стива тоже. Все прошло сквозь жернова, перемололось и вернулось к исходному. Непреодолимому желанию быть рядом. Преодолеть Роя нельзя. Он — магнит. Полюс. Точка одновременного входа и выхода. Сколько бы ты ни сопротивлялся, преодолеть его невозможно.       „Вестерн салун“ до отказа набит посетителями. Пятница с маскарадной вечеринкой. Энди старается не смотреть в сторону балкона, где сталагмитовым изваянием застыла фигура Дава. Тот доволен. Взирает свысока на кишащий танцпол. Стоит, опершись, широко расставленными руками о перила. Царь царей. Парень напротив. Танцует в клетке на платформе. Энди не видит, как Смит глотает слюну. Он просто знает это. Полночь. Еще три часа изнурительно-однообразных движений, а после — Дав по требованию. Без перерыва. Пока парень еще разгоряченный и уставший. Тому так больше нравится. Массовка выглядит брутально. В высоких сапогах на шнуровке, полицейских фуражках, грубых ремнях на груди крест-накрест и кожаных стрингах. Эдакие лоснящиеся мальчики, диктующие свою волю. Музыка в клубе тоже изменилась и теперь составляет набор тяжелых перевозбужденных ритмов. Новый арт-директор не зря рвет когти, а Смит не жалеет, что платит ему огромные деньги. Каждый из них знает, чего именно хочет. Клуб приносит небывалую прибыль, и вот уже несколько дней подряд Энди слушает бесконечные разговоры Дава о строительстве мотеля. Парню плевать и на клуб, и на мотель, и на арт-директора. У него одно желание — дотянуть до конца выступления, пережить липкие ласки Смита и провалиться в сон. Он вновь въехал в свою коморку, только в ней теперь ни кровати, ни шкафа. Просто подстилка на полу и коробки для одежды. Нет фотографий Роя и ключей на колечке. Неуютный неустроенный мир. Без души. Без вещей. Без надежды. Энди так проще. Не придется ничего терять и можно плакать ночами, потому что появились новые проблемы. Дженни не разговаривает с ним второй день. Мартин — третий. Даже Том махнул рукой и отвернулся. Парень пробовал объяснять, но они не понимают. Они даже не пытаются понять, а он боится. До чертей собачьих боится. Ничего не иметь, чтобы ничего и не терять. Он бы изжил в себе любовь, но она сильнее, и он продолжает любить. Любить Роя, Стива, Джен и Мартина. Любить Тиу и Дель, Джил и Капли Дождя. Он пытается отбиваться по кругу, выстраивать стену, но она рушится… вновь и вновь рушится. Ему теперь проще, потому что Рой прав. Проститутки бывшими не бывают. Во всяком случае, Энди это не грозит. Ремесло приносит деньги, и плевать, в конце концов, какое оно на ощупь. Все теперь занимает свои места. Все, кроме сердца парня. Оно не занимает, потому что все еще вынашивает в своих клетках Роя. Что-то там спорит между собой, что-то с чем-то не соглашается, и это беспокоит, потому что раскачивает все остальное. — Ты не спрашиваешь, как дела? — начал Энди, застав Капли Дождя на лавочке. — А что спрашивать? Звон и так слыхать по всей округе. — Какой звон? — не понял парень. — От бьющихся осколков твоей души. — Да, черт с ней, с душой. Ненужный орган. Только место зря занимает. — Отчего ж ты тогда плачешь ночами и воешь, уткнувшись в подушку?       Энди не ожидал. — Сынок, — сказал шаман, понижая голос. — Мне не нужны слова, чтобы знать, что с тобой. Мне не нужно видеть тебя, чтобы слышать твои стоны. Ты наказываешь себя за то, что потерпел неудачу. — Неудачу, — на одной ноте произнес парень. — Это не неудача, Джек. Это крах. Неудача – это, когда ты споткнулся и повредил колено, а я переломал позвоночник. — Позвоночник цел, но ты упал и боишься встать, чтобы понять это. — Не хочу я ничего понимать! Мне очень больно, Джек. Я пришел просить тебя о помощи. Раздели нас. Я сделал для него все, что мог. Теперь он выживет и без меня.       Капли дождя не ответил. Вынул откуда-то кусок грубой веревки. Энди следил за стариком, не понимая, почему тот молчит. — Знаешь, что это? — спросил шаман, растягивая перед глазами парня концы веревки. — Это твоя жизнь. Смотри, сколько нитей переплетено, чтобы она стала прочной.       Энди ничего не понял. Он продолжал смотреть, как старик завязывает на ней узел, вновь растягивая концы. — Это – то, что ты сделал со своей жизнью, когда появился он.       Старик соединил концы веревки, связав их еще одним узлом. — Если сможешь развязать, я смогу разделить вас.       Он скомкал веревку и, отдав Энди, вновь заворожено уставился на горизонт. В движениях парня скользило раздражение и нетерпение. Поскорее развязать узел. Что тут сложного? Пара мгновений, и все будет кончено. Каплям Дождя не надо поворачивать голову, чтобы видеть, как Энди замер. Он не верил глазам, стараясь осознать, что только что произошло. Он не мог найти связанные концы. Круг с одним узлом, как ювелирное кольцо с камнем. Как это возможно, ведь только что… — Попробуй развязать хотя бы этот узел, — не поворачивая головы, попросил шаман.       Энди подчинился, хотя и понимал, что это невозможно. — Но, как? — Это круги жизни. Помнишь, я говорил? Один его, один твой. Они переплетены. Ты не можешь разделить их. Я не могу разделить вас. Вы оба так решили. Я бессилен, Энди. — Джек! — взмолился парень. — Я не могу больше это терпеть! Не могу ждать, когда это умрет во мне само! Я не хочу этого! — Хочешь, — совершенно спокойно ответил старик. — И боишься это потерять. — Тогда забери мою душу, и я буду любить его вечно! — Не могу, Энди. — Ну, почему? — Если бы я был священником, я бы сказал, что это — кара за грех, но я всего лишь шаман, и я говорю — это дар. Абсолютный. Любовь — редкий дар. И, если не говорить о родительской любви, мало, кто знает, что это такое. Люди ошибаются, принимая за нее что-то другое, но ты несешь это через все страдания. И страдаешь, потому что любишь. Духи дали тебе вторую жизнь, потому что ты достоин ее. — Это не жизнь! Это мука! — Это жизнь, Энди! Это жизнь. Ты хороший человек. Совет праотцов наблюдает за тобой… — Не хочу я быть хорошим человеком! Я хочу быть обычным! Понимаешь ты или нет?! — Ты не сможешь. Ты уже пошел по этому пути. Ты — сокол, и ты всегда будешь стремиться наверх. В твоей крови растворены ветры, и ты будешь их искать. — Слушай, Джек! Я забыл, как это — летать. Помоги мне подняться. Только туда, вверх. Чем выше, тем лучше, а дальше я сам… — Нет. Иди в хоган. Я посмотрю тебя поближе. — Господи! Да, моя душа — как решето! Не уж-то опять возьмешься ее штопать?!       Старик не ответил. Просто молча поднялся и вошел вовнутрь. Энди обреченно всплеснул руками и последовал за шаманом. Капли Дождя ничего не сказал и лишь указал на лавку. — Черт с тобой! — злился парень. — Смотри, если найдешь на что!       Джек положил ладонь на лоб мальчишки, и тот почувствовал, что в него, словно вбивают кол. Казалось, что сквозь обугленные края дырки в черепе просовывают ледяной шланг похожий на шланг от душа. Энди хотел крикнуть, но в тот же момент понял, что проваливается в красную муть. Он отчетливо осознавал, что летит туда кусками, потому что отдельно чувствовал каждую часть тела. Это было похоже на крушение поезда с падением с моста. Мимо кубарем неслись какие-то картинки и слышался страшный металлический скрежет. Наверное, прошли доли мгновения, и гул в ушах начал спадать, движение замедлялось, и парень услышал шуршание погремушки. Шаман встряхивал ее, и шум песка опрокидывался на него волнами. Теперь Энди мог видеть. Он находился в наклонном квадратном колодце, кольца которого были повернуты и сдвинуты друг относительно друга. Весь этот червь колец закручивался, размазывая кровавые следы. Энди видел всплывающие отражения лиц, только мутные и искривленные. Поперек всего этого маяком ходил челнок, протягивая сквозь игольные ушки параллельные нити. — Задай вопрос, — послышался чей-то голос, и парень почувствовал, как прошел сквозь волну накатившегося ужаса. — Почему, Рой? — это тоже был не его голос, а чей-то чужой, и со стороны. И в этот момент Энди увидел Маккену, словно кто-то проецировал его изображение на дрожащую гладь воды. Оно было мутным и искаженным, не похожим на него. — Отпусти меня, — кто-то диктовал слова, и парень чувствовал, что лишь произносит их. — Не могу. Нет.       Он еще слышал последние звуки, когда все поплыло, вспенилось и потемнело. Энди почувствовал боль в спине, словно кто-то иголкой выковыривал из живой плоти вросшие стальные прутья. Дальше он увидел, как сокол, набитый на его плече, сводит крылья, готовясь сделать взмах. Боль усилилась и загудела. Птица, словно была опутана паутиной, и старалась высвободиться. Крылья рвали тело, и… Крик совы раздался совсем рядом. Энди не сомневался, что это была именно сова. Ему показалось, что в кромешной тьме он почувствовал, как она пролетела совсем рядом, почти коснувшись его кончиками торцевых перьев. А после на мгновение вспыхнул кроваво-красный свет, и Энди увидел страшное изображение с черепом вместо головы и висящим красным языком. Чудовищный бог грохнул оземь жезлом, увитым человеческими костями и… и, наверное, парень, потерял сознание, потому что больше ничего не видел и ничего не чувствовал.       Энди приходил в себя частями. Он был почти уверен, что кто-то собирает его тело, как паззл, аккуратно вставляя деталь в деталь. Он уже мог чуть шевельнуть пальцами и даже повернуть голову. Разноцветные пятна не спешили преобразоваться в изображение, но парень уже мог их опознать. Капли Дождя танцевал ритуальный танец, и световые отблески костра и его тени вторили движениями на стене. Танец сокола. Энди не сомневался. Он попытался подняться, но сил не было. Боль в спине отразилось жаром. Саднило татуировку на плече. Парню казалось, что он беспробудно пьян. Тело ломило, словно он падал и бился обо что-то. Энди встал. Его качало, и он почти валился с ног. Что-то диктовало негласную волю, и мальчишка, подчинившись ей, побрел в сторону костра. Он не знал, почему и зачем, но, собрав последние силы, встал в ритуальный круг и, шатаясь, начал вторить шаману. Дальше Энди уже ничего не помнил. Он очнулся от тишины. В хогане царил полумрак. Парень осмотрелся. Шамана не было, и лишь от погасшего костра поднимался тонкий серый дымок. Энди попытался что-нибудь вспомнить, но кроме месива из каких-то кошмарных обрывков не помнил ничего. Саднило плечо, и ныли лопатки. Парень перевел взгляд на татуировку и ужаснулся. В разрезе на коже, примотанное кожаным шнуром к руке, торчало перо. Дорожки крови уже засохли и смотрелись слишком ярко на бледной коже. „Господи, — подумал Энди, — боюсь понять, во что еще я мог вляпаться“.       Он вышел из хогана. Старик, как всегда, сидел на лавочке. — Джек, — начал Энди. — Если ты хотел меня убить, то почему передумал?       Капли Дождя ответил не сразу. — Есть тот, кто хочет убить тебя больше. — Если ты думаешь, что удивил, это не так. В последнее время появилось столько желающих, что я даже не знаю, кому из них отдать в подарок свою жизнь. — Ты зря шутишь. — Думаю, вряд ли что-то изменится, даже, если я начну рыдать в голос. — На сей раз все гораздо хуже, чем ты думаешь. Ты второй раз нарушил закон, вырвав у него жертву, и Миктлантекутли сам явился за твоей жизнью. Это гораздо серьезнее, чем ты думае… — Слава богам! Хоть кому-то я нужен! Вдохновляет! Раз ему не обломилась жизнь Роя, с удовольствием предложу на замену свою! Давай, расскажи, куда идти? Пойду, обрадую старикашку. — Энди… — Что, Энди?! Кстати, Джек, что это за хрень? — спросил парень, указывая на перо. — Чертовски больно, однако. — Твой ветер. — Исчерпывающее объяснение, только я ничего не понял. — Твой сокол был мертв. Я дал ему жизнь. — Джек, — мальчишка смягчил голос. — Прости. Я лишь просил разделить меня с Роем. Ничего больше. Мне без разницы, жив сокол или сдох. Какая разница? — Разделить невозможно. Вы оба ответили „нет“. Вы оба боитесь потерять друг друга. — Это не так! Он выгнал меня! — Но не отказался. — Ладно. Будь, что будет. Смертью меня уже не напугаешь. Плевать я хотел на этого вашего подземного мага! Нужна моя шкура, пусть придет и возьмет, а там посмотрим. Эй, ты! — крикнул парень. — Как тебя там, не помню! Я тут! Тащи сюда свою усохшую вековую задницу! Бери меня, потому что его я тебе не отдам! Слышишь, ты?! Прими это! Я — сокол! Если моя смерть стоит его жизни, я готов! Выползай из своего склепа! Иди, попробуй взять то, что хочешь! — Энди! — перепугался шаман. — Замолчи! Ты не можешь! — Поздно, Джек! Я вызвал его! Я буду рад, ибо он разрубит этот узел на веревке. — Энди, что ты делаешь? Опомнись. — Джек, я не думал о своей жизни, когда бросался за ним с моста. Что мне думать о ней сейчас? Ты сам говоришь, что моя душа в хлам. Я вернулся сюда, чтобы добить тело. Я состою из одной только боли. Что мне беречь? И вынь, наконец, это перо. Меньше всего на свете я хочу умереть от заражения крови. — Нельзя заразить то, что уже заражено. Первый раз в жизни я не знаю, что делать… — А я знаю. Пойду, напьюсь. — Ты и так в последнее время пьешь слишком много. — А ты знаешь, Рой прав. Это помогает.       На пороге клуба Энди столкнулся с Томом. — А-а-а, дружище! — воскликнул парень, делая большой глоток виски прямо из бутылки. — Я голоден, как черт! Дашь что-нибудь пожевать? — Господи, Энди! Еще слишком рано, чтобы быть в таком состоянии… — Быть в состоянии — никогда не рано. Поверь, быть вне состояния куда хуже. К вечеру я уже точно буду не в состоянии, а мне еще трахаться полночи и развлекать тупую толпу. Так ты дашь мне что-нибудь поесть? — Да, что с тобой?! По тебе, словно поезд проехал. — Хуже, Том. Хуже. Я с этим поездом потерпел крушение. Капли Дождя опять перетряхивал мою душу, так что у меня внутри такая помойка. Бульдозером хрен разгребешь… — Вижу. У тебя по роже кругом индейская косметика размазана. Ты это, опять летал? — Какое там! Похоже, он вырезал мне крылья. Я себя по земле еле таскаю. Кстати, посмотри, что у меня на спине. Болит что-то.       Энди с трудом задрал рубашку. — Если только он не вырезал тебе сердце, то не знаю. У тебя там порезы. И глубокие. — Сердце, говоришь? Да, нет. Оно, вроде бы, где-то еще дергается. — А с рукой-то что? Похоже, у тебя началось воспаление. Пойдем-ка, я обработаю. — Да, ладно тебе страху нагонять. Вот! — воскликнул Энди, потрясая бутылкой. — Лучший антисептик при мне!       Парень плесканул на рану виски. — Черт! Щиплет как! Ты это, — передразнивая Тома, сказал парень. — Ливани мне на спину, только понежнее. Не добавляй кошкам когтей, они и так спину дерут. — Давай, пойдем, я намучу что-нибудь в желудок закинуть. — Мути. Сейчас приду. — Ты куда? — Пойду, скажу Даву, что страсть, как соскучился.       Энди ввалился в клуб. — Господи! — воскликнул охранник. — Что за чудище?! Да, ты еще и пьян! — Пьян, как сволочь, — в кривой улыбке расплылся парень. — Дав дома?       Его не интересовал ответ и, не дождавшись, Энди пошел вовнутрь. — Дав! — мальчишке казалось, что вместе с криком он выплевывает мозг. – Дав! Дав! Где ты?! Иди сюда!       Охранник попытался его остановить, но Энди не унимался. — Дав!       Парень стоял посреди танцпола, как раненный зверь посреди манежа. Хозяин „Вестерн Салуна“ не заставил себя ждать, появившись на балконе. — А-а-а, Дав! Как я рад тебя видеть! — Что ты орешь, как павиан во время гона?! Что случилось?! — Иди сюда, Дав! Я свободен, прекрасен, и я хочу трахаться! Я такой, как ты любишь! Молодой и потный… — Поднимайся! — косо ухмыльнулся Смит. — Давай на танцполе?! Слабо тебе?! Я трахался, где угодно, а вот на танцполе ни разу! Даже на большом каменном мосту, а на танцполе – нет! — Не дури! Вот-вот народ попрет! — К черту, народ, когда мне хочется!       Дав понял, что Энди не переубедить. Он сбежал по лестнице. — Не уверен, что мне захочется заняться с тобой этим прямо здесь. Давай, пойдем наверх. — Дав, — парень едва мог сконцентрироваться на его лице. — У меня раны, и мне будет больно. Ты ведь любишь, когда мне больно? А? Все, как ты хочешь. — Давай, Энди, пойдем наверх. Сейчас поднимемся, там и поговорим. — Тогда в черной спальне. Грешен, люблю черные простыни!       Смит старался забрать у парня бутылку, но он не отдавал. — Не трогай, Дав. Я праздную свою смерть… — Если не прекратишь, то и допраздновать не успеешь. Черные простыни, так черные. Давай, пошли.       Смиту удалось дотащить Энди до спальни. Парень повалился на кровать и прохрипел из последних сил: — Ты давай, начинай, а я посплю пять минут. Устал, как последняя бездомная соба…       Энди чувствовал, как проваливается в сон. Где-то над головой хлопал винт вертолетного пропеллера, и воронка с силой засасывала вглубь. Дав с трудом стянул с него джинсы, вытащим из-под спины одеяло и заботливо накрыл. Он стоял над ним какое-то время, просто разглядывая. И что, черт возьми, в нем такого, что… Полный клуб первоклассного мяса. Ешь — не хочу, а нужен этот с его дерзостью и хамством. В принципе, и тело не так уж безупречно. Сколько мальчишек гораздо красивее, но нет же. Этот, и точка. На черных простынях. И что б ни ворсинки одежды. Что б целиком на показ. Такой, как есть. Не пойдет он сегодня выступать. Пусть спит. Без него не помрут. А с платформ не спущу, что б знал, кто тут хозяин. Шест подождет. Заслужить надо. Прощение заработать, а там я ему хоть из серебра шест поставлю. Хочу его в клетке. Очень возбуждает. Кстати, мысль. Надо подумать на досуге. А ты, Маккена, зря меня не послушал. Говорил же, не нужен он тебе. Как в воду смотрел. Вышвырнул его, значит? Ну, что ж, я не обломаюсь после тебя. Я-то цену ему давно знаю. Недешево он стоит, а ты не понял. Проституткой побрезговал? Срубил с него денег, а после отходную дал? Мне только на руку. Он ведь сюда приполз, а я теперь заставлю его быть благодарным. Будет упираться. Он один такой. Скрипит зубами и терпит, а это дорогого стоит. — Спи, — прошептал Дав. — Утром будем трахаться.       Роя разбудил прилив внезапного жара. Казалось, что температура поднимается ежесекундно. Было трудно дышать и очень хотелось пить. Приступ тошноты заставил Маккену броситься в гостиную. Он не помнил, как бежал по лестнице, не помнил, как падал, теряя сознание. Это было похоже на смерть и, похоже, душа его неслась по коридору из повернутых и сдвинутых колец. Что-то чужеродное копошилось внутри, словно дотошно что-то искало. Вспышки кровавого света выдавливали лицо старика с седыми паклями волос, перехваченными выцветшей синей повязкой. Спокойное и сосредоточенное. Он потрясал погремушкой, и сквозь Роя лился шум песка. Маккена решил, что умер, когда услышал: — Почему, Рой?       Он пытался собрать мысли, но они неслись рассыпавшимися словами по тому же коридору. — Отпусти меня. Это был и не был голос Энди. И в этот момент Рой увидел его, словно кто-то проецировал изображение на дрожащую гладь воды. Оно было мутным и искаженным, не похожим на него. Мгновение, и Маккена почувствовал каждую свою клетку. Все, из чего состоял. — Не могу. Нет.       Больше Рой ничего не помнил. Он очнулся, обнаружив себя лежащим на полу гостиной, обессилевшим, взмокшим и совершенно одиноким. По опустевшему сознанию носился тающий голос парня: „Отпусти меня“. И в ответ десяток… сотня… тысяча раз: „Не могу. Нет“. Не могу. Нет.       Не могу. Нет             Не могу…                   Нет… (1)  Да, мой друг. Каждый день и каждую ночь. (исп)