Мир, который без меня. (Альтернативный гей-роман).Книга 3.

3.8 OR I’M GET AWAY. (Или я уйду)       «Ну, а как ты хотел? — подумал Рой, видя, что Джим начал уставать. — Быть мной непросто. Мне самому быть собой нелегко, но я практиковался почти пятьдесят лет, а ты хотел сделать все лишь за пару лет и один час? Ты хорош и убедителен, но ты — не я и, знаешь, почему? Потому что у тебя чужая жизнь, а у меня своя». — О чем ты думаешь? — Энди спугнул мысли Маккены. — У тебя такое странное лицо. — Насколько он не похож на меня.       Парень улыбнулся. — Чего ты боишься, Рой?       А вот это запретный прием. Это — когда бьют ниже пояса. Сказать, чего я боюсь? Нет, Энди. Тебе не следует знать. — Себя.       Ведущий поглядывал на часы. Он завалил все пределы. Разогнался с горы и теперь не мог остановиться. Есть что-то в Сноу, что придает уверенности всем. Желание рисковать? Наверное. Какой-то блуждающий адреналин, который заставляет прыгать с парашютом с завязанными глазами? Жажда информационной крови голодного вампира? Право вожака, единолично решающего, как быть стае? Джим держится прекрасно. Слишком уверен, слишком элегантен, слишком недосягаем. Рой почувствовал гон. Редкое чувство, когда вибрирует каждая клетка, влипающая в закон права единоличного обладания. Такое забытое им чувство, которое заставляет испытанного короля биться с самонадеянным юнцом, нагло заявившем о праве наследования… Маккена взглянул на Энди. К счастью, это случалось с ним нечасто, когда он вдруг, словно всплывал откуда-то и смотрел на парня другими глазами. Такое тонкое болезненное состояние, когда одновременно и наяву существуешь в двух мирах. Они накладывались друг на друга, и Рой проваливался в пятое измерение, когда прошлое и настоящее соединялись в этом измерении и существовали одновременно. Время этого существования искажалось, и события замедленной съемкой проецировались на многоуровневый экран. Энди черно-бело улыбается в прошлом, поворачивает голову и становится объемно-многоцветным в настоящем, существующим здесь и сейчас. Рой успевает думать, но понимает, что думает мыслями музы. Ее голос звучит в голове, как его собственный, и почти женская нежность пронизывает кровь. Энди замедленно закрывает и открывает глаза, и Маккена чувствует, как он уходит в обесцвеченное прошлое. Проходит всего лишь несколько мгновений, всего лишь два всплеска ресниц, но Рой успевает прожить себя внутри и снаружи, ощутить каждое некогда испытанное чувство. Он никогда не скажет Энди, как не скажет никому, что читает его имя, как мантру, молясь восхождению своего ангела. Рой не может признаться даже себе, что существует до тех пор, пока существует его бог…       Мгновения между двумя падениями век, и Маккена вновь смотрит на Сноу. Теперь он видит все по-другому. Видит, как звучит Джим, видит, как пахнет. Это точно гон, потому что Рой ощущает легкое прикосновение его флюидов. Время не имеет значение, расстояние тоже, потому что вибрации ощущаются даже с закрытыми глазами. Запах ревности, как и запах секса, заставляет волноваться. Это запах опасности, и Рой чувствует его. Многокомпонентный, сложный, властный. Он не имеет границ, для него нет препятствий. Он слишком эластичный, скользкий, чтобы не просочиться сквозь оболочки клеток, заполнив собой все йоты свободного пространства… — Ну, вот, — продолжал ведущий, — материал отснят, работа съемочной группы закончена, но сериал только начинает набирать обороты, причем, столь стремительно, что неизвестно, когда он достигнет предела. Вы могли предвидеть столь шокирующий успех? — «Я знал, что консерваторы, представители крайне правого крыла и определённых религий сочтут его очень спорным. Я знал, что он заденет таких людей за живое, и они будут каким-то образом реагировать. Скажем прямо, о гомосексуальности долгое время в этой стране было неверное представление, в религиозном и политическом смысле, ну, вы понимаете, о чем я? Это относится и к ранее заданному вами вопросу о том, что у меня общего с Реем. Думаю, мы с ним оба видим лицемерие церкви и государства, его соединение в угоду чьим-то политическим целям. Это совсем не соответствует духу этой страны. Я понятия не имел, чем станет этот сериал — останется ли он в эфире, будут ли заказаны следующие серии. Я не знал, появятся ли какие-нибудь критические отзывы на него, достаточно благосклонные, чтобы подтвердить его значение. Думаю, многие из нас считали, что время подходящее, и люди готовы к этому». — То есть, вы все же рассчитывали на популярность? — На меня, как и на остальных актёров, по большей части неизвестных публике, ажиотаж вокруг нью-йоркской премьеры свалился, как снег на голову. «Это было ошеломляюще!» Рекламный плакат на Таймс-Сквер потряс меня больше всего. «Когда я увидел этот плакат, это было такое — Господи Иисусе! Они действительно так верят в эту затею, что угрохали столько денег на раскрутку». — Я слышал определенные мнения о том, что сериал не похож на реальную жизнь, что в нем все утрировано… — Каждый человек обладает правом на мнение. Что касается меня, то «мне повезло принимать участие в том, что люди смотрят и могут любить или ненавидеть. Мне не хотелось бы быть в сериале, которому гарантирован успех по умолчанию». Для меня эта роль была важна, потому что это серьезная работа, и я хотел с ней справиться. Мне пришлось бороться с собой с самой первой минуты, как только я услышал о пробах… — Еще бы! — почти воскликнул Рой. — В каком отчаянии надо быть, чтобы взяться за это? — Ты почти разговариваешь сам с собой, — шепнул Энди. — Он и сейчас борется, потому что понимает: он — не я. Не удивлюсь, узнав, что переспав с тобой, он решил, что приблизился… — Боже упаси, Рой, — умиленно улыбнулся парень. — Я его предупредил… — О чем? — О том, что это — смертельный аттракцион… — Что, спать со мной? — Приближаться к тебе. Он лишь обошел тебя по периметру, но даже не коснулся колючей проволоки, которой все обмотано. Там ведь высокое напряжение, — Энди незаметно прижался к Маккене коленом, — и только я знаю, где оно отключается…       Рой развернулся к парню. От молний в его глазах остались жалкие искры затухающего фейерверка. Так и есть. Энди точно знал, где оно отключается. — И какими же были пробы? — «Когда происходили пробы, я уже решил покинуть Лос-Анджелес. Я еще не решил точно, куда отправлюсь, но это был бы или Чикаго, или Нью-Йорк. Я не мог выбрать, потому что на моём счету было пять долларов. Телега определённо стояла впереди лошади. Роль меня не смущала. Меня смущали пробы. Я был слегка травмирован тем, что в 99% случаев получал отказ. Меня однажды взяли на роль. Фильм был классный, но я всё равно пытался набраться сил, чтобы пережить жестокость остальных 99%. Я уже не верил, что снова получу роль перед камерой. Короче, я поклялся, что это мои последние пробы в Лос-Анджелесе. И понятно, что прошли они удачно…». Не знаю, чего бы я достиг, если бы роль Конти исполнял кто-нибудь другой, а не Коллин Фрей. Нам пришлось одинаково тяжело, и это заставило нас вместе расти и вместе развиваться. Я понимал, что он чувствует и верил, что и он понимает и чувствует меня. — Интересно, а с другими мужчинами-актерами вы испытывали стеснение во время интимных сцен? — «Обнажаться физически или эмоционально перед другими актёрами и съёмочной группой часто бывает неловко. Но это крайне важно, если ты хочешь рассказать правду. С некоторыми мне легче давалась эта смелость, с некоторыми нет». — Каков будет ваш совет актёрам, которым впервые придётся играть сцену однополой любви? — «Сложный вопрос, я же не эксперт! Всё, что я могу сказать: если вам повезло играть достаточно развитый персонаж, в котором вы можете раскопать его или её личность, что не всегда случается, решите для себя, что делает и как ведёт себя персонаж до и после секса. Это главное. А потом будьте собой. Целуйтесь хорошо и страстно, если это необходимо, и двигайтесь по-настоящему!»       Зал разразился смехом, что позволило Джиму, как говорится, перезарядить обойму. — Вы когда-нибудь думали, что попадете на обложку журнала Vanity Fair (1)? — «И моя голова на коленях у Карсона Крессли? Нет, я никогда и не мечтал об этом»! — Должно быть, вы теперь завалены предложениями сниматься… — «Не знаю, стал бы я употреблять слово "завален"… но да, дела идут неплохо». — Хорошо. Тогда вполне закономерный и вытекающий вопрос? Чем вы заняты, когда не работаете? — «Пытаюсь найти работу», - Джим улыбнулся так, словно облизнул сам себя. — Думаю, после Рея вам под силу любая роль. А есть ли такие, на которые вы ни за что бы не согласились?       Сноу вновь улыбнулся. Хитро, почти так же, как Шон. «О, нет! — в душе взмолился Рой. — Только этого не хватает! Давай, еще превратись в Стива, манипулятор хренов!» — «Не думаю, что смог бы сыграть Марию Магдалену, у меня не получилось бы… Белоснежку». — Да, уж! У Рея несколько подмочена репутация. И все же, вы разделяете сексуальные увлечения Рея? — «Не намеренно. По долгу службы. Entender» (2) — Думаете, Рей когда-нибудь сможет остепениться? — Не думаю, хотя «возможно. Может, против воли. Да, он смог бы, хотя, хочу сказать, что сделать предложение Конти совсем не в его стиле».       Рой повернулся к Энди. Казалось, его переполняет гнев. Да, так оно и было. Нет, ну ладно, этот сопляк влез ненадолго в шкуру, совсем не по размеру, но костюмчик сидит скверно, потому что с чужого плеча! Ты хоть в зеркало на себя взгляни, суррогат Роя! Ты чего-то дальше своего носа понимаешь?! Штаны придерживай, когда такие прыжки делаешь…       Мысли Роя ударились о взгляд Энди. Он смотрел снисходительно-умиленно, и Маккена затормозил, а парень вдруг чуть пожал плечами… Так оно и есть, Рой. — Как вы относитесь к своей популярности и к славе в целом? — «Shit happens (3). Не знаю, быть знаменитым это… Я не знаю. Иногда это — как заноза в заднице, а бывает, что нет. Нормально все».       Вот именно, что оно случается. Вот уже час, как случается. Полное и в избытке. И оно продолжит случаться, пока кто-то не разъяснит, что уже самое время выпасть из роли в реальность. — Что-нибудь еще хотите сказать перед тем, как мы удалимся на перерыв? — «Не переключайтесь!»       «Shit happens, — подумал Энди, когда его вызвали к Смиту. — Вот уж пунктуальная сволочь». Парень нехотя открыл дверь в кабинет. Дав был не один. «Нет. Двоих я точно не потяну», — успел подумать Энди, взглянув на арт-директора, спокойно потягивающего из стакана виски. — Ну, привет, — с интонациями, выпадающими из всех классификаций мальчишки, произнес господин Браун. — Вроде бы, виделись, — без особого энтузиазма буркнул парень. — Он всегда такой угрюмый? — спросил Чарльз, разворачиваясь на крутящемся кресле к Смиту. — Дурной характер. Строптивится все время. — Злость иногда бывает полезной. Особенно в нашем деле. — Я, конечно, все понимаю, — не выдержал Энди, — вы можете обсуждать свои дела, сколько вам всем влезет, но причем тут я? Я устал, хочу жрать и спать. Я только что оттоптался в клетке четыре часа без остановки, так что, Дав, если у тебя есть на меня планы, давай ускорься, пока я еще жив. — У меня есть на тебя планы, — скоро ответил Браун, особо выделяя слово «меня». — Я сегодня не работаю. — Я тоже, — обрезал Чарльз. — Энди, — Смит начал так, словно собирался слизывать сметану из миски. — Чарли несколько дней наблюдал за тобой. Он говорит, что ты талантлив, и ругает меня за то, что я держу тебя на платформах. Я… — Это наши с тобой разборки, не так ли? — Энди старался всем видом показать, что не заинтересован в разговоре. — Я хотел попробовать тебя в бо′льшем. Платформы — не твой уровень. — Эти вопросы решает Дав, но, видимо, я недостаточно хорошо трахаюсь, раз уже почти месяц торчу там. Что-нибудь еще? — Дав говорил, что мистер Ким поработал над тобой. Вижу. Он — чудесный танцор, но классик, а в тебе есть еще что-то, что точно не от него, но, насколько я понял, тебя это не интересует. Хочешь зарыть себя в землю — это будет твой выбор. Не проблема, хотя я думал предложить тебе большее. — Сколько раз я должен трахаться еще и с вами? — Возможно, ты не поверишь, но меня мало возбуждает член и дыра в заднице, зато меня возбуждает тело, независимо от причиндалов, которое прекрасно двигается в танце. Сегодня разговор, как я вижу, не идет. Поговорим позже.       Чарльз поднялся и вышел. — Видно, дерзость родилась вперед тебя, — отметил Дав, отхлебывая из стакана алкоголь. — Видно, жизнь научила, а, к тому же, тебя ведь прет от этого. — Чарли говорит, у тебя потрясающая пластика, — опускаясь на колени, сладко признался Смит. — Ругал, что я держу тебя в клетке, а что по мне, я бы не выпускал тебя оттуда всю жизнь. — Твоя клетка гораздо прочнее металлической, — вдохнул Энди, запрокидывая голову, чтобы не видеть лицо Дава, — так что можешь быть спокоен. Мне лететь некуда.       Мальчишка думал о полетах, о западном ветре, о Каплях Дождя. Он даже не замечал, как заезженно-механически производил акробатические пассы, которые так ждал от него Смит. Мысли получались неравномерные. Они выдавливались жидкими сгустками, потом твердели, высыпаясь гравием, а после вновь преображались. Странное ощущение, не смешиваясь с кровяным потоком, плавало из угла в угол сознания по своим геометрическим законам. В висках пульсировало, и парень отчетливо понимал, что это время. Такт движений тела и такт времени вошли в противофазу, и Энди вдруг остановился. Он не замечал нелепость позы, в которой замер. Дав тоже не двигался пару мгновений, словно терпеливо ждал продолжения. Энди опомнился, когда понял, что Смит делает неуклюжие попытки вывернуться из-под него. Он взглянул свысока на партнера и почти рассмеялся. Дав напоминал раскормленного бультерьера, который старается изогнуться, чтобы понюхать под хвостом, одновременно пытаясь понять, что там не так. Там «не так» был Энди, потому что … он просто не двигался. — Продолжать? — скосив набок усмешку, лениво спросил мальчишка. — Ну, по меньшей мере, если не продолжать, то хотя бы кончать, — умоляюще промямлил Смит далеко не из самого лучшего жизненного положения. — И что, я действительно так хорош в этом ремесле? — Если бы был умнее, мог бы править миром. — Ты действительно так считаешь? — Энди нравилось издеваться над Давом.       Конечно, находиться в такой, несколько неестественной позе, застряв между «оу-е-е-е» и «fuck you» (4), было для Дава, как бы немного совсем неудобно, и он не мог определить, чего в данный момент хочет больше. — Править миром, говоришь? — задумчиво произнес парень, несколько отстранившись и, словно позабыв, чем только что занимался. — Энди, пожалуйста, — взмолился Смит.       Мальчишка резко вдвинулся в прежнее положение и вновь замер. — Я думаю над этим, — до предела мечтательно произнес он. — Черт! Не мог бы ты подумать над этим в другой раз?! — Мир крутится вокруг оси вращения. Сейчас он насажен на мою, значит, я и буду думать, как, куда и когда ему вращаться… — Думай, только… — Как же так, Дав? — Энди вновь отстранился. — Тебе нравится вертеться на шесте и, прикинь, мне тоже. Только разница, знаешь в чем? Я тебе позволяю, а ты мне нет. По-моему, есть в этом что-то не то. Давай по-честному. Сегодня я даю тебе бонус, и ты знаешь, я могу сделать его очень хорошим, а с завтрашнего дня ты выпускаешь меня на сцену. Ты же сам говоришь, все надо заслужить, так что давай, Дав, вперед. — Хорошо. Обсудим завтра… — Ну, тогда я пошел. — Нет. — Нет? Ну, ты уж определись как-то, а то мы с тобой тут чем-то очень странным занимаемся, не находишь? Даже не знаю, к какой категории жизненно-сексуального расстройства это можно отнести… — Черт с тобой, гаденыш! — Со мной, Дав, со мной. И не только он. Тут с ним еще нехилая компашка собирается.       Время смеялось. Оно сбилось с темпа и шарахалось из крайности в крайность, то выстреливая пучками, то превращаясь в прилипшую к волосам жвачку. Энди тоже смеялся. Внутри. В подсознании. Он, словно объезжал присмиревшего жеребца, то пуская его в галоп, то переводя на рысцу. Конь почти идеально брал препятствия, но наездник то и дело, натягивал удила. Смиту казалось, что он ползет по склону вверх. Он почти достигал финишной планки, уже мог разглядеть радужные краски упаковки, почти чувствовал запах взрывного пороха, и оставалось лишь вцепиться зубами в кольцо, дернуть, чтобы разноцветье фейерверка осыпалось дрожью оргазма, как Энди сдергивал его, заставляя вновь карабкаться по склону. — Не могу больше, — взмолился Дав, но парень лишь похлопал его по крупу, припал к самому уху и удивился. Очень естественно. — Как не можешь? Мы же только что начали. Еще и часа не прошло. Как же ты хочешь, чтобы я управлял миром, когда он уже задний ход дает, — засмеялся Энди, а после расхохотался в голос. — Не то! В задний ход дает!       Энди вышел из душа и тут же столкнулся с Давом. — Какого черта ты делаешь в моей комнате?! — возмутился парень. — Пришел поговорить с тобой. — Раз пришел, говори. — Я обдумал то, что ты сказал… — Да, ладно?! — Чарли прав, я зря не даю тебе… — Дав, ты даешь мне каждый день! — Энди! Тебе нравится издеваться надо мной?! — Ну, в этом ремесле мы сто′им друг друга. Разве, нет? — Я хочу, чтобы ты танцевал на шесте… — Чьем?! — Энди! Послушай меня… — Я только что слушал тебя битый час, неужели тебе мало? — Я очень хочу, чтобы ты танцевал на шесте. Я хочу попросить Чарли, посмотреть, как ты это делаешь. — Так в чем же дело? Попроси. — Хорошо. Завтра, как только он придет… — Тогда я тебя не задерживаю. Я смертельно устал. Проваливал бы ты. — Да-да. Завтра.       В дверях Смит обернулся. — Где ты научился этому? — Чему? — Ну-у-у… — Дав, я не узнаю тебя. Только что ты, растопырясь, стоял на коленях, а теперь стесняешься назвать это словами? Где твоя всемирная крутизна? — Где ты научился так трахаться? — Знаешь ли, люблю кофе. Варил его и наблюдал, как оно поднимается и опускается, вот и научился.       Энди грустно улыбнулся. Он вдруг вспомнил, как учил Стива варить кофе. «Смотри, какой он пластичный и податливый. Нужно быть очень ласковым, иначе не получится. Представь, что это прекрасное тело, но оно сонное, и тебе предстоит разогреть его, распалить, чтобы оно отдало все, на что способно. Видишь, я аккуратно встряхиваю турку. Не держи ее близко к огню, но и не сильно поднимай. Чувствуешь, пошел аромат? Теперь немного сахарных феромонов, чтобы усилить флюиды. Теперь вода. Ни в коим случае не холодная, но и не горячая. Неспеша, тонкой струйкой. Кофе не должен испугаться, он должен привыкнуть и нежиться в ней. А теперь продолжаем ласкать его. Чуть опускаем турочку… Видишь, пузырьки пошли. Успокой его теперь. Поднимай чуть выше. Не дай пенке выплеснуться раньше срока. Продли ему истому… Ты ведь учил меня сексу. Считай, я учу тебя тому же. Закон-то один. Эротично, правда? Стив, ты ведь объяснял, как вести ощущения партнера… Я на своей шкуре помню, как ты гонял меня вместе с моим оргазмом туда-сюда, пока я не терял сознание. Что я тебе тут объясняю? Делай то же с кофе, вот и вся премудрость…».       Кофе… Стив… Рой… Это теперь так далеко. Далеко навсегда. Это — как кинофильм, который смотрел когда-то и сопереживал героям, затаив дыхание и позабыв обо всем на свете. Рождественская сказка, тающая при свете дня, когда мир вновь становится голым и бесцветным, и ты понимаешь, что на елку кто-то ошибочно повесил не те игрушки, потому что те, что ты хотел, были лишь за стеклом витрины дорогого магазина. История про Золушку, только в ней другой конец. Она проснулась и поняла, что и бал, и платье, и принц ей только снились.       Энди лег. Ныли ноги, тянуло спину, и что-то судорожно нагревалось в голове. Надо завтра же поехать к Джен. Что-то надломилось, и ее теперь тоже не хватает. Она все чаще уходит в себя, превращаясь в улитку, и чтобы вытащить ее, выковырять остается только разбить домик. Западного ветра еще нет, но что-то выдувает из жизни крупицу за крупицей, превращает в шершавый корявый песчаник. И Тиу не хватает с атласными лентами ее мелодий. Энди вспоминал все чаще прикосновение этих звуков, когда, закрывая глаза, чувствовал, как они касаются нежностью его души. Парню навязчиво казалось, что кто-то неотступно следует по пятам, не отводя ни на секунду немигающего взгляда. Рой тоже болел в нем. Такое странное ощущение, словно при малейшем движении колеблется длинный тонкий волосок, грубо воткнутый в матричную клетку души.       Уснуть не удавалось. Усталость столь сильна, что мешает. Сжата кожа, сжаты кости, сжаты даже мысли. Выпить. Пока еще помогает, а что дальше — не важно. Джим Бим. Вкус Роя. Его терпкость и крепость. Глоток падает в пустоту желудка, и парень ощущает, как он, подобно спускающемуся в шахту лифту, проходит по пищеводу. Второй идет по проторенному пути, цепляя выступы усталости. Третий тянет мысли, разделяя на параллельные нити. Этого мало. Нужно еще. Рой потому и пьет, что этого мало. Энди пьет тоже потому, что мало. Спустя несколько мгновений становится проще… становится легче… становится безразличнее… Что там жизнь? Что потери в ней? Что победы? Какая разница! Жидкие углеводы воровато просачиваются в кровь, разжижают, успокаивают, разнося по всем уголкам организма "плевать на все" … "вынесет куда-нибудь, а не вынесет — по фигу" … "fuck you very much"…       Давно не был в степи. Завтра пойду поговорить с ней, и пусть весь мир ждет. Он так стар, что пара часов не сделает его древнее. А Капли Дождя зря волнуется. Духи молчат, и ветров не слышно. И, вообще, ничего не слышно, кроме ударов заевшего сердца. Странно, оно тоже старо, как этот мир. Его, словно кто-то забыл, и оно продолжает колебания, еще надеясь чего-то дождаться. Наивное сердце. Все еще пытается выполоскать окровавленные тряпки в реке времени…       Энди вздрогнул от… Он кожей чувствовал взгляд. Шершавый и сухой, как кошачий язык. — Дав? — Не спал всю ночь, — Смит так же сухо и шершаво улыбнулся. — Думал о тебе. — Рад, что тебе было, чем заняться. — Я до сих пор чувствую… — Рад, что тебе есть, чем заняться. — Энди… — Дав, сейчас не могу. Вечером обращайся. — Я не о том. Чарли просил тебя дождаться его. — Тогда пусть поторопится. Мне тоже есть, чем заняться. Вас тут кучи, а я один. — Думаю, твое будущее зависит от него… — Мое будущее зависит от меня! И мне кажется, ты постараешься, чтобы так оно и было. — Черт с тобой! — Я уже говорил, Дав. Со мной. Со мной.       Энди был не в настроении, но упорно пил кофе, хотя он и не лез уже. Господин Браун не заставил себя ждать и подсел за столик парня. — Доброе утро. — Утро добрым будет вечером, — буркнул мальчишка. — Ты мне нравишься. Есть в тебе стержень. И злость есть. Такие многого добиваются. Но это так, сентименты. Теперь о деле. Хочу вывести тебя на сцену. Дав говорит, ты отлично обращаешься с шестом…       Энди усмехнулся. С каким именно? — Я хочу посмотреть, что ты можешь и, если это приемлемо, подумаем, что с этим делать. Давай готовься и дай мне знать. — Я готов. — Отлично. Такой расклад мне нравится.       Энди делал что-то на шесте, танцевал на сцене, а Чарльз смотрел. Пристально, наклонив голову, словно высчитывал в голове сложную математическую формулу, и от этого парень чувствовал себя не в своей шкуре. Наверное, прошел час или что-то около того, но Браун так ничего и не сказал. В конце концов, Энди не выдержал. — Чарльз, либо скажи «да», либо я пошел! — Кто тебя учил? — вопросом ответил арт-директор. — Господин Ким, — недоуменно протянул Энди. — Кима я вижу, но есть еще кто-то. Весьма необычная техника. Давай посмотрим, что еще ты можешь. — В смысле?       И тут Браун оживился. Он вскочил на сцену и крикнул куда-то в зал: — Дай Фиону «Give it to me right»!       Как только послышались первые звуки композиции, Чарли изменился. Энди впервые видел, как в считанные мгновения человек перевоплощается в другую сущность. Это была именно сущность. С тяжелым глубоким взглядом, засыпанным потаенной страстью, властным до последнего аккорда, жаждущим до измождения. В нем чувствовались хриплые ноты порока, глубинного, мощного, бесконечного. Браун начал движение. Нет, не движение, не танец… Жизнь! Энди растерялся. Идеал Стива рушился. Его энергия не была столь необузданной, столь рвущейся, столь сметающей. Чарли не желал думать о партнере, не желал давать ему шанс. Он хотел, чтобы партнер думал о нем. Он заставлял его это делать, и Энди подчинился. Без остатка, без доли сомнения, без сожаления. Это был танец двух мужчин, замешанный на их первобытной сущности, животной страсти, где не было, потому что и не могло быть ни единой капли сомнения. Парень терялся, словно попадал под рушащийся с огромной высоты водопад, несущий груды камней. Чарли не позволял опомниться, не давал возможности вздохнуть, не отпускал ни на мгновение, крутил по сцене, словно это был невесомый шелковый шарф, и Энди тек. Он впервые ощутил, что значит быть внутри движения, словно не ты управляешь телом, а тело управляет тобой. Энергия Стива теперь казалась мальчишке беспредельно элегантной, энергия же Брауна необузданной. — Ну, и как я? — наконец, не выдержал парень. Он был уверен, он чувствовал, что двигался неплохо. — Никак, — совершенно серьезно и спокойно ответил Чарльз. — Если ты думаешь, что умеешь хоть что-то — забудь! Ты ни черта не умеешь!       Энди остолбенел. Он мог ожидать, чего угодно, но только не этого. Ему не сразу удалось найти слова, которые хоть как-то выдавились бы из него. — Э… ме… В смысле? — Тебе в каком? Прямом, косом, параллельном? — В любом. — Чего ты хочешь? — вдруг спросил Браун, но парень уже ушел вглубь его светло-серых глаз. Они были спокойны, и взгляд выдавал умеренное снисхождение.       Энди нужно пройти сквозь Чарли, чтобы попытаться вновь осознать себя. Стив задавал такой же вопрос, но тогда было по-другому. Все было по-другому. Чего он хочет сейчас? Вопрос оказался трудным. Он понял, что уже забыл, как это чего-то хотеть. Славы? Нет. Он слишком устал для этого. Власти над толпой? И от этого он устал. Тогда что? — Денег, — ответил парень. — Зачем? — Браун задавал короткие вопросы жестким тоном. — Купить у тебя знание. — Интересно. — Я хочу танцевать, а не заставлять себя танцевать. Научи меня. — Уверен? — Как никогда. — Я дам тебе знать, но учти… — Я готов.       Степь. Ни дуновения, словно все ветры исчерпали себя, и у них нет сил шевелиться. Тишина. Плотная, тяжелая, словно кроме нее — ничего. Энди опустился на колени и замер. Нельзя нарушать вековой закон безмолвия. Можно только думать. — Грея… Грея…       Степь молчит. Она должна узнать голос. Должна ощупать душу, что бы войти в нее и прошептать ответ. — Спраши-и-и-и-и-вай. — Что ждет меня, Грея?       Легкий, едва ощутимый ветерок коснулся лица, чуть качнул несколько волосков на голове. — То, что ты себе позволишььььььььььь… — Я не понимаю, — молча взмолился Энди, и брови сошлись в трагическую линию. — Закрой глаза-а-а-а и открой сердце. Оно не ошибается. Смотри-и-и-и им…       Энди провел рукой по еще прохладному песку. Мудрые песчинки. Каждая несет ответ. — Ты зна-а-а-ешь, что делать, просто боишь-ь-ь-ся… Иди-и-и-и…       Волна свежего ветерка… одна единственная пролилась по прерии, и все вновь замерло. — Спасибо, Грея. — Моя мудрость с тобой-й-й-й… Просто возьми-и-и-и…       Парень поехал к Дженни. Сердце тянуло его, просило. — Энди! — обрадовалась Эдда. — Не ждала тебя… — Не ждала так или не ждала так рано? — Я… — И я соскучился. Чертов Дав пожирает все мое время. Тварь ненасытная! — Ты же обещал, что будешь себя беречь… — А я и берегу. Разве час скачек не стоит века славы? — Славы? Ты о чем, Энди? — Посмотри на меня. Что ты видишь? — Ну, — в глазах Джен весело подпрыгнули оранжевые белки. — Правильно! Я чувственно прекрасен, до одури удачлив и чертовски талантлив!       Миссис Эдда улыбнулась. — И до бесконечности самоуверен. Что случилось? — Случилось то, что я решил преклонить мир. — Что-о-о? Энди? — Я решил стать этим, как его? Юлием. Ты же сама мне рассказывала, не помнишь, что ли? Упорство, и мир — твой. — Ну, да. Понятно. Ты не просто… — Я чувствую, что я не просто Гай, не просто этот Юлий, я еще и вполне Цезарь! Боишься? — Ну, в общем, к тому все и идет. — Помнишь, я говорил тебе о Брауне? Он предложил меня, — Энди сделал хитрую, чуть более длительную, чем просто хитрую паузу, — учить. — Учить? Чему?! — Как преклонять этот чертов мир! Я буду учиться танцевать! Ты не представляешь, — парня захлестывали эмоции, и он стал похож на вьющийся язычок пламени, — я такого не видел никогда! Я по сравнению с ним инвалид на протезах! Он так это делает! Я не знаю, как он это делает! Я не могу… Это надо видеть! Это нереально! Он меня смел и разобрал на запчасти, а потом собрал, но только… совершенно по-другому. Я хочу его! Я сдохну, если не возьму от него все! Понимаешь?! С ума можно сойти, как он это делает! — А… — Буду покрывать все, что даже шевелиться не может, но ему буду платить!       Тень от крыла тоски промелькнула во взгляде Дженнифер. — Энди… — Дженни, я его хочу. — Господи, наверное, это не кончится никогда. Я надеялась, что ты… — Обязательно, Дженни. Когда-нибудь.       Энди вновь превратился в мальчишку на шарнирах. Ему удавалось не двигаться лишь доли секунды. — Идем, мне чего-то надо, — он улыбался, увлекая Дженнифер в круговорот баловства. — Надо-надо! Очень-очень! — Перестань! — отмахивалась Эдда. — Что ты делаешь?! В доме полно прислуги… — Не согласен на обмен. А, к тому же, разве они не знают, что ты озорница, а? — Перестань, Энди! Ну, не здесь же?! — Здесь же! Здесь же! А после там же! Там же! А затем еще где-нибудь же!       Руки парня. Теплые и нежные. Игривые и нетерпеливые. Властные и… Она всегда верила им. Надежные и понимающие. Они бывали разными, но никогда… никогда не позволяли ей противостоять, сопротивляться, сомневаться. — Ты сказочно мягкая, — шептал он, позволяя ей бесконечно падать в сумасшедший молочный туман. — А ты сумасшедший… — Да-а-а, потому что ты сказочно мягкая…       Энди рассматривал Дженни, приподнявшись на локте и, едва касаясь, обводил пальцами контуры то одной, то другой ключицы. — Почему ты так смотришь? — спросила Эдда и даже попыталась чуть смутиться. — Потому что ты красивая. Очень. — Врешь ведь… — А смысл? Я от этого богаче не становлюсь… — Я хочу поговорить с тобой. — А разве до этого ты что-то другое делала. — Энди, я серьезно, — чуть обиженно возразила Дженнифер, резко села, обхватив колени.       Парень тоже поднялся и хотел поцеловать ее в губы, но Джен отвернулась. — Сколько он берет? — Кто и что берет? — не понял парень. — Этот твой Браун. — Этот мой Браун берет столько, сколько это сто′ит… — А сколько это сто′ит? — Не больше тех денег, что он берет, — Энди не хотелось продолжать разговор. — А что тебя это так волнует? — Я не хочу, чтобы ты занимался… — Эдда запнулась. — Ну, говори. Чем ты не хочешь, чтобы я занимался? — Э… — Проституцией, так ведь? — Да. — Отлично. А чем я, по-твоему, должен заниматься, чтобы выпутаться из этого дерьма? Мне деньги нужны. Странно, да? Это ведь так не похоже на меня? — Я дам тебе… — Чу′дно, — Энди понял, что раздражается. — Ты мне дашь. На основании? — Просто, потому что… — Ну, смелее. Потому что я трахаюсь с тобой, так? — Энди! — Джен, — он хотел развернуть ее к себе, но Эдда еще сильнее отвернулась. — Джен, когда между людьми сексуально-денежные отношения, это всегда проституция. Я с тобой не трахаюсь, я занимаюсь с тобой любовью. Это разные вещи. Зачем ты хочешь все испортить? — Я не могу думать о том, что тебе приходится… — Это всего лишь работа. Она приносит доход, ничего больше. Мне нужны деньги, чтобы, наконец, перестать этим заниматься. Не думаешь же ты, что я мечтаю всю жизнь танцевать в этом поганом клубе? Чарли берет недешево, но, поверь, оно того сто′ит. Ради меня самого сто′ит. — Почему ты всегда решаешь сам? — Дженни, душа моя! Всю жизнь кто-то решал за меня! Рой решил дважды! Капли Дождя решает до сих пор! Даже Дав, и тот, решает! Да, и ты тоже решала, разве нет? Я — взрослый мальчик уже, и в состоянии думать, что и как мне делать сам! Прими это! — Не могу. — Тогда не принимай, но это ничего не изменит.       Он повзрослел и изменился с тех пор, как вернулся. Дженнифер давно это поняла. В нем что-то сломалось, и это душит его. Он улыбается только тогда, когда видит, что на него смотрят, а после вновь уходит в себя. Мгновенно. Миссис Эдда много раз спрашивала, что произошло, а он всегда неизменно отвечал, что так лучше для всех. Он ни разу не посетовал, ни разу не пожаловался, но она-то видит, чувствует. То, что он делает — для того, чтобы скрыть в себе самого себя. Сломленного, слабого, неуверенного. Он вздрагивает ночами, мучаясь кошмарами, лепечет какой-то бред, но все чаще и чаще зовет Маккену. Проснувшись утром, оправдывается, упирается, защищается, но внутренний Рой в следующую ночь вновь крошит и мучает его. Еще он беспрестанно твердит в сонном бреду о каких-то кольцах и умоляет кого-то то рвать, то не рвать их, а после вновь зовет Маккену и просит просто позволить любить. Дженни боится, когда он остается на ночь, потому что видит его настоящего, и это кажется чудовищным. Он вновь просыпается, улыбается, шутит, но сквозь его глаза на нее тяжело смотрит тот самый скрытый Рой.       Время шло, с аппетитом жадно сглатывая неразжеванные дни. Жизнь Энди превратилась в рывки. Ему приходилось искать в себе силы, чтобы переваливаться через комья времени. Он успевал… он должен был успевать снова и снова собирать себя в кучи для нового рывка. Утро наступало после ведра ледяной воды, потому что по-другому наступать не могло. Завтрак вдавливался с трудом и запечатывался двойным кофе уже без молока, зато с переизбытком сахара. Дальше случался полуторачасовой спортзал, за которым по горячим следам следовал Чарльз Браун. — Ну, как теперь? — спрашивал Энди, пытаясь свести дыхание хоть к каким-то размеренным колебаниям. — Хреново! — злобно бросал Браун. — Ты похож на свинью в витрине с хрустальными стаканами! Твоя грациозность напоминает падающий из окна рояль! — Да, что ты, в конце концов, от меня хочешь?! — Я?! Прости, мой мальчик, это ты от меня хочешь! Я лишь пытаюсь выправить твою бездарность! Я пытаюсь научить тебя чему-то! — Я и так умею уже больше, чем нужно! — Ни черта ты не умеешь! — срываясь на крик, перебивал Чарли. — Ни кусочка этого черта не умеешь!       Энди стискивал зубы, сжимал кулаки и начинал сначала, а Браун поджимал губы, чтобы скрыть улыбку. Талантлив. До мозга костей талантлив. Пластичен. До скольжения шелковых нитей пластичен. Уперт. До упругости гранита уперт. Чарльз молчит, злит Энди, потому что только так, голой кожей сквозь летящие камни крепнет мастерство. И сцена, и шест слишком примитивны, и нужен ветер и льющийся свет, чтобы показать, как сияют бесконечные грани его таланта. — Плохо, — рычит Браун. — Давай сначала. Ты зря платишь мне такие деньги, раз ничего не хочешь покупать. — Иди к черту! — нападает парень. — Без тебя знаю, что плохо!       И он знает, потому что вновь возвращается и вновь начинает сначала. И так четыре часа. И так каждый день.       Бесконечные клиенты, лица которых Энди уже не запоминает. Бесконечная датура, вкус которой уже становится вкусом слюны. Бесконечная усталость. А еще… Дженни, Капли Дождя, перья, крылья… И опять бесконечная усталость. Толпа, сцена, музыка шест… и на последнем издыхании Дав, простыни… И бесконечная… бесконечная… бесконечная усталость.       Рой кажется далеким. Он затаился в глубине и просто там есть. Какой-то затвердевший комок, внутри которого соленая разъедающая боль. Она будет всегда, потому что сквозь нее — кровеносный поток… — Так нельзя, — ворчит Капли Дождя. — Ты слабеешь с каждым днем. — Где твой этот, как его там? Глядишь, он припоздает, и я сдохну раньше. — Он разорвет тебя. — Да, и хрен с ним. Ты, главное, не собирай. Пусть обожрется вдоволь. Не лишай старикашку праздника. — Что ж. Только ты теперь не один, а там… — А вот и не угадал! Не видать ему Роя, как волос на своей башке! Добудет мою жизнь — не беда, но Роя я ему не отдам! Давай, доставай волшебные травки! Ветер — так ветер! Ломать крылья — так с разлету!       Джек раскуривал сборы, и парень летал. Он был счастлив, потому что все оставалось внизу, а он уходил свободный и легкий. Он видел, как ветер ласкает пестрые перья, чувствовал, как вспухают вены с бурлящей кровью, слышал, как тело разрывает воздушные потоки. Он летал, и эти мгновения принадлежали лишь ему. Полноводно, до самых краев. Он вытягивал шею, ощущая, как из мельчайших бестелесных крупинок собирается крик. Высокий. Горделивый. Свободный. Капли Дождя отвечал ему, и Энди знал, понимал этот язык. (1) Ярмарка тщеславия (англ). (2) Понимаете? (исп). (3) Дерьмо случается (англ). (4) Вежливо можно перевести, как «отстань» (англ).