Мир, который без меня. (Альтернативный гей-роман).Книга 3.

3.11. IN THE MIDST OF DESTINY. (Посреди судьбы)       Энди ходил по канату между обидой и волнением. Сорок минут второму акту, а Роя все нет. Мобильный отключен, что по кодексу жизни Маккены и должно случаться в самый неподходящий момент. Должно — значит и случилось. У Роя, словно график этих моментов в кармане. Он ведь не промахивается. Никогда. Так адреналиннее, только вот Энди не до шуток, потому что он почти чувствует себя идиотом. Это такое знакомое чувство, вернее предчувство, потому что идиотом он обязательно будет, но чуть позже. Сценарий отработан и выверен. Почти четырнадцать лет им самим, а до этого еще и десять Стивом. Энди знает наперед, что будет волноваться, высказывать все Маккене, упрекать, но после, в конце концов, поймет, что и был этим самым идиотом, потому что… Ну, Рой есть Рой. Ему достаточно просто посмотреть, и все. В такие моменты он точно знает, на какой полке его многочисленной картотеки взглядов, лежит тот, который… Все верно. Мир несовершенен, отсюда и такие напряги. К тому же, изрядно потрепан, потаскан и вывалян в пыли, зато статуя свободы Роя сияет совершенством. На удивление всем ее хозяин оказался выдающимся архитектором. Уникальная балансировка сооружения выдержала природные и человеческие катаклизмы, неизменно возвышаясь над всей этой беспорядочной суетой. Вытянутый средний палец правой руки до самых последних сих пор наглядно демонстрирует основной постулат целостной системы. «На хрен все и всех». Статуя, несмотря на ее, несколько более, чем взрослый возраст, продолжала поражать привлекательной сексуальностью. Здесь они с Роем - одно целое. Многие пытались постичь архитектурно-строительный замысел Маккены, но… Рой, видимо, съел собственные чертежи, потому что они так и не были обнаружены. Ну, или на худший случай, опознаны. Кроме того, в определенные периоды времени статую старательно реставрировали в условиях строжайшей секретности, но этого никто не знал. Никто также не знал, что ночами и долгими днями командировок Энди она, завернутая в камуфляжное покрывало, оседала, превращаясь в бесформенное глиняное месиво, но с восходом солнца и возвращением парня вновь гордо высилась, простирая над миром свой указующий жест. Энди, безусловно, воздавал почести «древнему» монументу, после чего делал с этой самой свободой все, что только хотел. Хотел он иногда достаточно много, что, несомненно, было гораздо больше, чем просто соответствовало приличию. Итак, у свободы был свой повелитель, хотя Рой и не очень догадывался об этом. Это — как игра в покер. Игроки за столом, руки на столе, все у всех на виду, а дальше та самая игра, где побеждает далеко не тот, у кого хорошие карты, а тот, у кого больше вариаций внутренней концентрации. Короче, Энди всегда было спокойнее в периоды, когда Рой любовался своей статуей. Он знал, что Маккена будет всецело поглощен процессом созерцания, что и позволяло парню обернуться пару-тройку раз.       Сейчас статуя отдельно, Маккена отдельно, и Энди волновался. Рой, видимо, был рожден, именно для того, чтобы создавать проблемы, чем, собственно говоря, в данный момент и занимался. Как, впрочем, и всегда. За этими мыслями парень немного отвлекся от конференции, а когда вовлекся вновь, Килл Тарч уже что-то объяснял на протяжении определенного времени. — Неловкость была у каждого. Не знаю, как себя чувствует актер, снимающийся в обнаженке. Об этом лучше спросить у Джима или Коллина. Могу сказать, как чувствует себя оператор, эту обнаженку снимающий. Конечно, надо отдать должное Рону, как гениальному режиссеру. Его метод съемок подобных сцен, в итоге, оказался гениальным. Для спокойствия актеров мы старались создать некий вакуум, то есть оставить в пределах съемочной площадки только ограниченное количество специалистов. Перед началом Рон собирал нас, и мы обсуждали, как именно будет снята сцена. Мы старались брать только один ракурс, в рамках которого актер будет полностью обнажен. Понятное дело, что чем шире захват камеры, тем откровеннее актер выставлен на обозрение. Остальное снималось, как бы наезжающей камерой или с другого ракурса, когда актер мог быть хоть как-то прикрыт, — Килл Тарч тяжело выдохнул, словно все это время был очень напряжен.       Обычно такое происходит с людьми, которые долго готовятся, а после наконец решаются и признаются кому-то в любви в первый раз. Энди почему-то вспомнил, как стоял обнаженный, позируя молодым художникам, только ему было намного хуже, чем актерам сериала. Хуже. Хуже — это мягко сказано. Ему было откровенно хреново. На нем не было из одежды ни одной нитки. По сравнению с ним и Сноу, и Фрай были под завязку укомплектованы. Их спасало величайшее изобретение Патрика Антоша, дизайнера по костюмам фильма «Американский психопат». Энди внутренне улыбнулся. Гениальный костюм! «Носок для члена». Каково название, таков и крой! Всего лишь мешочек из спандекса и все. Дизайнеры по одежде всего мира задохнулись бы от зависти. Сколько бы они не бились за титулы, никто из них не смог одеть человека столь полно и элегантно. Чего стоят плоские усредненные модели в состоянии анорексии, грохочущие костями по подиуму? Конвейер, гусеничная передача… Они всегда служили лишь вешалкой для чужого платья. Ни одно из них не подчеркнуло красоту самой модели, но этот кусочек спандекса демонстрировал индивидуальную красоту человеческого тела. Именно определенного человеческого тела. Наверное, это самый потрясающий костюм, который Энди когда-либо видел. То, что он «репетировал» с Джимом без подобной одежды, а после Джим «репетировал» с Коллином, очевидно, тоже без нее, оставалось за кадром. Причем, на достаточном от него удалении. Энди несколько увлекся собственными мыслями. Интересно, а как бы снимался он сам? Парень задумался. Ну, то, что без этой не совсем в обтяжку сидящей одежды, это точно, хотя… Черт возьми! Это все Рой! А еще Стив! Для этих это точно не было бы проблемой. Вот она, свобода Роя, снятая камерой с нижнего ракурса. Ему плевать, что там думает мир. Сам он прекрасен, и это для него гораздо важнее. Если у мира с этим проблемы, то это проблемы этого самого мира, и Маккене нет до них дела. Парень поймал себя на мысли очень далеко от того места, где оставил Килла Тарча. Его куда-то снесло течением размышлений, и Энди пришлось в спешном порядке телепартироваться назад. — Сценарий не предполагал разночтения сцены, — почему-то уже говорил Галлилей. — Надо отдать должное Бернарде, ее глубокому пониманию материала и новаторству. Возьмем, к примеру, самый банальный кусок любого сценария. Бла-бла-бла и дальше герои целуются. Все, вроде бы, ясно, но… Как целуются? Кто начинает? Что каждый должен изобразить губами, языком и другими частями тела? Сколько людей прочтет подобное выражение, столько и мнений в итоге будет. Поэтому нам пришлось очень глубоко прорабатывать деталь за деталью. Этот сверху, этот снизу, руки сюда, ноги туда, голова и так далее. Когда, наконец, мы сами разбирались, мы старались очень ясно описать это актерам. Мы составляли так называемые секс-планы. Мы объясняли свое видение, затем актеры свое. Мы подробно обсуждали эмоциональное значение каждой сцены, ее функциональную нагрузку, роль каждого из героев. Если в конечном итоге мы приходили к выводу, что сцена неважна, она изымалась из сценария. Самое главное, что еще хотелось бы отметить, мы не снимали секс ради секса. Мы снимали развитие каждого персонажа через секс и их взаимодействия, углубление их отношений. И это было очень важно и обсуждалось до мельчайших подробностей. Потом все заносилось на доску и снова обсуждалось. В конце концов, на доске образовывался ком стрелок, фраз и крестиков. Мы детально разбирались, где будет камера, какой нужен свет, какой ракурс возьмет оператор. И только после этого на доске оставалась четкая сюжетная линия. Потом сцена проигрывалась одетыми актерами, и мы вместе просматривали отснятый материал, чтобы понять, где и что нужно изменить. Самое главное, что понимали мы все, что нужно стремиться к тому, чтобы «голых» дублей было, как можно меньше… — Наверное, это достаточно трудно сосредоточиться в такой обстановке? — из какой-то тины всплыл ведущий.       То ли в ушах у него осталось много ила, то ли сам он распух в болоте своих фантазий, но он выглядел слегка придушенным. Гормоны, которые скопились и не нашли выхода, выдавили на его шее густой пот, и ведущему пришлось даже ослабить узел на галстуке. — Мне кажется, — продолжил он, словно запыхавшись, — нужно стать мужчиной своей собственной мечты, чтобы чувствовать себя соответственно.       Фраза ржаво застряла в воздухе. Требовалась усовершенствованная смазка мозга, чтобы попытаться понять, что именно ведущий только что сказал. Энди невольно еще раз оценил его, взвесил в одежде и без, ужаснулся и понял, что лучший способ — не применять эту мысль по отношению к ее автору. Парень вновь подумал о Рое. Мужчина его мечты был весьма далек от… Фу. Можно выдохнуть. Слава богу, что сейчас… Вот прямо сейчас можно перестать думать об этом извращенном представлении. — Я — актер, — засмеялся Джим, - и, на самом деле, меньше всего задавался вопросом, являюсь ли я мужчиной собственной мечты или… ну, вы понимаете? Единственное, что меня действительно волновало, так это то, что я должен был выглядеть мужчиной мечты для Конти… — Интересно, — вновь вклинился ведущий, — скажите, Коллин, Джим Сноу выглядел, как мужчина вашей мечты? — Конечно, для мужчины-натурала сложно понять, является ли тот или иной мужчина мужчиной его мечты. Об этом как-то не задумываешься. Хотя, — Фрай засмеялся, — теперь я, наверное, только об этом и буду думать. Я могу сказать только одно — Джим потрясающий актер, и мне было очень легко играть с ним. Нам повезло, мы действительно стали друзьями, и нам пришлось много работать над тем, чтобы привыкнуть касаться друг друга, обнимать друг друга и целоваться. Нам повезло научиться доверять друг другу. Мы ходили в клубы и изображали там пару. Нам надо было привыкнуть к мысли, что мы именно пара. Было очень забавно, когда окружающие именно так и думали. В такие минуты мы понимали: «Ага! Значит, мы все правильно делаем!» Думаю, мне было тяжелее, чем Джиму, потому что я, как неожиданно оказалось, очень зажатый человек. Я никогда не знал об этом, но именно участие в секс сценах показало мне истинную степень этого. Надо было научиться очень верить друг другу, чтобы не испытывать стеснения, не краснеть или бледнеть, когда изображаешь бурный секс, а на тебе из одежды лишь носок для члена и грим. Нешуточный набор, правда? Джим говорил, что если бы он заранее знал, во что ввязался, он бы убежал, сменил гражданство и так далее. Я почти сбежал, когда он первый раз поцеловал меня перед камерой. Он это делал так, как, наверное, это делал настоящий Рой Маккена. Я струсил, понял, что не смогу и уже направлялся разрывать контракт, когда Джим поймал меня в коридоре и сказал: "Если ты сейчас уйдешь, это будет твой крах, как актера, ибо ты не профессионал, и это ремесло — не твое"… — Да, — засмеялся Сноу. — «Кто-то очень боялся целоваться». Меня спасло другое. Коллин просто не знал, что, на самом деле, я боюсь еще больше.       «Кто-то очень боялся целоваться», — думает Энди, вспоминая первый поцелуй Роя. Он его не забыл. Он не сможет его забыть, потому что… Поцелуи бывают разные. Их много, они смешиваются, разделяются, видоизменяются, но тот первый, самый страшный и неожиданный, не похож ни на один из них. К нему нельзя подготовиться, его нельзя отрепетировать, потому что он уникален. Он в одном экземпляре без права на дубль, сценария и репетиции. На него отпущены лишь секунды пленки памяти. Секунды, которые кажутся часами, потому что память растягивает их, льет уксус в соду и добавляет дрожжей. Это не просто секунды на рельсах локомотива жизни. Это геопатогенная зона, бермудский треугольник, где время искажается и одновременно исторгается лучами, образуя сферу, где каждый луч начинается, делает круг и приходит в ту же точку того же мгновения. Все летит по кругу. Голова, сознание, жизнь…       Энди проснулся в хорошем настроении. Он не спешил открывать глаза, наслаждаясь легкостью утра. Неожиданное ощущение того, что он выспался, казалось божественным. — Ты улыбаешься, — услышал он голос Лауры совсем близко. — Потому что я счастливый человек, — ответил парень и хитро взглянул на девушку одним приоткрытым глазом. — Ага, — она улыбнулась в ответ. — И из чего же это счастье состоит? Делись, давай, а то решу, что ты жадный!       Энди почти прыжком повернулся на бок и замер на мгновение, подперев голову рукой и закусив нижнюю губу. — Знаешь, я действительно сегодня почти счастлив. Во всяком случае, уже давно не испытывал похожего состояния. Я вчера чуть не кончил на сцене, до чего ж ты была хороша. Ты так танцевала, что я почти поверил, что ты самка гепарда. — Ну, каков самец, такова и самка. — Слушай, Лаура, а твоя мать часом к семейству кошачьих не относилась, иначе откуда бы взяться в тебе подобной грациозности? — Моя мать была опустившаяся, спившаяся проститутка. А этот танец Чарли ставил специально для меня, только партнер тогда был другой. Это я его попросила попробовать с тобой… — Если гепарды так спариваются на самом деле, это должно быть великолепным зрелищем. — Не знаю, что там насчет гепардов, но ты это делаешь превосходно. — Что, танцую или спариваюсь? — И то, и другое. — Я уже могу начинать стесняться и краснеть? — Ладно уж, спасу тебя от позора на этот раз. Что еще включает твое почти счастье? — Не успел тебе вчера показать, я купил в подарок Стиву замшевую куртку на индейский манер. В резервации можно найти поистине уникальные вещи. Чуть припозднился, у него ведь послезавтра день рождения. Правда, я нашел выход. Заплатил одному пареньку, чтобы сгонял туда-обратно и вручил в назначенный срок. Он согласился, так что все пучком. — Должно быть, этот Стив отменный мужчина… — Он — самый чудесный человек, которого я только встречал. Ему уже сорок, но в это невозможно поверить. Мне очень его не хватает. Знаешь, его рассудительности, спокойствия и правильности. Он до сих пор остается для меня лучшим другом, партнером и любовником. — Кстати! — воскликнула Лаура. — Мне Чарли мозг с ним вынес. Он говорил тебе, что лет сто назад был с ним знаком и даже шоу для его клуба ставил? — Да ладно?! Как это возможно?! Это просто фантастика! Кто бы мог подумать! Он все пытал, кто меня учил. Я ему и сказал, а как название клуба произнес, его, аж, перекосило. Вот уж тесный мир! Сейчас я тебе куртку покажу, а ты зацени, понравится Стиву или нет. Знаешь, у него отменный вкус. Классика на нем сидит, словно под него изобреталась, только он ее не сильно любит. Мне кажется, куртка должна ему подойти, жаль только, что не увижу. — Почему бы тебе самому не съездить? — Нет. Исключено. У меня с этим городом слишком много связано. Тяжело это просто. — Это из-за Роя? — Да. Если есть кровоточащая рана, то это именно она. Гноится и нарывает до сих пор. Я не могу туда вернуться, пусть даже на минуту. Мне не выдержать. Так что, пусть все остается, как есть. — Неужели после всего того, что ты мне рассказал, ты можешь продолжать его любить? — Я бы хотел перестать, я пытался, я уговаривал себя, но это выше меня. Это как раз то, что и делает меня почти, а не абсолютно счастливым. Ну, да бог с ним, с Роем. После завтрака поеду к Дженни. Пора платить за школу Тиу… — Почему ты делаешь это? — Что делаю? Плачу за Тиу? — Да. — Она мне очень родная, а теперь Капли Дождя дал нам и общую кровь. Когда я познакомлю тебя с ней, ты сама поймешь. Ее нельзя не любить. — Но ведь у нее есть брат? — Он и мне брат. Знаешь, с Мартиным трудно. Он не может до конца меня принять, но только я не слушаю. Ты знаешь, он хороший парень, и работает, как проклятый, но… Его грузовичок ведь вовсе не его. Он в аренду взят. Мартин один тянул всю семью, с ног от усталости валился, но достаточно заработать не мог. Они жили очень бедно, но при всем том и меня не бросили. Я ему жизнью обязан. И Каплям Дождя, и Тиу, и Джил. Они — моя семья. Я всегда буду так считать, что бы ни произошло, и что бы они ни думали. Если бы не они, я бы уже давно был бы не жив, и койоты сыты. Мы с Дженни долго его убеждали, что девочки должны в хорошую школу ходить. Он упирался, но, в конце концов, мы его послали, куда подальше и сделали по-своему. Я сказал, что если он хочет платить, то пусть лучше накопит денег и выкупит грузовик. Ругались сильно, но… Я и с Дженни ругался из-за денег. У нее хорошее состояние, и она легко могла бы платить за двоих, но… Тиа — она моя, она часть меня, мое все самое чистое… Пусть я сам полуграмотный, но для нее хочу лучшей жизни. — Ты необыкновенный человек, Энди. Я никогда таких не видела. — Я обычный. Я мальчишка с улицы, который никогда не знал ласки, не имел приюта, не был кому-либо нужен. Эти люди дали мне все. Семью, еду, дом. Они ни разу не попросили за это денег, и я их просто люблю. Знаешь, когда Тиа пошла… ее искалеченные ноги, синие от шрамов и операций… Лаура, я плакал. Я никогда так не плакал. Я видел, как плачет Мартин. Он ведь все эти годы съедал себя живьем, он пытал себя… Я все это знал, видел, и я не мог это не исправить. — Мне кажется, ты любишь весь мир. Думаю, если спрошу тебя про Дженнифер… — Другой вопрос, любит ли меня этот мир. А Дженни… Ты права. Когда-то она сняла меня, как проститутку, но с тех пор все изменилось. Она тоже часть моей жизни. Правда, в последнее время мы все чаще ругаемся, потому что теперь она не принимает, что я занимаюсь этим. Она как-то надломилась, что ли… — А Тиа знает, что ты… — Если она узнает, я убью того, кто это сделает. Она не должна знать, она не переживет. Я очень скучаю без нее, но сегодня, — в глазах Энди запрыгали рыжие бельчата, превратились в огоньки и вспыхнули, — сегодня поздно вечером она приедет. И малышка Дель. С тех пор, когда я видел ее в последний раз, она так изменилась. Была совсем девчонка, а теперь превращается в красивую девушку и становится похожей на Тиу. Рождественские каникулы, и они все это время пробудут дома. Боже мой, какое это счастье! Я купил для Тиу колечко, а вот что подарить Дель никак не решу. — Хочешь, я съезжу в магазин и что-нибудь подберу. — О, Лаура! Спасибо огромное, а то я совсем себе голову сломал. Наверное, я разжирею за эти каникулы. Тиа так вкусно готовит, что я теряю контроль насыщения. Я могу есть, пока меня не разорвет. — Скажу Чарли, чтобы гонял тебя нещадно. — Так! Ладно! — парень шлепнул себя по бедру и проворно соскочил с кровати. — С тобой можно лежать до бесконечности. Ты меня как-то укачиваешь. Так, все! Я в душ! Потом сварю кофе и бегом. — Иди, мойся. Я сварю.       Энди весело пробежал по дорожке, улыбаясь и вспоминая, как старый слуга брезгливо тащил по ней свое тщедушное тело. Дом миссис Эдда грелся на зимнем солнце, подставляя лучам для загара бледные стены. Парень любил и этот дом, и эту дорожку, и знакомый щелчок входной двери. — Ага! — воскликнул Энди. — Вот ты и попалась! Хотела успеть выпить кофе без меня?! — Я уже давно привыкла пить кофе без тебя, — без особых эмоций ответила Дженнифер. — Теплая такая, — прошептал мальчишка, целуя Дженни в шею и скользя кольцом рук вокруг ее талии. — Доброе утро, сонная фея. Я пропустил самое вкусное. Твой первый взгляд. — Ты и последний пропустил. И предпоследний, и тот, что был перед ним. — Непорядок, — согласился парень. — Хочу все наверстать.       Он скользнул ладонью под ткань домашней рубашки, вызвав там панику мурашек. — Ты так божественно пахнешь ванилью, — Энди закрыл глаза, втягивая теплый запах. — Ни у одной женщины на свете нет такой изумительной кожи… — Хоть чем-то я лучше других, — перебила Эдда, и парень почувствовал, как она внезапно напряглась. — Каких других? — С твоим опытом их должны быть сотни. — Дженни, что с тобой? — спросил парень, разворачивая женщину к себе лицом. — Зачем ты хочешь колоться? — А ты что думаешь, все должны бежать по первому твоему требованию? Ты еще не путаешься в своем расписании? — Ты о чем Дженни? Каком расписании? — Которое ты установил, чтобы всем сделать хорошо. Сегодня у тебя по плану я, завтра эта твоя… Лаура, потом еще какая-нибудь… — Ах, вот ты о чем. И ты действительно думаешь, что я приехал сюда только потому, что… как ты говоришь, по расписанию? Дженни, как ты только додумалась до этого? Или ты действительно так считаешь? — Ты привык получать то, что хочешь! Ты… — Я еще ни разу не получил того, чего хочу! И ты, как никто другой, знаешь это! — Ты хочешь подчинять людей! Ты это никогда и не скрывал. Как там?! Власть над толпой?! Ты заставляешь людей делать то, что тебе надо! Ты приехал и даже не спросил, а хочу ли я этого! Так больше не будет, Энди! Есть те, кто смог опомниться вовремя, и нас таких уже двое… — Двое?! Что за бред ты несешь?! Я приехал потому, что соскучился! Потому, что ты нужна мне! — Только теперь я поняла, почему этот твой Рой отказался от тебя! — Ах, вот оно что. Теперь и мне понятно, кто второй. Интересно как все складывается. Кто бы мог подумать, что заклятые враги вдруг обретут друг друга. Интересно, а он знает о своей исключительности? — Видимо, знает, раз ты тут! — Джен, успокойся, — Энди хотел обнять женщину, но она отпрыгнула, словно получила разряд тока. — Давай сядем и поговорим. Я не понимаю, что с тобой. — Зачем ты пришел, Энди? — Я пришел ни зачем! Я пришел к тебе! — А тебе на минутку не кажется, что это странно? Вылезти из одной постели, чтобы сразу залезть в другую? Хотя, нет. Глупый вопрос. Для тебя это не должно быть странным. — Постой. Ты ревнуешь меня к Лауре? Так, что ли? Тогда это напрасно. Ревность — это лишь неуверенность в себе, желание убедить себя в том, что не достоин чего-то. Это иррациональный страх оказаться хуже. Откуда он у тебя? Я хоть раз давал тебе возможность усомниться в чем-то? Лаура мне всего лишь творческий партнер… — Чудесная история! Ты живешь с ней, как с творческим партнером? А спишь ты с ней тоже, как с партнером? Или, скорее всего, потому что она молода и красива… — А ты?! Не молода и некрасива?! Кто тебе это сказал?! А-а-а, я догадался! Как же я забыл! Ты ведь много старше меня! Теперь я буду знать, потому что раньше не замечал! А что касается Лауры, то я просто сплю с ней! Ничего больше! — А у вас все просто. — У нас?! — У вас! Вы же с этой Лаурой одного поля ягоды… — Надо полагать, ты имеешь ввиду проституток? Чего уж там, пусть вещи называются так, как они называются. Конечно! Проститутка трахается с проституткой! Кто уж между ними втиснется?! Не удивлюсь, если ты додумаешься до того, что мы платим друг другу за это! Что тут поделаешь?! Профессионалы, так?! И, как там Рой говорит, бывшими не бывают?! — Все верно! Сколько ни тяни тебя из грязи, ты все равно в нее влезешь! Прав этот твой Рой Маккена! Видимо, действительно проститутки бывшими не бывают! Вам… ни одному из вас нельзя доверять! Вы все продажные! — Зря ты так. Я никогда не обманывал тебя. Да, я продаюсь за деньги. Я продающийся, но не продажный. Джен, и ты знаешь, я никогда им не был. Давай будем честными. Не ты ли не совсем юная, богатая, одинокая и закомплексованная женщина покупала меня по ценам прейскуранта? Тогда ты по-другому считала, не так ли? Ты бронировала себе мальчика, и тебя не волновало, в чьих еще кроватях я был. Тебя не волновало, почему я этим занимался. Ты платила деньги, чтобы я тебя трахал, и поначалу я именно это и делал. Я давно не беру с тебя деньги, но продолжаю приезжать. Ты никогда не задумывалась, почему? Все изменилось, но ты так и не отошла от мысли, что я забронированный мальчик?! Это ведь так, Джен?! Я мог бы поселиться у тебя, жить в достатке, не напрягаясь, есть, пить, покупать за твой счет красивую и дорогую одежду, врать тебе и… никогда не уважать себя и стыдиться смотреть тебе в глаза. Так делают многие, но… Неужели же ты так и не поняла, что я не мог так поступить с тобой, да, и с собой тоже. Хочешь знать, почему я живу с Лаурой? Я скажу, в этом нет секрета! Потому, что она единственный человек, принявшим меня, как есть, вместе со всем моим дерьмом. Она единственный человек, который никогда не бросит мне в лицо то, чего я стесняюсь больше всего, что я проститутка. Она единственный человек, который понимает, что я не могу просто взять и перестать этим заниматься, и который знает, что когда-нибудь этот день наступит. Она единственный человек, который сказал мне: «Хочешь здесь жить — живи, но половина расходов — твоя». Это честно! Это партнерство, а не сделка, Дженни! Как ты не понимаешь?!       Энди говорил, но его голос падал. Дженнифер видела, как тяжело ему произносить эти вещи вслух. — Вечером возвращается Тиа и Дель. Если хочешь, я заеду за тобой, когда поеду на вокзал.       Дженнифер не отвечала, и парень не настаивал. — Ладно, я все равно заеду. Это для них.       Он полез в карман, достал деньги. — Вот деньги. Переведи, пожалуйста, за обучение Тиу… — Я уже заплатила! — выпалила Эдда в сердцах. — Ты забыл, что это нужно было сделать еще несколько дней назад? — Что значит, ты заплатила? Мы столько раз говорили об этом и все, вроде бы, решили. Ты платишь за Дель, я за Тиу. — Я не была уверена, что ты вообще об этом вспомнишь! Ты же нынче так занят! Деньги заплачены, и мне от тебя ничего не нужно! Я пока сама в состоянии… — Ты можешь оскорблять меня еще больше. Мне не привыкать, но эти деньги не для тебя! Они для Тиу! Я их оставлю, а ты решай, что будешь с ними делать! Я знаю, что заплатил за школу, а остальное мне знать не обязательно!       Энди положил деньги на стол и быстро пошел к выходу, но вдруг остановился, обернулся и сказал: — Ты говорила, что знаешь, чего я больше всего хочу. Давай сверимся. Знаешь, больше всего на свете я хотел, чтобы человек, которого я любил и люблю до сих пор, просто был рядом. И больше всего на свете я не хотел и не хочу лазать по чужим кроватям. А теперь решай, насколько совпали наши ответы.       Дженнифер слышала, как щелкнула дверь, и осталось легкое эхо. А еще остался запах. Знакомый такой. Состоящий из послевкусия духов и бензина. Остались прикосновения и поцелуй на шее. И страшное чувство одиночества, растворенное в словах. Перед глазами невидимо плыл вчерашний танец. Дженни видела. Она специально приехала, чтобы посмотреть. А Энди не знал, не должен был знать, что она в клубе. Два человека, мужчина и женщина, соединенные одной, только им известной идеей. Танец пантер, слишком откровенный, чтобы оставаться просто танцем. Они играли, соблазняли друг друга, чтобы после слиться. Дженни видела, как Лаура касалась губами паха парня, хотя должна была только изображать эту страсть, а он целовал ее. По-настоящему. Глубоко и страстно, выходя за рамки образа. Так могли танцевать люди, которые доверяли друг другу, и у которых было что-то большее, чем просто визуализация страсти. Эти люди знали друг друга, знали пределы и возможности каждого. Нет, они не играли и не танцевали, они проживали то, что их связывало. Энди говорил об этом сегодня. Кричал сквозь каждое слово: «Я доверяю ей, потому что она доверяет мне! Я понимаю ее, потому что она понимает меня! Я принимаю ее, потому что она принимает меня!» Он и Дженни не врал. Он всегда приходил лишь потому, что хотел. Хотел для нее. Хотел для себя. И он прав, ревность лишь неуверенность в себе.       Нервно захрипел мотоцикл, а потом сорвался с места и помчался прочь. Энди уехал, и что-то изменилось. Дженнифер точно чувствовала это. Он уходил и раньше в моменты, когда они ссорились, но сейчас… Сейчас все было по-другому. Сейчас остались демоны. Демоны ее внутренней неуверенности. Раньше Энди забирал их с собой, а сейчас… Она чувствовала, что они внутри. Присосались, как лямблии повсюду, залезли в свои раковины и захлопнули створки, чтобы после вылезать и мучить ее. Дженни захотелось обмотаться покрывалом, надеть чадру, опустить все забрала и защелкнуть замки. Ей стало страшно и очень холодно. Вокруг густела тишина, и лишь маятник на старинных часах монотонно выполнял безразличную работу. Щелчок — шпала, еще щелчок — еще одна шпала. И еще. И еще. Щелчки укладывали шпалы, по которым она шла, отстав от поезда. Она уронила лицо в ладони и разрыдалась.       Энди злился. Счастливый день уже начал страдать хромотой. А еще этот проклятый Дав! Отделаться от него сейчас, чтобы хотя бы сегодня больше не вспоминать. Все можно изменить в жизни, переложить, переставить, перевернуть с ног на голову, кроме этого. Договор есть договор. Ненавистная константа! За два с половиной года парень так и не смог привыкнуть к этому, потому что к этому невозможно привыкнуть. Каждый раз от мысли неизбежности чешуя дыбом и песок в жабрах.       Дав встретил Энди с недовольным лицом. — Мне надо поговорить с тобой, — начал Смит, минуя приветствие, как только Энди переступил порог его кабинета. — Господи! Всем от меня что-то надо! — Ты никогда не был белым и пушистым, а сейчас и того хуже. Ты стал невыносимым… — Так не выноси меня! В чем проблема? — Мне уже давно это стало не нравиться. Я думал, я один такой. Ан, нет! Мои стройные ряды пополнились. — Сегодня просто день каких-то откровений. Ты не первый, Дав. Тебя-то что не устраивает? — Все! — Ну, надо же! Какое неожиданное совпадение. Меня уже давно все не устраивает! — Я всегда говорил, баба на корабле — конец плаванию. С тех пор, как ты сошелся с Лаурой… — Я не сходился с Лаурой! Я просто к ней переехал! Разницу чуешь?! И, к тому же, я это все уже сегодня слышал.       Дав пропустил вопрос. — Так вот. С тех пор, как ты переехал к Лауре, ты, словно с цепи сорвался… — Верно заметил. Сорвался. Я не собака, чтобы сидеть на цепи и вилять хвостом при твоем появлении. Давай оставим эти выяснения. Мне лень. Я пришел, чтобы трахнуть тебя… — Так ты хочешь, чтобы я вилял хвостом при твоем появлении? — Ни одного раза. Поскольку я обычно сзади, он будет меня раздражать! — Послушай, Джаллали, тебе не кажется, что ты переходишь всякие границы по отношению к человеку, который вытащил тебя из грязи… — Боги! — воскликнул Энди. — Еще один! Сколько ж вас еще меня из этой грязи тянуло?! Можно подумать, что я не в грязи, а в битуме утонул. Ты не оригинален, Дав. Мне уже сегодня и об этом говорили. — Пока твое положение в этом клубе зависит от меня. И деньги, которые ты здесь зарабатываешь, тоже. Думаю, ты понимаешь, что мне не составит труда напомнить тебе, где выход. — Я нужен тебе. Ты не рискнешь. К тому же, кто тогда будет натягивать тебя с тем усердием, с которым я этим занимаюсь вот уже два с половиной года? — Не переоценивай свои силы. Если я что-то решу, ни черт, ни бог не смогут повлиять на это решение. — Ну, так решай! Либо ты сейчас спустишь штаны, и я тебя трахну по расписанию, или ты опять же спустишь штаны и будешь трахать себя сам в любое время и без всякого расписания. — Есть третий вариант. Захочешь, чтобы все оставалось, как есть, ты спустишь штаны, встанешь на четвереньки и будешь умолять, чтобы я тебя трахнул! Перед тем, как ты мне ответишь, я хочу напомнить, что все твои тренажерки, Чарльзы, солярии и куча других, малоценных для тебя вещей, в случае отказа тут же потеряют актуальность за невозможностью их оплачивать. Но это не все. Если ты выберешь это, я обещаю, что в этом городе ты не найдешь никакой работы, даже мойщика сортиров. И последнее. Насколько я понимаю, твоей краснозадой подружке придется не доучиться, потому как тебе придется ей объяснить, что ты про…л прекрасную работу и теперь неплатежеспособен. Ну, так как? Ты определился уже?       Энди почувствовал, что у него внутри кто-то, словно перепугал кошек, и они со страху впились когтями без разбору во все подряд, вызывая болезненные колкие ощущения. Смит не шутил. Парню хотелось броситься на него, впиться зубами в шею и перегрызть сонную артерию, чтобы он захлебнулся в собственной крови. День уже переползал с костылей в инвалидное кресло с перекошенными колесами… — Ну, так как? — спокойно повторил Смит. — Ты определился?       Энди едва заметно кивнул головой. — Я не понял, — настаивал Дав. — Да. — Не слышу. — Да! — Что «да»? — Да! Я согласен! — Ну, так раздевайся и проси.       Энди медленно расстегивал пуговицы, с трудом сдерживая раскаленные всполохи гнева. Дав не двигался, наслаждаясь унижением парня. — Ну, что же ты? — подзуживал Смит. — Вставай на четвереньки и проси, только громко, чтобы я мог хорошенько расслышать. — Пожалуйста, Дав, — выдавил Энди. — Я не разобрал слов, — издевался Смит. — Пожалуйста, Дав… — Что, пожалуйста? Не слышу. — Трахни меня! — Вот теперь, кажется, я понял, о чем ты просишь. Что ж. Так тому и быть. Твое желание — закон.       Прикосновения бывают разные. Теплые и холодные. Мягкие и жесткие. Приятные и неприятные, но эти… Они жгли, прилипали, разъедали. Энди смотрел на раскачивающийся брелок. С одной стороны «Р», с другой «М». Это был его мир. Болтающийся на шнурке. Тот же маятник, что и в гостиной Дженни. Те же рельсы, только в другую сторону. — Послушай, милый, — особо выделяя обращение и сдвигая натянутую улыбку на один бок, произнес Смит, — истина стара и заключается в том, что, кто платит деньги, тот и проститутку танцует. Я вижу, у тебя рожки проклюнулись, но это, по крайней мере, несколько глупо стараться угрожать, когда только и можешь, что проблеять «ме». — Я ненавижу тебя, Дав, — проскрипел Энди. — Если б ты только знал, как я ненавижу тебя. — Ты думаешь, я рыдать начну? Ошибаешься. У меня нет тех соплей, что у Маккены, которого ты так любишь, и это меняет все в корне. Я ни одного раза не романтик, и всегда подхожу ко всему с практической стороны. В том, что ты меня ненавидишь, есть определенные плюсы. Всегда приятно поиметь то, что недостижимо. Это возбуждает. Дух соперничества, знаешь ли. — Что б ты провалился! — И это ты говоришь, стоя на мосту из гнилых досок? Напрасно. Я кормил тебя с ладони, и негоже кусать руку дающего. Давай, иди. И не забудь, что вечером у тебя выступление. — Мы же договорились, что сегодня я не выступаю! Ты забыл, что мне надо встретить Тиу?! — У меня отменная память. К тому же, планы изменились. Она уже приехала… — В смысле? — В прямом смысле. Хотела сделать тебе сюрприз, но он не получился. Печалька, да? — С чего ты взял? — Она заходила. Искала тебя… — Что ты ей сказал?! — Ничего. Что еще не видел тебя с утра. А она хорошенькая стала твоими-то усилиями. Интересно, а ты ее тоже трахаешь? По-братски, так сказать. — Послушай, Дав. Ты Тиу не тронь! Если что не так по отношению к ней, клянусь, я убью тебя! Будь уверен!       Внутри Энди взорвались минеральные гейзеры. Они взметнулись, смешали все вокруг и осыпались щиплющими пузырьками. Тиа. Чистейшая вода. Она проникает глубоко, смывает всю грязь, наполняя веселыми нотами. Сердце парня запрыгало, начало возмущаться тесноте грудной клетки, засобиралось, засуетилось. Энди чувствовал гнев. Ему хотелось наброситься и разорвать Смита в клочья. Он бы не успокоился, пока не растер его так мелко, что криминалисты испытали бы затруднения в поисках следов его ДНК.       Парень мчался в резервацию. Он почти захлебывался от волнения и ярости. Собственное унижение клокотало в голове тяжелой смесью песка мыслей. День окончательно пересел в инвалидное кресло с кривыми колесами. Жизнь дефилировала по подиуму судьбы голая и безобразная. Вдалеке показались убогие крыши поселка. Извилистая, разбомбленная ухабами дорога, никогда не ходившая под седлом асфальта. Еще один поворот, и там, на окраине маленький родной домик Тиу. Энди не заезжал сюда почти неделю, и ему показалось, что и палисадник, и домик стали меньше, словно сгорбили спину под тяжестью забот. Парень нерешительно открыл дверь. Внутри было тихо. Слишком тихо, чтобы не заволноваться. — Тиа! — позвал Энди, но никто не ответил. — Джил!       Вещи девочек стояли в уголке не распакованные, а рядом мокасины Тиу. — Тиа, ты дома?!       Парень подошел к двери девушки и постучал. Ответа не было, но он услышал, как за дверью кто-то плачет. Тиа сидела на кровати, обхватив колени руками, и плакала, уткнувшись в них лицом. — Тиа?       Девушка чуть перестала всхлипывать, посмотрела на него и разразилась еще большими рыданиями. — Тиа, что с тобой, милая? Тебя кто-то обидел?       Энди все еще мялся в дверях, растерянный и заторможенный. Он не очень представлял себе, что нужно делать при таком потоке девичьих слез. С другой стороны, парня съедали какие-то сомнения, и он не мог с ними определиться. Девушка отрицательно покачала головой, но так и не подняла лица. — Это Смит? Он что-нибудь тебе сделал? Он как-то обидел тебя? — осторожно поинтересовался Энди, усилием воли запихивая вовнутрь рвущихся оттуда монстров гнева.       Тиа еще раз покачала головой. Энди нерешительно подошел и коснулся рукой ее плеча, но девушку передернуло, и она отвернулась. — Он прикасался к тебе? — продолжал теребить Энди. — Ты только скажи, не бойся. Что произошло, Тиа? — Он мне сказал… Он сказал… — Что он сказал тебе? — Он сказал… Как мне теперь с этим жить?! — Что бы он ни сказал, разве можно ему верить? Он, наверняка, сказал неправду… — Мне все врут! И ты! И Мартин! Зачем?! Я не знаю, кому верить… — Сердцу, Тиа. — Зачем ты так поступил со мной?! Зачем, Энди?! Я все знаю! — выпалила девушка. — Как бы я ни поступил, я не мог поступить с тобой плохо.       Парень уже давно все понял, но у него оставалась слабая, едва живая надежда на то, что он ошибся. — Ни я, ни Мартин… Мы никогда не врали тебе, и теперь ты готова не верить нам потому что Дав что-то сказал? — Я не хочу! Ты обманывал меня! Ты говорил, что заработал деньги в клубе, но теперь я знаю, где ты их взял! — Я заработал их в клубе, — парень знал, что врет, но пытался увести разговор.       Тиа вскинула голову и посмотрела на Энди. Ему на мгновение показалось, что ничего страшнее в его жизни еще не было. — Как ты мог, Энди? Когда я начала ходить, я была так счастлива, но я не знала, что это за счастье… — Это счастье, милая. Разве нет? Ты мечтала вновь ходить, так какая разница, где я взял эти деньги? Вспомни, как ты плакала от боли и смеялась от радости. Ты мне говорила по телефону, что научилась немного танцевать, ты ведь покажешь?       Энди сел на кровать и хотел обнять девушку, но она одернула плечи и отодвинулась. — Мой мир рассыпался. Я ненавижу свои ноги! Я не хочу такие ноги! Я не знаю, как теперь буду жить, зная… — Ты сильная. Ты справишься. — Зачем, Энди?! Зачем ты так поступил со мной?! Зачем вы все скрыли, и как Мартин мог это допустить? — Он тоже очень любит тебя. Еще сильнее, чем я. Он не допускал… — Он тоже обманывал меня! Вы договорились, да?! — Он не обманывал. Ты несправедлива к нему. Он не хотел. Это я. Я не оставил ему выбора. Мы все время ссорились из-за этого. Это я заставил его молчать… — Энди, что же ты наделал?! Я не могу смириться с этим, потому что не могу ничего вернуть! Не могу видеть тебя! Не могу смотреть тебе в глаза! Мне очень больно! Очень! Какие страшные деньги! — Деньги — всего лишь зеленые линии, нарисованные на бумаге. Они все одинаковые… — Они все разные! Если бы я могла, я бы отказалась от этих ног! — Не говори так. Это бы ничего не изменило, но ты не можешь! Из-за меня не можешь. Ты будешь ходить и танцевать. Из-за меня будешь. И не надо ничего говорить Мартину. Ему и так очень сложно. А что касается денег, то твоя операция — ничто в сравнении с тем, что я оказался должен этому миру. Пойми, у меня и без этого не было выбора. А ты… Я отдал бы и больше, чтобы помочь тебе. Ты спасла мою ничтожную жизнь. Что все остальное в сравнении с этим? — Я не в силах это вынести. Я хочу умереть. Пожалуйста, оставь меня, Энди! Я хочу побыть одна! Уходи! Я не могу привыкнуть к этому, не могу перестать ненавидеть эти…       Энди было плохо. В нем восстал каждый его клиент, каждое воспоминание и ощущение, каждая боль и унижение. В нем восстало воспоминание Дава, каждое его прикосновение, звук голоса, запах. В нем уже пошла цепная реакция. Взрывались какие-то емкости, открывались клапана, разряжались баллисты, с грохотом носились ядра. Откуда-то потоками полилась грязь, и сознание заменилось бессознанием. Дав осквернил то светлое, что еще оставалось в нем. Энди чувствовал себя монстром, восстающим из-под земли и наливающимся ненавистью. Он становился оборотнем, запрограммированным на отмщение. Еще немного, и парень, наверное, услышал бы собственный рев, такая сила рвала его изнутри. Все верно, хочешь убить человека, убей того, кто ему всего дороже. И Дав свершил это. Энди казалось, от гнева у него распухли даже ногти. — Прости меня, милая. Я не хотел причинить тебе боль. Как бы там ни было, что бы ни случилось, я все равно буду счастлив, зная, что ты ходишь.       Парень рванул дверь с такой силой, что протяжно завыли петли. Он шел… нет, он не шел, не летел… он… рвал телом воздух, словно пробивался сквозь вязкую толщу. — Боги! Что же это за день такой?! Сколько еще будете испытывать меня?! Как может один человек вынести столько?!       Инвалидная коляска опрокинулась. День таял, впитываясь в песок. Энди сжимал кулаки с такой силой, что напрягались даже жилы на шее. Я убью тебя, Дав! Казалось, это сочилось даже из глаз, сыпалось с волос, впитываясь в воздух. Парень почти сбил с ног Мартина, но не заметил, словно прошел сквозь прозрачную дверь. — Энди! — Не могу больше! — не оглядываясь, бросил парень. — К черту эту собачью жизнь! — Да, что случилось?! Парень не ответил, оседлал мотоцикл и унесся прочь. Мартин стоял еще какое-то время, ошеломленный и потерянный, а после пошел к дому.       Энди рвал жизнь. Крайнее состояние гнева блокировало все. Наверное, он сшиб бы даже смерть, встреться она ему на дороге, потому что это было состояние, когда он мог все. Прошлое и будущее сталкивались между собой, совершенно не осознавая, что где-то между ними затерто настоящее. Рев мотоцикла заглушал свист воздуха, но Энди не чувствовал ни жара, ни холода. Ему казалось, что расстояние до клуба увеличилось, словно время старалось растянуться, смягчая столкновение с ним в крайней точке. Время увернулось, а вот охранник на входе – нет. Он был гораздо крупнее парня, но гнев делал того сильнее. Энди чувствовал, как потревоженный огромный червь расправлял внутри него крутые кольца. Страж пытался удержать мальчишку, но это было то же самое, что ловить ураганный ветер сачком для кузнечиков. - Дав! — ревом рвался изнутри парня монстр. — Иди сюда, падаль! Дав! — Энди! — пытался остановить его охранник.       Звук имени показался чужим, словно оно не имело к нему отношения, и сейчас оно не имело к нему отношения, потому что он не был Энди. Он крушил все подряд, не понимая, что такое боль. Он бился против подоспевших секьюрити, не замечая, что расстановка сил уже один к трем. На балконе появился Смит, и ярость Энди усилилась. — Иди сюда! — ревел монстр. — Я убью тебя! Я порву тебя на тряпки!       Немногочисленные дневные посетители заведения прервали трапезу, с интересом уставившись на шоу. — Спустись ко мне или я буду громить твой клуб, пока ты жмешься наверху!       Охрана пыталась вытолкать парня из зала, но это только пуще раздразнивало в нем зверя. — Если ты пьян, пойди, проспись! — крикнул Смит, направляясь к лестнице. — Я не припомню, чтобы приглашал сюда недоделанных клоунов! — Оскорбить меня уже нельзя! Унизить еще больше ты тоже не сможешь, зато я готов отплатить тебе с процентами за все эти годы!       Энди вырвался и бросился навстречу Даву. Все произошло так быстро, что охрана не успела предотвратить бросок парня. Он налетел на Смита на нижних ступенях, вцепился в него, нанося беспорядочные удары. Дав взревел, отшвырнул мальчишку и навалился сверху. То ли гордость итальянских генов, то ли зов предков, то ли свободолюбие молодой индейской крови всколыхнули в парне каждую клетку, и он превратился в единую монолитную силу, отвергающую боль и увечья. Драка уже переместилась к дверям, когда сквозь кровавую пелену с разбитого лица Энди увидел Тома. Байкер напоминал тяжеловесную машину, запущенную на уничтожение цели. Почти минотавр, разгоняющий свое тело для стремительного броска. Мальчишка на секунду увидел, как он бежит, размахивая увесистой битой, когда вся свара, перепачканная кровью, соплями и по′том вывалилась на улицу. Месиво впитывало людей. Кто и по каким соображениям участвовал в драке, было уже не разобрать, но потасовка только разрасталась. Энди не помнил, что кричал сам, не слышал, что кричат ему, потому что глухие звуки ударов сыпались, словно град по металлической крыше. Клубящийся Сатурн обрастал кольцами зевак, привлеченных желанием поглазеть на столь редкое зрелище для вечно зевающего и дремлющего городка. Энди был почти пьян от собственного состояния и, наверное, не удивился бы, если бы после узнал, что рвал свою жертву зубами. Его одержимость почти перешла в разряд необузданности, и он туго понимал, что вообще происходит вокруг. Он ничего не видел, кроме налившихся кровью глаз Дава и кровавых слюней, что сыпались с разбитых губ. Парень не помнил, как его оттащили от Смита, помнил только, как валились беспорядочные удары, а потом его сбили с ног и…       Звук полицейской сирены… раскачивающаяся земля… выстрелы… какие-то крики… женский плач… откуда-то издалека его имя… холод асфальта к щеке… щелчок наручников…       Энди почувствовал бессилие. Ему хотелось закрыть глаза и, чтобы все кончилось. Вообще все. Чтобы не было ничего, и его тоже не было. Совсем. Он глотал кровавые сгустки, словно это были последние клочки его жизни. В ушах шумело, и парню казалось, он слышит, как бешено бежит по венам кровь. В какое-то мгновение стало даже хорошо, и Энди ощутил легкость. Он свободен. Свободен от себя, свободен от других. Не осталось ни обязательств, ни проблем. Он все решил, со всем разобрался, и теперь ему все равно явятся ли пауки, совы, летучие мыши или собаки. Пусть все боги смерти передерутся между собой, споря, кому достанется право растащить его кости. Наверное, все уже начинается, потому что он слышит все как-то со стороны, и оно отделено от него. Все вокруг как-то не имеет значения, да, и внутри тоже нет смысла. Или это слуховые галлюцинации, или где-то плачем надрывается женщина? Единственное, чего жаль… Не жаль ничего. Просто хочется пить.       Энди чувствует, как его поднимают. Стоять трудно. Ноги не слушаются, а руки сцеплены за спиной. Песок всасывается в открытые раны, и они начинают ныть. — Держись, дружище, — возникает откуда-то голос Тома. — Мы хоть и не совсем целы сами, но им тоже наваляли по самые помидоры. Долго зализываться будут. — Том, — хрипло произнес парень. — Спасибо. Жаль, я его не убил. — Да, он …это… не стоит того.       Энди хотел ответить, но грубые руки сержанта полиции уже вталкивали его в машину. — Том! — успел крикнуть мальчишка. — Присмотри за мальчиком! Он – все, что у меня осталось!       Дверь с армированным стеклом захлопнулась, опять поделив мир Энди на сектора. — Конечно, брат, — грустно прошептал байкер, вытирая с лица кровь. — Ты мог бы и не просить.       Энди тяжело взглянул сквозь окно на сетчатый мир. Перед клубом многолюдно. Три полицейские машины. Люди в форме. Взгляд парня выхватил из толпы Дава. Тому уже подали стул, и охранник заботливо колдовал над его лицом. Вернее, тем, что от него осталось. Энди сглотнул разглядывая разорванную одежду Смита, его разбитое лицо и скомканные, слепленные грязью и кровью волосы. Он казался чужим, не тем, что истекая слюной, еще вчера ползал на коленях. Парень попытался улыбнуться. Черт с ними, с пауками и совами, когда сбылась его долгоиграющая заветная мечта. Жаль, что все уже кончилось. Отмотать бы немного назад время, и Энди все сделал бы по-другому. Он просто убил бы Дава.       Парень с теплотой смотрел на Тома. Геркулес. Помятый, но не побежденный. Он выкрикивал что-то Смиту, бесконечно потрясая у того перед носом сжатым кулаком с вытянутым средним пальцем. А дальше, немного левее… Мартин и Тиа. Девушка рыдала, пытаясь вырваться из объятий брата, и что-то кричала. Энди не слышал слов, но точно видел. Она зовет, бесконечно повторяя его имя. А Мартин почему-то тоже весь в крови и разорванной одежде. Выходит… Этого не могло быть! Не могло, но… оно, кажется было. Неужели и он полез в эту драку из-за него? Нет. Да. Зачем ты, Мартин? Уведи Тиу и заботься о ней. Жаль. Наверное, не придется увидеть, как она танцует. Пусть. Ключевое слово «танцует». Тиа, прости.       Полицейский фургон тронулся неожиданно, и парень ударился спиной о железные направляющие вдоль стены. Ему показалось, что вся боль скопилась именно там, потому что она вспыхнула раскаленным факелом и потекла по телу. Она множилась, и становилось невыносимо больно.       Вот и еще одна жизнь прожита. Выбрана до последней пылинки. Судьба обошла циферблат по кругу и вернулась к истоку. Вот он опять все тот же абсолютный ноль. Прошлое уже там, где и положено — позади, а настоящего и будущего опять нет. И нет ничего, кроме собственной рассыпавшейся жизни. Так что там насчет пауков и сов? Где же вся эта адова смесь? — Как ты мог допустить такое, Джек?! — с порога рассерженно заявила Джил. — Я не могу успокоить Тиу, и с Энди случилась беда!       Старик оторвался от своих занятий и гневно взглянул на женщину. — Ты говоришь так, словно я всемогущий бог. — Ты — шаман, и тебе подвластно это! — Мне подвластно лишь то, что может быть подвластно. — Но ты мог вмешаться в его судьбу! — Я вмешался два с половиной года тому назад. Я вмешался тогда, когда ему нужна была помощь. — А сейчас?! Что сейчас?! — Сейчас он знал, что делает. Он выбрал путь, по которому идет до конца. — Но бедная девочка… — А сколько еще вы хотели скрывать от нее? Он сделал для нее то, что считал необходимым сделать! Она найдет в себе силы понять это. Пусть плачет. Ты знаешь — это чистая вода. Она поможет успокоить душу. Это дар богов нам в помощь. — Но как же ты не помог ему? — Он — одинокий сокол, потому так и кричит его душа. Слишком много колец, я бы не смог поднять его. Я стар, и даже мне не по силам. Он очень ослабел. Его едва держат крылья. Одному ему будет легче. Я помогу. Со смертью бьются в одиночку, и чем меньше он будет оглядываться, тем больше сил сохранит для битвы.       Джил совсем сникла. Капли Дождя говорил непонятно, и она совершенно запуталась. — Ты знаешь, что делаешь, — произнесла она совсем тихо. — Тебе ведомы неведомые пути. — Иди, успокой Тиу, а то она сотрясает мои древние кости. — Как же так? Ты говорил, они одной крови… — Одной. Тиа найдет дорогу.       Старуха повиновалась и, похрамывая, направилась к двери, но вдруг остановилась. — Ты сказал много колец, а как же тогда этот его Рой? С ним-то что? Ты же говорил, что это… — Это кровоток, — перебил шаман. — Мальчик должен выбрать, либо спасется сам, либо спасет его. Что из этого хуже, я не знаю, но ему придется принять решение. — Джек, ты ведь будешь рядом? — Быть рядом — это последнее, что я еще могу для него сделать. А теперь иди. У меня еще много работы, а времени почти не осталось. Я не смогу завершить свой путь, не сделав ее. — Но… — Иди, Джил. У тебя тоже много работы. На кого ты ее оставишь?