Мир, который без меня. (Альтернативный гей-роман).Книга 3.

3.10. DEMONS & ANGELS. (Демоны и ангелы)       Энди нервничал. Стив тоже был весьма озадачен. Второе отделение конференции уже началось, а Роя до сих пор не было Принцип Маккены «по фиг на весь мир» работал безотказно. Он еще ни разу не дал сбоя, перейдя в категорию «неизменная от постоянной». Это уже стало похоже на аксиому, поверх которой поставлен риторический вопрос. Доказательств не было и не могло быть, а ответ не требовался априори. Рой хранил верность себе, что уже давно и стало принципом. Стив поглядывал на Энди, а Энди на Джима. Каждый думал о своем, и это «свое», в итоге, сводилось к Рою. — Кажется, мы кого-то потеряли, — возвестил ведущий, видимо понимая, что ждать уже нет смысла. — По всей видимости, у нас похитили Роя Маккену. Кто-нибудь знает, куда он подевался?       Вопрос повис в воздухе и распух, готовый взорваться фейерверком предположений. Джим как-то остро ощутил в себе недавнее присутствие Роя, а Энди внутренне усмехнулся, точно зная, где именно это присутствие и присутствовало. — Энди, вы что-нибудь можете прояснить? Может быть, он предупредил вас? — ведущий со скрипом пытался ехать дальше. — Очевидно, что нет. В этом случае я бы знал, — пожал плечами парень. — Рой — свободный человек и, если он ничего не сказал по какой-то причине, значит, она была для него очень важна и, если он что-то делает, то лишь потому, что хочет, а не потому, что обязан это делать. Кроме того, насколько я понимаю, мы еще не заканчиваем? К тому же, на сцене есть огромное количество людей, которые, как говорится, вполне в теме. — Что ж. В таком случае, мне кажется, будет уместно спросить Джима, который какое-то время непосредственно был Роем Маккеной, что с точки зрения своего героя он думает. — Я никогда не был Роем Маккеной, — не задумываясь, ответил Сноу. — Я был лишь… знаете, как говорят в полицейских расследованиях? Я лишь был человеком, отдаленно напоминающим Роя Маккену, и я всего лишь Рей Макгрегори. — Интересный поворот, — не растерялся ведущий. — Несколько неожиданный, правда? — Основной принцип этих двоих состоит в сотрясании всех основ, и даже, когда они лажают, им это всегда сходит с рук. «К тому же, на человека, который так выглядит, трудно сердиться» (1).       По залу прошуршало одобрительное согласие. Ведущий остался доволен, но выйти из своего «репертуара» не смог. — В перерыве я немного ознакомился с вопросами от зрителей, оставшимися без ответа, и должен констатировать, что наше мероприятие вне плана превратилось в некий секс-брифинг с удлиненными вопросами. Большинство из них ориентировано именно на эту часть, как поведения героев, так непосредственно и съемок самих этих сцен, и это почему-то не является для меня неожиданностью. Я бы охарактеризовал сериал, как трагедию в шокирующем обнажении всех ее составных. Конечно, каждый из нас хоть немного слышал и знает, как снимаются фильмы, но, думаю, мало, кто знает, как снимаются в них столь откровенные эпизоды. Признаюсь, я тоже немного не компетентен в этой области. Итак… Вы согласны, если мы сейчас доедим господина Сноу, а после примемся обгладывать всех остальных? — Да-а-а-а! — посыпалось по залу, зацепило лица сидящих на сцене, потянув за собой улыбки. — Не буду ждать вопроса, — перебил Сноу. — Его можно предвидеть. Так что сразу отвечу. «Многие считают, что там один секс. Но это их упущение. Но это и часть сути героя, которого я сыграл. Он интерпретирует большинство происходящего через секс, ему до определенного момента не нужны были чувства. Он их боится. Возможно, с ним поступали так, чтобы отбить всякое стремление испытывать чувства. Я думаю, в более ранние годы он их выражал, но получил отпор. Так что после он спрятал эмоции в сексе, таком своеобразном безопасном мирке. Ночные клубы, бары, его дом… Такое самовыражение, конечно, исключительно сексуально. По большому счету, это так. Но это его способ выживания. Чтобы узнать его, в смысле Рея, придется иметь с этим дело. На самом деле, он сверх успешный, перепуганный, помешанный на контроле ублюдок». Я долго думал над причиной столь высокой популярности героя, думал над тем, почему столь огромное количество людей смотрят сериал, и я нашел ответ. В жизни многие люди – геи, просто они не знают об этом. Однако, я благодарен ему за то, что теперь понял. «Я бы хотел быть достаточно смелым, чтобы не делать того, чего не хочу». Это то, что я теперь знаю, и это то, что я пытался показать. Такая роль требовала смелости и наивности… — Наивности?! — удивленно воскликнул ведущий. — Именно. Основной причиной участия в проекте была моя наивность. Я не понимал, на что себя обрекаю, поэтому просто пошел на это. «Порой быть наивным — настоящее благословение, знаете. Быть неопытным в каком-то плане… это невероятно ценно» до определенного времени. «И если бы я знал больше о том, во что ввязываюсь с самого начала, я бы ни за что этого не сделал. Я бы убежал с криком, я бы скрылся, честное слово, я бы сбежал из страны или, как минимум, из штата и сменил бы имя»… — Весьма откровенное признание, особенно для Рея Макгрегори. — Для Рея Макгрегори – да. Для меня – нет.       В зале возникло странное ощущение размышления. Все усиленно переваривали сказанное Джимом, словно коллективные мысли вдавливали невидимый поршень, который становился уже вполне ощутимым. Ведущий молчал, наверное, вторую минуту, неопределенно поглаживая подбородок. И хотя Роя не было в зале, он все же и здесь умудрился вызвать свое знаменитое авангардное послевкусие. — Ну, в общем, да, — наконец, опомнился ведущий. — Не сомневаюсь, что смелость потребовалась всем. И актерам, и съемочной группе, и даже зрителям. Наверное, это непросто сказать себе: «Я буду это делать. У меня хватит смелости создать сценарий. У меня хватит смелости снять это. У меня хватит смелости это сыграть. И, наконец, у меня хватит смелости это смотреть». — Джим прав, — вступил в разговор Рон Галлилей. — Даже я, как режиссер, не представлял, во что ввязываюсь. Да, мы боялись все. Мы все перед этим где-то работали, но никогда до этого на телевидении нам не представлялась возможность так писать, снимать и играть. Мы никогда до этого не могли быть столь откровенными, как в этом сериале. Это пугало, но это был вызов. Только сейчас я могу рискнуть, говоря, что это оказалось своеобразным курсом реабилитации себя, как свободной личности. Думаю, что выражу всеобщее мнение, если скажу, что мы все изменились. Все наши персонажи очень неоднозначны. Они не подготовлены для классического представления в сериалах. Они такие, как есть, с хорошими поступками и ошибками, с особым мышлением и поведением. Мы не старались их адаптировать к тому, что обществу удобно смотреть. Мы просто говорили правду, и мы готовы к тому, что общество будет решать, принимать это или нет. Что касается сексуальных сцен, то и здесь мы отошли от стандарта. Я слышал много негативных отзывов о том, что мы сняли порнографию. Это не так. Порнографию отличает голая демонстрация действия. Она не предполагает художественную составляющую, не предполагает подачу чувств и переживаний и ни к чему не ведет. То неразвивающийся процесс. Мы старались снимать красивые сцены, не скрывая прекрасные тела актеров, это так. Мы показали столько, сколько могли себе позволить и не более того. Мы хотели заставить зрителя понять, что именно так привлекает друг в друге наших персонажей. Эти сцены — своеобразный гимн красоте мужского тела, но это лишь часть задуманного. Отношения, чудовищные последствия ошибки, трудности взаимодействия не совсем простых персонажей… Здесь огромное количество разнообразных аспектов их жизни. Конечно, особый акцент сделан на подачу философии этих отношений…       Философия отношений… Бернарда улыбнулась. Они все говорили об этом. Даже Ольга несколько раз во время их бесед называла это именно так. Это были тезисы обособленного сообщества людей, которые существовали, соизмеряясь со своими определенными принципами. Это было зрелое, сформировавшееся сообщество людей, которые четко знали, почему они вместе. Бернарде почему-то вспомнился один эпизод, который в то время поверг ее, мягко так говоря, в шок. Договорившись с Энди о встрече, она подъехала к студии чуть раньше назначенного времени. Ну, бывает, что случаются в жизни такие казусы. И все бы ничего, можно было бы немного подождать, но на улице было достаточно холодно. Бернарда уже собиралась позвонить в дверь, когда ее окликнула Ольга. — Не звоните, — улыбнулась женщина. — Я сейчас открою ключом и, доброе утро. — Доброе. Давайте, я возьму сумки, чтобы вам было удобнее.       Они провозились еще пару мгновений и наконец открыли дверь. — О, господи! — невольно воскликнула Лави′на, оглядывая страшный беспорядок в гостиной. - Что тут произошло?! — Происходит, — совершенно спокойно поправила Ольга, ничуть не смущенная подобной декорацией. — В смысле? — Должно быть, они еще не закончили, — заключила Ольга, нисколько не сомневаясь, что права. — Что не закончили? — не поняла Бернарда и тут же поняла, что поняла все верно, когда услышала характерный звук возни наверху в студии.       Вопрос перешел в раздел риторических, и Ольга молча улыбнулась. Она по-деловому спокойно оставила на полу сумки, сняла пальто и уверенно направилась за метлой и совком. Бернарда пыталась собраться с мыслями, но они ускользали, и ей удавалось лишь молча перебрасывать взгляд с предмета на предмет. В гостиной творился хаос, словно кто-то пытался изваять вселенную, но она не получилась и теперь лежала в руинах, как простая констатация самой попытки. Ольга не мешала думать, четко и быстро выполняя предварительную работу. Она подняла стулья, поправила скатерть, смела в совок осколки посуды и использованный… — Но как вы это все терпите? — совсем неуверенно спросила Лави′на.       Вопрос вырвался как-то сам по себе, и Бернарда покраснела. Ольга взглянула на содержимое совка и улыбнулась. — По крайней мере, теперь я могу быть уверена, что они предохраняются, — и она посмотрела на Бернарду очень ласково. — И что, это всегда так? — Когда это так, я могу не сомневаться, что они оба еще живы. Сейчас я заварю вам чай с мятой. Это расслабляет. Раз уж вы взялись за это дело, вам надо как-то так заставить себя к этому привыкнуть. Когда-то тысячу лет тому назад, когда я только появилась здесь, мне было очень трудно, и я бы, наверное, не выдержала, но… я не знаю, что должно было случиться, но я все еще здесь. Эти двое… Нет, эти трое… Они не такие, как все, и у них своя философия отношений… — Философия отношений? — Да. Вам лучше спросить об этом мальчика. — Вы так спокойно ко всему относитесь… так необычно. — Обычно, милая. Ты привыкнешь. — А откуда вы знаете, что они… ну, это… не закончили? — решилась спросить Бернарда. — Иначе бы Энди все убрал. Он очень щепетилен в этом вопросе и всегда краснеет, если не успевает. — А Рой? — А что Рой? Мне кажется, я умру скорее, чем увижу на его лице стеснение. Не знаю, испытывал ли он его хоть раз в жизни? Кстати, я должна предупредить вас. Вам не стоит удивляться ничему, что бы вы ни увидели. Этот дом… понимаете, он для двоих, а все остальное? Оно может присутствовать только в том случае, когда ничего не нарушает. Это тоже часть философии. Тот, кто пришел, принимает условия или не приходит, или не принимает и уходит. И не очень сердитесь на Роя. Он любит, когда его выдерживают, иначе теряет интерес моментально. — Спасибо. Я уже сталкивалась с этим… Рой есть Рой.       Ольга улыбнулась. Пожалуй, она, Бернарда, сможет. — Тем лучше. К тому же, вот и они, и я могу полагать, что все уже закончилось.       Рой есть Рой. Об этом говорят все. Похоже, это основная характеристика Маккены, что и делает его отдельной категорией. Именно эту фразу Бернарда и записала тогда в своем блокноте. Именно эта его черта и позволяет всем любить его, не "потому что", а "невзирая на" … Бернарда поняла после, что именно эта его харизма, эта его способность быть Роем и привлекала ее, засасывая все глубже. Вот и сейчас он не явился на второе отделение именно потому что продолжил быть Роем. Джим прав, «на человека, который так выглядит, трудно сердиться». Это тоже философия, потому что несет под собой глубокие причины. — Может сложиться впечатление, — пытала Энди Бернарда, — что ваши отношения построены исключительно на сексе. — Если бы это было так, у нас было бы что угодно, кроме отношений. Наши отношения скорее построены на восхищении, а секс дает возможность не утратить остроту этого восхищения. Мы оба — творческие люди. Мы можем испытывать разные эмоции от самых поверхностных до самых глубоких и продолжать существовать. Это позволяет выжить, чем бы оно не являлось. Есть одна единственная вещь, которая убивает в личности творчество. Это привычка. С нее начинается коррозия личности, и это касается любой области человеческой жизни. Может быть, кто-то и существует, и живет на привычке, но я точно уверен, он ничего не создает. Он просто производит ряд механических действий, не осознавая, что они бесполезны. Огонь, жажда, стремление, адреналин… Только это движет миром. Только это заставляет человека достигать чего-то. Мы с Роем вместе не месяц и не год, и я до сих пор хочу быть с ним еще тысячу лет, а потом еще триста и еще хотя бы один день и один час, и я не хочу из этого времени ни одной секунды быть с ним по привычке. Люди всегда цепляются за секс, словно это единственная контролируемая часть жизни. Много секса, мало секса — кто это измеряет? Почему никто не измеряет количество еды, или слов в разговоре, или хождений в туалет? Никто не контролирует количество мыслей или взглядов. Человек сам рассчитывает количество того, что ему надо. Он готовит еду, солит, перчит ее, добавляет уксус и масло в стремлении после получить удовольствие. Секс — та же приправа к жизни. Он делает ее острее. Ты спрашиваешь, на чем построены наши отношения? Они построены исключительно на любви, как бы это ни показалось странным. Это трудно объяснить, я люблю в Рое его ангелов, но я люблю и его демонов. Нельзя же любить в человеке только часть его. Руки, скажем, или ноги, или локоть на правой руке. В каждом человеке есть много всего, что тебе не нравится, но если ты его любишь, ты сможешь полюбить и это, иначе это не любовь. Не помню, я говорил тебе или нет, но я давно понял, что любовь и секс — разные вещи, потому что идут от разных источников. Человек двуполярен. В каждом есть хорошее и плохое, мужское и женское, ангелы и демоны. Любовь — это спокойно и прекрасно, ибо это удел ангелов. Секс — всегда беспорядочно и грязно, ибо это стезя демонов. Они всегда существовали вместе, потому что так устроен мир. Человек — тот же мир, и они так же существуют и в нем. Я испытывал смерть трижды и очень долго думал над этим. Ангелы и демоны постоянно борются в человеке, одерживают какие-то победы друг над другом, заключают договоры, но, в конце концов, рано или поздно рвут человека на две части, и каждый из них получает свое. Тело уходит в землю, забирая с собой своих демонов, а душа стремится вверх, потому что ее поднимают ангелы. Привычка — это когда мертвы и те, и другие. Я переспал с сотнями людей. Я занимался с ними сексом, но никогда не занимался любовью. Я просто пробовал разные вкусы. Вот, к примеру, ты любишь салат «Цезарь» и заказываешь его во всех ресторанах. Он везде разный. Он может быть вкусным или не очень, но ты твердо знаешь, какой именно тебе нравится больше всего. Ты не знаешь, что именно входит в его состав, но в нем есть что-то, чего нет в других, и ты все равно хочешь его опять. Глупое сравнение, не знаю, почему оно пришло мне на ум… Может быть, все то, что я говорю, трудно понять, я не очень умею объяснять, но… Я всегда хотел обладать одним единственным человеком, и я всегда стремился к нему, но я всегда боялся понять, что это привычка. Мне приходилось уходить и заниматься этим на стороне, чтобы опять стремиться к нему, чтобы вновь понять, кто он для меня, прочувствовать каждую искру этих отношений…       Бернарда слушала его и думала. Для человека, которому нет тридцати, он рассуждал слишком зрело. Она понимала, что эта его философия не только выстрадана, но и проверена многократно. Он заставлял Роя подниматься, чтобы не потерять возможность стремиться за ним. Он не хотел его достигать, чтобы понять, что потерял мечту. Он толкал Роя вперед, чтобы просто идти за ним. — Должно быть, Рой счастливый человек, раз с ним живет тот, кому принадлежат столь прекрасные слова. Наверное, многие стали бы счастливее, если бы их любимые настолько понимали их и старались поднять. — Я не стараюсь. И никогда не старался. Рой — венценосец, и какая, в конце концов, разница, кто подаст ему лавровый венок? — Но разве он понимает это? — Ему не надо. Он должен чувствовать, что совершенен, а это требует от него столько усилий, что он просто этого достоин, и все. — Я впервые слышу, чтобы человек понимал все столь необычно. — Знаешь, — сказал Энди и задумался на мгновение, — когда я впервые увидел его, я увидел взрослого, состоявшегося, прекрасного мужчину. Он казался жестким и неуютным, а еще потерянным и очень несчастным, но было в нем что-то… Я не понял тогда. После, когда он привез меня сюда, это был уже совершенно другой человек. Он оставался взрослым, состоявшимся и прекрасным, но он был мягким и смущающимся. Он так неумело суетился, делал столько лишних движений и даже краснел. Этот второй был его внутренним человеком, которого он прятал и прячет до сих пор, окружая броней того, первого. Стоит лишь войти в него…       И тут Энди рассмеялся. Так открыто и беззастенчиво, что Бернарда невольно улыбнулась следом. — Не получится, — продолжал смеяться парень. — До абсурда не получится. — Что не получится? — Не получится лишь войти! Я входил в него со всех сторон, но…, но его там нет, потому что…       Энди смеялся еще какое-то время, а потом успокоился и очень нежно взглянул на Бернарду. — Он не там. Он очень глубоко. — Кто и где глубоко? — послышался голос Маккены с верхних ступеней. — У меня какие-то не совсем приличные ассоциации.       Что ответил Энди, Лави′на не слышала. Она смотрела, как Рой спускается по ступеням и почти ассоциативно чувствовала все, что только что объяснял ей парень. Взрослый, состоявшийся, прекрасный. Маккена был одет в элегантный темно-серый костюм, черную рубашку с глянцевыми пуговицами и такую же глянцевую бабочку. Бернарда видела лишь одного Роя, но она знала, там внутри есть еще один, другой. Рой Энди. — Боги! Рой! — воскликнул парень. — Тебе повезло, что я занят! — Отлично. Пойду, взгляну, насколько не повезло миру от того, что я временно свободен. — Ты куда такой?! Один и без охраны?! — Разве я не говорил? Ах, ну, да. Не говорил. И правильно сделал. Люблю интрижки. Теперь у меня есть, по крайней мере, хотя бы одна причина, по которой ты меня точно дождешься. Бернарда, — Рой улыбнулся так, что сердце женщины почти упало. – Ты, как всегда, прекрасна и, заметь, это далеко не лесть, потому что у нее нет подоплеки. Это чистой воды рациональная констатация. Ольга, вы настолько избаловали меня своим кофе, что я теперь с трудом вдавливаю в себя кофе в ресторанах и всякий раз неизменно страдаю несварением. — Ох, и льстец! — воскликнула Ольга из другого угла гостиной. — Отнюдь! Вы же знаете, что кофе бывает только трех категорий: от Энди, чудесный и препоганый. Один из них – ваш! Вот и думайте.       Рой сделал тостовый жест рукой, поставил пустую чашку и направился к двери, запечатлев на губах парня один из тех несбыточных поцелуев, о которых приходится только мечтать. — На самом деле, — продолжил Энди, стряхивая с Бернарды сладкую паутину впечатлений. – Все, что я говорил — это одна сторона. Другая… Я так виноват перед ним, что не могу изжить это до сих пор. Правда, которая не дает мне покоя, состоит в том, что это я почти сломал его. — Что-о-о?! — неожиданно воскликнула Ольга, обескураженная словами Энди. — Все вокруг, — парень взглянул на женщину достаточно жестко, — считали меня жертвой, бедным мальчиком с ужасной судьбой, а Рой был злодеем, жестоким и бесчеловечным. Так ведь? — А как еще? Он и сейчас не лучше! — Не так! Он был всегда честен и по отношению ко мне, и по отношению к Стиву. Он никогда не скрывал того, чего не хотел видеть. Скрывали мы. И какая разница, что явилось причиной? Ложь никогда не проходит бесследно. Особенно между близкими людьми. Я не хочу сказать, что в тот вечер Рой был безупречен. Эмоции, обида, его демоны сыграли со всеми нами в недобрую игру. Он просто ошибся… — Просто ошибся?! — казалось, Ольга вот-вот захлебнется от негодования. — Мальчик мой! Еще немного, и я задохнусь! — Вы все понимали это, но просто не нашли в себе силы признать. Он искал меня, и я знаю об этом. И вы знали, потому и остались с ним! Можете опровергать, но это будет нечестно. Вы ужаснулись, но после… вы все старались помочь, потому что понимали — это лишь чудовищное стечение обстоятельств. После судьба трижды сталкивала нас, и всякий раз он молил о прощении, а я? Я много думал… Часто мы теряем важное, потому что заставляем себя быть слепыми. Мы не слышим, потому что делаемся искусственно глухими, и не чувствуем, потому что не позволяем чувствовать. Он наговорил кучу глупостей, а после проклинал себя, но было поздно и, знаете, почему? Потому что так решил я. Не он, я выбрал для себя свою жизнь! Не он… я отверг его! Я надорвал ему сердце за то, что он так хотел исправить! Я просто не признал его права на ошибку! Он был честен со мной всегда! Каждую минуту! Только я этого не видел. Не хотел видеть! Он сделал страшное, я не спорю, но я сделал гораздо страшнее. Я не говорю о том, что каждый обязан прощать любого и за все подряд. Любое решение должно быть основано на понимании, а какое может быть понимание, когда ты тупо не пытаешься понять? Не он, я издевался над ним все эти годы. Я настолько развил в нем комплекс вины, что у него, не у меня, случился инфаркт! Его сердце не выдержало! Это он, а не я, оказался в итоге в клинике неврозов! Я был параноиком, помешанном на своих принципах! Я пытался ему доказать то, что он и так знал! Поэтому сейчас каждый миг, когда он рядом, я расцениваю, как счастье. Оно выстрадано нами обоими и оплачено нами обоими. Мы имеем на него право. Я хочу прожить это счастье полностью, исчерпать до конца. Если бы минуты располагались в коробочках, я бы вылизал каждую изнутри, чтобы не проронить ни крошки! Я берегу его, как не берег ничто в жизни, потому что ничего дороже никогда не имел! Я смотрю на него, он улыбается, а я знаю… до сих пор знаю, что у него внутри надорванное сердце. Я люблю его, и плевать мне на весь мир! Если он не принимает меня, пусть, но я буду жить так, как подсказывает мне сердце! Если есть у человека любовь, разве нужно ему что-то еще?! Если нет, то все остальное не имеет смысла…       Энди скорее чувствовал, нежели слышал, что его кто-то зовет. Его сознание бултыхалось в каком-то болоте между реальностью и беспамятством, словно было привязано к колу, вбитому посередине трясины. Наконец Энди открыл глаза и ничего не понял. — Лаура? — Добрый вечер, Энди. Я сварила кофе. Надеюсь, ты не откажешься. — Почему я здесь? Который час? — Разве ты ничего не помнишь? .. — Стой! Помню, что подвозил тебя после работы, и ты предложила чашечку кофе. Я пил… его…и больше не помню. Сколько времени? — Я дала тебе снотворное… — Снотворное? — Да. Подмешала в чашку. Ты не мог ехать назад в том состоянии, в котором находился. К тому же, Дав… — Сколько времени? — Девять вечера. Нам выступать через три часа… — Как девять вечера?! Ты с ума сошла?! Не хочешь же ты сказать, что я провалялся тут четырнадцать часов? Я пропустил репетицию?       Энди вскочил, засуетился, но Лаура вдруг улыбнулась и сказала очень ласково: — Я говорила с Чарли. Сказала ему, что ты не придешь. Он и так уже недели полторы спрашивает, что с тобой творится. Говорит, ты валишься от усталости, не в состоянии нормально репетировать, а вчера, когда ты едва удержался на шесте… — Этого не может быть! Никто не мог заметить! — Никто и не заметил, но Чарли — не никто. Он видел. Давай так. Выпей кофе, прими душ, а после мы все обсудим. Кстати, Дав в курсе, что ты появишься ближе к выступлению.       Энди обмяк, сел на кровать и замер, свесив на грудь голову. — Дав порвет меня на клочки. — Несомненно порвет. Если ты позволишь, — а после выждала несколько секунд и заглянула парню в глаза. — Сливки? Сахар? — Веревку и мыло, — скептически отшутился Энди. — С лимоном или жасмином? — Что с лимоном или жасмином? — Мыло. — С цианистым калием. — Это не ко мне, детка.       Энди вздрогнул. По коже побежали стайки мурашек, словно внутри лопнуло яйцо, и таракашки рассыпались в разные стороны.       Душ не помогал, и мальчишке казалось, что он стоит на плахе, а палач суетится и никак не может найти свой ритуальный топор. Ноют жилы, уже ощущающие прикосновение холодного металла, стопорится кровь, словно пытается удержаться, не выплеснувшись из рассеченных вен, состояние удушения… — Ну, как? Лучше? — поинтересовалась Лаура, раскладывая на тарелке ломтики ветчины. — Так лучше, что жить не хочется. — Это потому что ты загнал себя. Я хочу серьезно поговорить с тобой. — Попробуй, — отмахнулся Энди, не особо проявляя к этому интерес. — Отлично. Тогда так… Я танцую с тобой полтора месяца и согласна с Чарли. С тобой происходит что-то страшное… — Ничего со мной не происходит! — Давай говорить по очереди? Я скажу все, что считаю необходимым, а после ты будешь это опровергать, ладно?       Лауре принадлежал немного хрипловатый, но очень приятный голос. Она говорила медленно, словно взбивала в пушистую пену каждое слово. — Я вижу и знаю, что с тобой творится, а так же знаю, что произойдет, если ты что-нибудь не сделаешь с этим… — Господи! И ты туда же?! — Нет, я не туда же. Я как раз в обратную сторону. Собственно говоря, не я, а мы. Я имею ввиду Чарли, но об этом чуть позже. Давай на чистоту. Будем разговаривать, как профессионал с профессионалом. Я говорю о роде твоих занятий помимо танцев. Условия, на которых ты существуешь с Давом, не самые худшие, хотя и чудовищные. Насколько я знаю, ты отдаешь ему половину заработка, а это неправильно. Я объясню. Ты нужен ему гораздо больше, чем он тебе, потому что ты — лицо его клуба. Это ты танцуешь на сцене, а потом дожимаешь толпу на танцполе. Именно твои шоу привлекают сюда такое количество людей, и он это знает. В танцах ты уже достиг такого уровня, что точно не пропадешь без него. Он тоже не пропадет без тебя, хотя и ощутит разницу довольно скоро… — Лаура, — внезапно перебил Энди. — Напомни, пожалуйста, я случайно не приставал к тебе вчера вечером?       Вопрос выглядел неуместно, но парню требовалось время, чтобы сосредоточиться на том, что говорила девушка. Она объясняла ему его же собственную жизнь, и он чувствовал неловкость. Она права, он еле тянет. Она неправа, он должен тянуть и дальше. — Если это случится, я дам тебе знать, — улыбнулась Лаура.       А дальше… Она говорила. Он думал. Он верил ей, потому что она, как никто другой, понимала, что говорит. Как всегда — все в кучу. Его жизнь лишь постоянно перемещалась из одной в другую. Он не успевал их разбирать, хотя и барахтался изо всех сил. Порой одни кучи накрывали другие, и он почти задыхался под ними. Лаура знала это, и он теперь знал, что она знает… Энди был благодарен. Она не заставляла его оправдываться и объяснять. Ей это не надо. Все это она уже проходила, потому и была так неравнодушна к его судьбе. Во время танцев она испытывала к нему настоящую страсть, а после видела, как он менялся, сжимался и зарывался в себе. Идеальный партнер, который умел впитывать музыку, пропускать сквозь себя и уходить следом, и который искренне верил в то, что делал. Даже стриптиз в его исполнении становился не просто набором возбуждающих движений, а танцем о красоте желания. Во время репетиций, если Чарли просил его показать… ну, к примеру, яблоко изнутри, и Энди показывал. И это действительно было яблоко изнутри. Он перемещался в пространстве музыки подобно дельфину в пронизанной солнцем воде. Клуб Дава давно стал ему мал, и это видели и учитель, и танцовщица.       Самым потрясающим за последнее время стал новый танец, поставленный Брауном. Бедняга Равель! Это счастье, что он уже давно умер, потому что… Даже, если бы к этому времени он был еще жив, все равно бы умер, узнай он, что Чарли совместил его знаменитую «Болеро» с современным танцем и шестом, но если бы Равель все же не успел умереть, то точно бы передумал, если бы увидел, как это делает группа молодых дерзких полууличных танцоров. Музыка нарастала так же, как и экспрессия исполнителей. Сам Браун в обрамлении Смита едва не подавился комом собственных слюней, когда увидел на прогоне с выставленным светом и другими эффектами появление основных танцоров. Для Лауры, как для хара′ктерной танцовщицы, «Болеро» был чистейшим глотком кислорода, но Энди… Он превосходил самого себя. В широкой испанской юбке, шляпе, на каблуках и с голым торсом… Его итальянская кровь кипела испанскими флюидами, выплескиваясь необыкновенным танцем. Пилон завершал композицию, позволяя танцорам демонстрировать принципиально новый шестовой стриптиз. То, что они делали, не существовало в природе по одной простой причине, что и не могло существовать. — Через полтора месяца у меня заканчивается здесь контракт… — Как?! — Энди не ожидал. — Обычно. Так, как заканчиваются контракты. Собственно, если бы не Чарли, меня бы здесь не было. В свое время он помог мне, теперь моя очередь. В июле закончится его контракт, и он начнет новый проект. Серия танцевальных гастролей для сборной труппы… — Как это сборной труппы? — Мы уже не раз танцевали вместе. После расходились по разным проектам, и вот Чарли решил собрать нас опять. Там, может быть, найдется одно свободное место… — Откуда ты знаешь? — Чарли сказал, — кокетливо улыбнулась Лаура, — и даже есть на примете один танцующий мальчик.       Девушка видела, как вспыхнули глаза парня. Вспыхнули, но тут же погасли. Это лишь падающая звезда, и он почти успел загадать желание. Почти успел, поэтому ждать, что оно сбудется, глупо. Кто он такой? Так, танцующая проститутка, не более. Он привык терпеть крушение, словно его «Титаник» тонул не сутки, а уже годы. Он все равно уйдет на дно, Энди не сомневался, и ему не хватит места в спасательной шлюпке, но… но, черт возьми! Он иногда все же осмеливался мечтать.       Дав встретил парня нерадушно, нервно постукивая пальцами по столу. Его бесцветный птичий взгляд говорил о крайней степени раздражения. Смит, впрочем, и не пытался это скрыть. — Не хочешь ничего объяснить? — Нет, а должен? — Тебе не кажется это странным? — Мне? Нет. — Хорошо. Поставим вопрос по-другому. Как будем разгребать это дерьмо? — Дерьмо лучше не разгребать. Слишком много вони. Ну, а уж если придется, то молча. Тебе ведь, на самом деле, плевать, что я там, на хрен, думаю… — По сути, да, но ты забил на работу! — На работу я не забил. У меня до выступления есть еще сорок минут. Все остальное — как раз и есть то самое дерьмо, которое я и буду сейчас молча разгребать. Итак, маленький стриптиз для друга!       Энди начал раздеваться. Даву казалось, парень делает это с удовольствием, потому что Энди был не похож на себя. Он выглядел плавным и эластичным, и Смит потек. Он забыл о гоноре, положении, претензиях, потому что мальчишка взялся за верхнюю пуговицу джинсов… Дав уже дошел по качающемуся мосту удовольствия почти до середины, когда Энди вдруг остановился, нагло шлепнул его по ягодицам, а после… слез с кровати и принялся натягивать джинсы. — Я не… — начал Смит, но парень перебил. — Твои проблемы. — В смысле? — Круп опусти, и я объясню. Ты забираешь пятьдесят процентом моей выручки от проституции, так? Разве это хорошо? Свою долю ты получаешь по расписанию и, заметь, совершенно бесплатно, и это есть неправильно. Вот я и решил трахать тебя тоже только на пятьдесят процентов. Хотя, нет. Я не такая сволочь, как ты, поэтому буду удовлетворять тебя процентов на семьдесят, а дальше… Дальше как-нибудь своими силами. — Ты с ума сошел?! — Имеет значение? Короче, ты подумай, а после выступления я отработаю должок за вчера пока еще в полном объеме, чтобы ты почувствовал разницу.       Смит не успел даже выдохнуть, как Энди подхватил рубашку и обувь и покинул кабинет.       День ото дня все усложнялось. Жизнь вновь сложилась, причем не в самое лучшее оригами. Проблемы сыпались сквозь сито постоянными мелкими неудачами. После валились сквозь решето более увесистыми частями, а потом уже и решето, и сито рушились на голову одновременно. Энди вновь оборонялся по кругу. Недопонимание Джен и Мартина, злость Дава, пробуксовывающая вязкость Тома, определенное раздражение Чарли из-за его непрекращающейся усталости… Одно цепляло другое, тянуло из парня жилы, и лишь Лаура оставалась небольшим спасательным кругом, который все еще позволял Энди держаться на плаву. Вот уже дней десять, как он жил у нее, пытаясь спрятаться и от себя, и от мира. Выходило не очень. Внутренний Энди грыз его изнутри, ну, а мир донимал снаружи. Корпоративная квартира девушки была маленькой, но они прекрасно уживались в ней, не стесняя друг друга. С Лаурой хорошо. Она ни о чем не спрашивала, ничего не советовала и уж точно не осуждала. С Энди тоже хорошо. Он был чистоплотен, аккуратен и, к тому же, хорошо готовил. Они прекрасно понимали и дополняли друг друга на сцене, в постели и в жизни, вызывая тем самым раздражение оставшейся половины мира. Подобное притягивало подобное, и им было удобно именно от того, что это так и было. У Энди вновь появилась мечта. Он поставит точку, глубоко завернет винт на этом месте, чтобы не сместилась, перешагнет и уедет с Лаурой по окончании ее контракта. Он будет танцевать. Будет. Танцевать. А после… Боже мой! Браун предложил взять его в свой новый проект. Пусть, Рой. Пусть. Пусть я не нужен тебе… Это иногда случается с ними. Оно и понятно. Падшие ангелы — второсортный товар. Жаль только одно, что ты не узнаешь этого. Бывают проститутки бывшими! И это случается с ними! Энди верил, что случается.       Энди нашел старика на утесе. Капли Дождя стоял неподвижно, повернувшись лицом на запад. — Джек, — тихо позвал парень, но кам не шевельнулся.       Перед ним на шесте с какими-то символами висел бубен. Легкий ветерок раскачивал связки перьев и птичьих коготков на кожаных шнурках на ободе, а они тихонько постукивали и терлись о натянутую кожу. — Посланники в пути, — расстроено произнес шаман. — За ними явится и сам.       Парень помолчал, а после протяжно вздохнул. — Как не хочется умирать. Лучше б уж и не знать об этом. — У тебя еще есть время. Отступи. — Тогда у Роя его не останется. — Я уже говорил, ты зря вмешался. Он сам выбрал свою судьбу. — Он и мою выбрал! Скажи мне, Джек, как выглядит посланник? Я должен знать, если тебя не окажется рядом. — Первый посланник уже был. Летучая мышь, помнишь? Остались еще два. Паук и сова. — Чертово войско! Это все, или есть еще кто-нибудь? — Собака. Она — проводник. — Посланники! Проводники! Не слишком ли мне на голову?! — Ты избранный. Ты бросил ему вызов, и он даст тебе возможность выбрать… — Выбрать что?! Как лучше подохнуть?! — Паука или сову. — Какая удача! Джек, ты даже не представляешь, но это именно то, чего мне так не хватало до полного счастья! Мне их как выбирать, не подскажешь?! Они подмигнут, или у кого улыбка шире? Насколько я понимаю, нам предстоит счастливое спаривание, и тут никак нельзя ошибиться. Должен признаться, я зоофилией никогда не страдал, но, как говорит Стив, все когда-то никогда. Если честно, я как-то не питаю пристрастия ко всяким ползучим тварям. Думаю, сова выглядит эротичнее… — Раньше Миклантекутли никогда не забирал души воинов и рожениц, но теперь времена изменились. — Какая неприятность! Просто печаль, да, и только… — Богов почитают мало. Пауку достаются души смирившихся и ослабших. Ну, а сове — души воинов. — Да, уж. Невелик выбор. А что делать с ослабшим воином? — Сядь здесь, — произнес Капли Дождя, наклоняясь за ритуальными красками. — Мне надо кое-что сделать. Дай взгляну на сокола.       Джек снял повязку, пристально рассматривая опухшее изображение свежей татуировки — Загнаивается, — признался Энди. — Что я только ни делал, не помогает. — И не должно. Яд древесной лягушки… — Что-о-о? Какая лягушка?! Зачем?! Ты шутишь, в самом деле?! Господи! Только этого не доставало! — Иначе я не смогу дать ему кровь. — Послушай, Джек! Я, конечно, все понимаю, только потрудись теперь объяснить хоть что-то! Зачем мне яд какой-то дровяной жабы?! Сдается мне, еще немного, я и сам сдохну в пауках и совах! А еще там, кажется, собаки и летучие мыши! Не слишком ли на одного меня?! А ты случайно не подскажешь, они как, меня все разом доедать будут, или у них порядок по записи?! Откуда такой геморрой?! Только из-за того, что вытащил Роя из воды?! Так разве я виноват, что он помереть собрался, да, передумал?!       Энди бушевал, но шаман, словно не слышал его. Он молча продолжал рассматривать воспаленное изображение сокола. — У меня уже на одной руке два сокола! Ты не находишь, что этого больше, чем достаточно?! Почему с первым все нормально было?! — Потому что это ты! — не выдержал Капли Дождя. — А это я! — Джек! Я, конечно, тебя очень люблю, но ты, живой, не приносишь мне столько страданий! Господи-и-и! Двадцать первый век! Кому рассказать — не поверят! Разве что, в сумасшедшем до… — Кучи слов — удел женщин! — вдруг прикрикнул шаман, и парень замолчал на полуслове. — Я буду делать обряд! Это важно! Для тебя важно! — Хорошо, — сник парень. — Делай, что хочешь. Я молчу. Мне уже все равно. — Так-то лучше. Что бы я ни делал, ты должен стерпеть. — Глупо спрашивать, есть ли у меня выбор?       Старик не ответил. Он неспешно вынул краски, ритуальный нож, мешочек с травами, перья, погремушки и полоски замши. Огонь на кострище вспыхнул быстро, взметнулся ввысь и осыпался, превращаясь в столб едкого дыма. Шаман растер по себе и коже Энди перетопленный жир, нанес магические рисунки и жестом приказал парню встать в ритуальный круг. Дальше Энди помнил все, как в тумане. Дым вызвал трансформацию сознания, и теперь все воспринималось отвлеченными размазанными образами. Энди не хотелось думать, образы не волновали его, и он просто делал то, что делал. Мальчишка не знал, сколько времени шел по кругу за Джеком, потерял ощущение координат и превратился в какую-то бесформенную субстанцию без мыслей и воли. Ему казалось, что он до отказа забит алкогольными парами, а они все прибывают и прибывают. Наконец Капли Дождя усадил его, а сам продолжил бесконечные круги. Бряцанье погремушек переместилось вовнутрь тела парня и заглохло там, оставив неприятное эхо. Энди чувствовал себя так, словно был пьян на последней стадии перед тем, как отключиться. Сознание всплывало обрывками, потом тонуло и вновь всплывало уже разбухшими образами.       Парень видел, как шаман подошел к нему с ритуальным ножом, еще раз осмотрел татуировку и вонзил в нее лезвие. Энди почувствовал страшную боль, которая потекла по жилам, наполняя все тело. Мальчишка ощутил, как по руке побежали струи горячей крови, но Капли Дождя медленно продолжал свой ритуал. Он достал перо, срезал очин и заточил углом с одной стороны. Парень был готов окончательно потерять сознание, но остолбенел от ужаса. Шаман уже вспорол себе вену. Энди увидел второе кровопускание и почувствовал приступ тошноты. Джек медленно, словно пытая, просунул в рану на руке парня трубочку из очина. Боль усилилась и погребла под собой все остальные чувства. Мальчишка почти слышал, как острый срез рвет ткани мышцы. Боль заметалась где-то в ушах и ударила в голову. Энди видел искаженное лицо шамана, когда он поднес руку, стараясь, чтобы струйка его крови стекла по трубке и смешалась с кровью Энди. «Наверное, я уже мертв или, что не лучше, сошел с ума. Помучаюсь от заражения крови и все равно сдохну, так что, дорогой бог смерти, не помню, как тебя там, извини. Как-нибудь в следующей жизни», — обрывками подумал Энди и… То ли он потерял сознание, то ли сознание потеряло его, но они каким-то не лучшим образом разделились, едва сохраняя мерцающую связь. Второй кровавый ритуал с перьями… Нет, это уже слишком даже для бессмертного… Рой нашел куда более щадящий способ отдаться этому уроду…       Энди, словно всплывал из-под воды. Рядом сальными пузырями всплывали мысли, а чувства, видимо, были слишком тяжелыми, потому что парень ощущал их где-то под собой. Наверное, он действительно умер, раз воспринимал себя мертвым и распухшим. Во всяком случае, это было единственное разумное объяснение. Да, и неразумное тоже. Где-то там, вверху, над толщей этой самой воды слышались голоса, только это не имело сейчас никакого значения. Парень не чувствовал ничего. Ни боли, ни тела, ни мыслей. Голоса показались знакомыми, и мальчишка даже немного начал понимать, о чем они говорят. Хотя, нет. Они говорили на чужом языке, и Энди подумал, что, наверное, просто делает вид, что понимает. — Джек!       Энди вдруг вспомнил, как впервые услышал голос Джил. Тогда он тоже всплывал из-под такой же толщи воды. Кажется, он думал про скрип телеги? Странно. Сейчас он так не думает. — Сейчас принесу отвар! — голос Джека откуда-то издалека казался приятным, но даже, если не приятным, то точно таким, какому можно доверять. — Да, миленький, — шептала Джил, и Энди с трудом понимал, что «миленький» — это он. — Веки тяжелые, но ты должен их открыть. — Что это было? — почти не шевеля губами, спросил парень. — Джек дал соколу свою кровь. — И как он? — Кто? — Сокол. — С ним все нормально. — Я рад. А я? — С тобой тоже. Сейчас выпьешь отвар, и станет лучше. — Может, не надо? — растягивая слова, промямлил парень. — Мне и так хорошо, лучше я уже не хочу. Где я? Ничего не помню. Кажется, амнезия уже стала моим нормальным состоянием. — У Джека. В хогане. — У Джека в хогане? Не помню. — Мартин помог перенести тебя сюда…       В этот момент подоспел шаман. — Не многие выдерживали это до конца, — похвалил Капли Дождя. — Ты — молодец… — Что я тут делаю? — Ну, и переполох мы с тобой устроили, — пропустив вопрос, сказал Джек. — Ты разом потребовался всем сразу? Почти с собаками разыскивали. — Кому? — Не волнуйся. Мартин сказал Даву, что ты свалился с температурой, и пару дней… — Пару дней? — И еще девушка, что танцует в клубе… — Сколько я тут? — Да, не волнуйся ты так, — попыталась успокоить Джил. — И двух суток не прошло. — Как двух суток?! — Энди никак не мог свести вместе концы сообщений и мыслей. — Ты в бреду был, а сейчас все хорошо, — заверила старуха. – Да, вот и рана почти затянулась…       И тут парень вспомнил про обряд. Какие-то лягушки и струи крови, дым, круги, соколы… Остатки сомнений испуганно метнулись в разные стороны и исчезли. Кровосмешение… Энди машинально взглянул на руку. Повязка из холщовой ткани с какими-то символами… Че-е-ерт! Это было пыткой! — Господи, — прошептал Энди. – Я, видно, точно бессмертный. Ни жизнь меня не держит, ни смерть не берет.       Шаман снял перевязь и осмотрел рану. — Выпей-ка отвар, — не отрываясь, произнес он. — Лучше будет, а то лови потом твое сознание. — Да, чего его ловить? Оно и так вверх ногами.       Энди попытался глотнуть зелье, но едва выдержал омерзение от горечи. — Хреновый из тебя повар. В рот взять невозможно. Что за дерьмо? — Настойка алоэ с яйцами термитов… — Все! Стоп! С меня достаточно! Не раскрывай секрет! Не хочу его знать! — взмолился Энди. — Вернется Тиу, я расскажу ей, как вы тут издевались надо мной. Вон, наверное, килограммов десять с бортов скинул… — Она знает, — совершенно спокойно сказал Капли Дождя. — Пришло время и для тебя узнать…       Джек помолчал, а после взглянул на парня очень серьезно. Взгляд не предвещал ничего хорошего, и Энди напрягся. — Она родная тебе по крови. Обана! Сюрпри-и-из! — Тогда давно, когда все произошло, я должен был спасти хотя бы ее. Я дал ей время. У нее тоже есть татуировка. Сокол. У вас теперь одна кровь, и ты всегда будешь знать, как и она… Вы всегда будете чувствовать друг друга… — Постой. Что значит, ты дал ей время? Откуда ты его взял? Или ты… — Взял! Обещай мне, что всегда будешь заботиться о ней! — Джек? — Энди почувствовал тревогу. — Что ты сделал? И почему ты берешь с меня обещание? — Потому, что ты должен мне его дать. — Ты говоришь так, словно собрался умирать. Помнится мне, это я выбираю между совами и пауками… — Я стар, — улыбнулся Капли Дождя. — Я прожил долгую и счастливую жизнь, и рано или поздно… — Что-то не то, Джек, — заволновался Энди. — Что-то не то. — Оставим разговор! — жестко перебил шаман. — Я сказал, что должен был! Тебе предстоит жестокая битва. Лучше поговорим об этом.       Джил нашла старика на лавочке. Он сидел, кутаясь в меховое одеяло, и курил свою неизменную самокрутку. — Мне страшно, Джек, — призналась Джил, присаживаясь возле него. – Что, если я опоздаю? — Завтра будет славный день, — глядя вдаль, произнес Капли Дождя. — Не бойся, я ведь рядом. Я же всегда был рядом, и я всегда буду рядом. Знаешь, быть шаманом трудно, но я счастлив. Наверное, я смог все, что хотел. Мне не о чем больше мечтать. Хотя, нет. Горшочек чечевичной похлебки, которую ты готовишь.       Он обнял ее за плечо, прижался щекой к голове, нежно потерся о волосы, а после вновь затих, разглядывая блекнущий горизонт. (1) Ренди Харрисон о Гейле Харольде. (актеры сериала «Queer as folk»).