Мир, который без меня. (Альтернативный гей-роман).Книга 3.

3. 12. I’LL TAKE YOU HAVE. (Я возьму то, что у тебя есть)       Энди чувствовал внутри неуютное скребущее чувство. Обида. Да, она самая. По отношению к Рою это совершенно иррациональное чувство, и парень отлично знал это, но оно присутствовало, и он его ощущал. Маккена умел создавать проблемы. Он делал это с душой и никогда не задумывался над самим процессом. Он относился к жизни совершенно по-особому, и это было абсолютно безусловное отношение или скорее некий безусловный рефлекс. Определенный фактор вызывал в нем внезапное желание, и он всецело им поглощался, совершенно забывая подумать, чем именно обернется это поглощение. В данном случае, как понимал Энди, что-то явно превысило радость от долгожданной встречи и… Парень усомнился по поводу последних слов. Радость от долгожданной встречи. Это была исключительно формулировка самого парня, и она совершенно не подразумевала аналогичности для Роя. Видимо, именно для Роя ситуация и не являлась проблемой, поэтому он и не потрудился дать хоть какие-то предварительные комментарии. Собственно говоря, ничего нового. Рой есть Рой. Само создавание проблем не позволяло рутине осесть, забродить и превратиться, в конечном счете, в зеленющую тоску. Удивительная четырехвалентная молекула Роя была уникальна. Она имела четыре вечные истинные связи, и все остальное уже не могло соединиться с ней никогда. Переизбыток неспаренных электронов превращал эту молекулу в свободный радикал со всеми вытекающими последствиями. Парамагнитная способность Роя с возможностью существовать часто и крайне нестабильно и, то и дело, усиливающая реакционную способность, тем не менее, позволяла ему прочно удерживать около себя эти четыре валентные связи. Муза была его сутью, свобода — отражением, Стив — противовесом, а Энди… Энди был всем остальным. При этом все четверо терпели всплески Маккены, считая подобное положение вещей нормальным положением этих самых вещей. Результат был предсказуем, словно был заложен заранее, и Рой неизменно получал именно то, чего и хотел. Хотел он иногда то, чего сам не знал, но по достижении понимал, что именно оно ему и было нужно. Энди часто думал над этим и всякий раз приходил к выводу, что мир, видимо, предпочитает не пытаться ему противостоять. Энди может злиться, сколько угодно. Может обижаться до последней клетки. Рой после… Никто не знает, что он сделает, но в итоге все равно получит все самое лакомое. Стив как-то сказал, что у него нет против Маккены противоядия. У парня его тоже нет. Формула яда обаяния Роя до сих пор неизвестна науке с тенденцией провала всех попыток с ее стороны. Он недосягаем, и лучше признать это сразу. Иными словами, лучшее для Энди запихнуть поглубже свою обиду и желательно приклеить ее там, чтобы, не приведи господи, она не выстрелила оттуда в самый неподходящий момент. Рой предпочтительнее всех иных доводов, что и возвращает парня к истоку. Он любит его, а все остальное не имеет значения.       Энди посматривал на часы. Тот самый Ролекс за десять тысяч. Цена смешная в сравнении с их реальной ценностью для парня. Время жмет. Сорок две минуты. Катастрофически много, ведь второе отделение рассчитано на час двадцать. Нужен дозаправщик. За эти сорок две минуты Энди израсходовал весь оставшийся запас настроения. Баки пусты, и в них сочится всевозможный жидкий мусор.       Парень взглянул на Сноу. Тот опять что-то объяснял. Нет, определенно толпа жаждет его мяса. А еще утверждают, что каннибализм — явление из ряда вон выходящее. Оно-то выходящее, только каннибалов от этого не меньше. А Джим держится. Умница. — На самом деле, — Сноу улыбнулся. Улыбаться он умел, и Энди отметил это уже на третьей минуте знакомства, — я люблю этого парня Рея Макгрегори. У меня, видимо, настоящий стокгольмский синдром в отношении него. Именно он делал со мной все, что хотел, и никак не наоборот. Это тяжело носить в себе еще одного человека, но он не потрудился спросить разрешения, когда подселялся. В конце концов, наступали такие моменты, когда я уже не мог с достоверностью сказать, чьи мысли в данный момент в моей голове. Мне нравилось визуально лепить этого парня. «Это такой кайф, когда сцена отснята. Я каждый день могу быть абсолютным антигероем. Согласитесь, не каждый способен своим поведением заявить: „Я тут только ради того, чтобы устраивать проблемы“. Понимаете, о чем я? Это завораживает, заражает, затаскивает в лабиринт, и ты уже не можешь быть уверен, что минотавр внутреннего Рея не сожрет тебя. — Я слышал, что выход из роли для многих актеров весьма труден. Тяжело ли вам выйти из образа? — "И в то же время это странно, знаете. Необходимость отделять себя от того, что ты делаешь, когда ты становишься другим человеком, начинаешь говорить о себе, как о ком-то другом. Это сбивает тебя с толку. Это игра разума, с этим нужно быть осторожным“. Ну, вы понимаете? — Как мне кажется, — восторженно заявил ведущий, — у меня назрел весьма интересный вопрос. Мы говорим о вхождении в роль и выходе из нее. Что для вас оказалось труднее? — Знаете, это как в альпинизме. Нужно столько раз упасть, чтобы достичь вершины. Мне пришлось не один раз ронять себя, чтобы после подняться, и когда я, наконец, добрался туда, куда лез, когда подумал, что понял суть этой горы, наверху ждало разочарование. Камень с надписью „Передохни“, а за ним, скрытый облаками, еще один склон, и сколько их там еще неизвестно. И вот ты сидишь с рюкзаком изведанного и не представляешь, что делать. Там внизу другая жизнь, и вряд ли твой багаж нужен тебе, но и наверху неопределенность, которая неизвестно куда приведет. Тебе хочется вернуться, но… тебе так же хочется лезть дальше. Каждый персонаж, которого ты играешь, все равно остается в тебе. Ты никогда не согласишься убить его внутри, потому что иначе придется носить в себе целое кладбище. Я не думаю, что из роли, а я имею ввиду именно те роли, которые актер прожил вместе со своим героем, можно выйти таким же, каким ты в нее входишь. Теперь то, что ты делал, становится твоим собственным. Понимаете, о чем я? — То есть, ваше понимание жизни и понимание Рея сблизились? — „Мое понимание? У меня нет понимания, у меня есть мнение“, и мне частенько хочется сказать так же: "мне как-то по барабану“. — Вы создаете впечатление тихого застенчивого человека… — „Я оставался таким же робким, — Сноу засмеялся, - и тихим. Иначе я бы перестрелял их. Понимаете? Нет? Никакой связи тут нет, это был не я, а мой персонаж“. — Джим, вам не кажется, что вы противоречите себе? — А разве Рей Макгрегори делал что-то другое? — Насколько я знаю, вы занялись актерским ремеслом достаточно поздно. Интересно узнать, когда наступил тот момент, в который вы это осознали? — «Я начал обучение в 26 лет. До того я никогда не думал даже пробовать себя, как актёра. Я баловался какими-то странными „исполнениями“, которые снимал для курсов кино в художественном институте Сан-Франциско, но это были сырые и примитивные работы. После того, как я начал исследовать, что такое быть актёром на самом деле, я проучился три года, пока не набрался смелости пойти на пробы. Чистый кошмар. Пережить бы снова такой момент. Карьера актёра? Чаще всего мне кажется, что я участвую в затяжном экзистенциальном эксперименте». „Обнажаться — физически или эмоционально — перед другими актёрами и съёмочной группой часто бывает неловко. Но это крайне важно, если ты хочешь рассказать правду“. — Интересный вопрос из зала. Если бы вы сами были Реем, вы бы сделали предложение Конти, хотя это совсем не в его стиле?       Джим задумался. Энди тоже. Если Рой сделает ему предложение, это будет говорить только об одном — мир настиг апокалипсис. Это будет означать, что планета кувыркнулась в пространстве, в результате чего съехали и поменялись местами магнитные полюса. Это будет сродни падению огромного метеорита, который снесет не только голову статуе свободы господина Маккены, но и ее саму вместе с постаментом. Парень вдруг очень явственно осознал, что хочет этого. Нет, не всего. Статуя Маккены не должна пострадать. Это святое. Энди безумно захотелось посмотреть на лицо Роя в этот момент. Он не мог представить себе выражения его лица, как, в прочем, собственно и самого момента. Рой скорее съест собственный язык, чем произнесет нечто подобное вслух. Да, он и не сможет, даже если очень захочет. У него совершенно не развиты мышцы, способные выдержать такой звукоряд. Парень улыбнулся. Кто угодно, но только не Рой. — Мне надо подумать, — не совсем уверенно ответил Джим. — Скорее всего, я смог бы дать точный ответ лет что-нибудь через четырнадцать. Сам оригинал еще не определился. Чего же вы хотите от клона? .. — А что вы думаете, Коллин? — не унимался ведущий. — Я могу сказать только одно: Не могу представить, какое выражение должно быть на лице Рея в этот момент.       Сам оригинал еще не определился. Энди так и не представил, что должно быть на лице Роя в этот момент, да и момент в его понимании — не что иное, как самый наиабсурднейший абсурд. А нужно ли ему, чтобы оригинал определялся? Нужно ли искать большего счастья, чем абсолютное? Рой и так отдал парню все, что мог, и требовать от него еще большего — это варварски. Мог ли Рой, был ли способен любить сильнее? Энди не хотел знать ответ. Что еще можно добавить к ночи, когда ты спишь, подложив под голову руку любимого человека и накрывшись объятьем второй руки? Какие еще слова можно добавить к песне, которая ровными ударами сердца рвется через его грудную клетку и стучится тебе в лопатку? Что еще не хватает тишине, в которой кожей можно ощутить теплое дыхание? Получается, ты ошибся, если есть возможность усовершенствовать совершенное?       Энди очнулся от прикосновения. Оно ощущалось холодным, скользким и неприятным. Он открыл глаза и увидел темноту. Последнее, что обозначила память — это то, как его чем-то ударили в полицейском участке. Он помнил, как теряет сознание, а дальше прогнивший мост памяти обрывался. Тело уже не болело, а непрерывно ныло. Где-то капала вода, и попискивали крысы. Было сыро и холодно. Запах мокрой пыли и разложившейся ржавчины давно пропитал помещение и уже царствовал в носоглотке мальчишки. Энди хотел пошевелиться, но понял, что лежит на полу лицом вниз и… полностью обнаженный. Горло забито сопливыми сгустками, а губы слиплись от запекшейся крови. Парень попытался оглядеться, но не смог поднять даже головы. Внутри медленно оборачивалось смузи из отвращения, адреналина и усталости. Иногда проплывали вкрапления воспоминаний, но они делали вкус еще более омерзительным. В мозгу проступали ветхие обрывки кинопленки с размытым изображением и глухим заедающим звуком. Он видел, вернее, вспомнил, как Смит нерешительно пинает его ногой, а после склоняется, чтобы рассмотреть. Незнакомый голос из неясного круглого очертания объясняет, что все под контролем, и воздействие электрошокера скоро закончится. Дав удовлетворенно выпрямляется и начинает, словно по бумажке зачитывать список указаний, и парень понимает, что они касаются его. Бить не надо, потому что шкурка стоит дорого. Надо обламывать и унижать, чтобы стал покорным. Сознание Энди не сопротивлялось. Он чувствовал себя так плохо, что казалось, хуже стать уже не может. Потом он услышал звук удаляющихся шагов, сквозь пелену увидел искривленное изображение двери, занимающей странное наклонное положение, свет погас, и все стихло. Его оставили в покое. Это даже хорошо. Это почти счастье. Теперь Энди мог попытаться собраться с мыслями и поискать в себе остатки сил. Ему казалось, он попал в тупик и тщетно пытается пробиться сквозь какую-то стену. Последние события всплывали в памяти, собирались и поршнем давили в спину. Парень с трудом сел, обхватил колени руками и замер, уткнувшись в них лицом. Надо думать, но это трудно. Темнота давит. Под потолком, видимо, было окно, которое теперь заколочено, потому что через четкий прямоугольник пробивается тщедушная полоска бледно-серого света. Скорее всего там, за этим прямоугольником ночь. Лунная и серая. Энди понял, что видит полоску странно. Одним глазом. Стало страшно. Существование наполовину. Мальчишка почувствовал удушье. Для полного „счастья“ не хватает только этого. А еще обидно. Очень. Безмерно. Вокруг только тишина, темнота и прах его жизни. Он опять попал в жернова, и жизнь откинула его на самые задворки периферии. Он опять вернулся к нулю. Опять не прошел очередной уровень игры, и теперь надо начинать все сначала, только это стало еще тяжелей, потому что потеряло смысл. Энди подумал про древнего бога смерти. Странно, но он рад его приближению. Это — как избавление. Как вариант. Как выход. Есть в этом смысл. Последний и единственный. Он надеялся, что сова разглядит его душу в этом сыром подвале. А дальше… дальше, как получится. Это верно избавляться от того, что уже отслужило. Жаль только, что он не успел попрощаться. Хотя, с кем? Кому он нужен? Пожалуй, только смерть одна и не отвернулась от него. Ну, что ж. Видимо, это последняя женщина его жизни. И она старше его. Как и все предыдущие. Бессилие выдавило слезы. Это не реквием, не оплакивание. Это просто вода. Как при болезни тела выделяется пот, так при поражении души выступают слезы. Уснуть бы. Задремать хоть ненадолго. Не для того, чтобы отдохнуть, для того, чтобы просто перевести стрелки. Холодно. Дрожь звенит в колокольчик в каждой клетке. Им бы разбежаться, но нет. Жмутся друг к другу, ощетинившись частоколом волосков. Даже зубы стучат. Так громко, словно звук бубна мечется от уха к уху. Усталость давит на шею наполняющимся мешком. Время еле тащится, а вес прибывает и прибывает. Еще немного, и она расплющит позвонки. Тьма опускается поверх тьмы, заполняя все внутри… и сквозь это тихая далекая музыка. Она едва уловима, словно паутинка на ветру. Флейта. Она плачет. Просит прощения…       Энди вздрогнул. Наваждение? Сон? Галлюцинации уставшего сердца? Мелодия ложится тихим прикосновением ко лбу, и парень ощущает тепло ладони. — Тшш.       Неясный запах крепкого табака и сухих трав, дыма и влажных перьев. — Джек? Ты? — Тшш. Слишком много слов. Мешают.       Энди чувствует, как его наполняет тепло. Неистово бьется вена под татуированным соколом. Сквозь него, как сквозь игольное ушко тянется внутрь какая-то нить. Она густая, эластичная и бесконечная. Она не причиняет боли и лишь медленно поднимается к голове, к темени, а достигнув, осыпается шуршанием песка в погремушке. — Ты почти мертв, — Энди не слышит, он просто чувствует слова. — Жаль, что почти, — нет смысла говорить, потому что Капли Дождя знает ответ. — Разомкни кольцо, — просит Джек, — и ты спасешься. — А он? — Ты знаешь закон. Тебе надо выбрать. — Помоги, Джек. — Что? — Дотянуть до завтра. Ты знаешь мой выбор. — Энди, опомнись. Ты слишком слаб. — Ты говоришь, ослабевшие — добыча паука? Меня устроит, в крайнем случае, но я готов к битве. — Я другого и не ждал. — Вот и славно. Просто скажи Тиу, что я не хотел причинить ей боль. — Она слышит тебя. — Тогда я спокоен. У меня не осталось неулаженных дел. Я чист. Жаль только, что не увидел в этой жизни ничего хорошего.       Старик не ответил, и парень почувствовал, что он удаляется. — Постой, — молча позвал Энди.       Он ощутил сквозь тонны темноты, как шаман оборачивается, и улыбнулся навстречу. — Спасибо за все, Джек.       Парень вздрогнул от того, что голова чуть качнулась. Рядом никого. Сон? Такой отчетливый, словно это было явью. К темноте добавилось спокойствие, и он вновь задремал. Сон обрывает ветхий календарь. Листками падают знакомые лица. Почти все перечеркнуты черным фломастером. Такой отвратительно-идеальный символ. Просто две перекрещенные черты. Их не обойти, не пройти насквозь, не разомкнуть. Зеркальный знак, отражающий пространство само в себе, вечность в бесконечности. Тронь, и он разорвет пространство…       Второй день прошел в спирально-повторяющемся унижении. Человек — извращенная сволочь. Талантливая. Безумно мучила жажда, и очень болели глаза. Резкий свет после часов тьмы приносил страдания и уносил по кусочкам надежду. Энди понял, что почти не видит левым глазом. Парень насквозь пропах чужой мочой и уже испытывал отвращение к себе самому. Он устал от унижения и насилия и не сопротивлялся. Он даже не старался открыть глаза, когда свет включился, наверное, в пятнадцатый раз. — Жалкое зрелище, — голос Смита ободрал воспаленный слух. — Выглядит удручающе. — Все в соответствии с заказом, — заверил другой голос. — Руками не трогали? — Даже не прикасались. Обламываем аккуратно. — Ну, что, Энди? — парень с трудом понял, что обращаются к нему. — Видишь, как все обернулось? Видно, ты очень глупый человек, раз предпочел то, что есть, тому, что было. Деньги, слава, шелковые простыни, видимо, были недостаточно хороши для тебя… — Видимо, — выдавил парень. — Думаю, тебе стоит еще здесь поотдыхать до тех пор, пока ты не решишься приползти, чтобы вымаливать прощение, облизывая мне ноги. Я, скорее всего, прощу… — Не дождешься, — прохрипел Энди. — Лучше я сдохну. — Выбирать, конечно, тебе. Свое предложение я сделал, но ты влип по-взрослому. — Я выбрал уже. — Ну, что ж. Это твое право. Да, кстати. Перед тем, как это случится, хочу, чтобы ты знал. Твои дружки, байкер с папуасом больше не работают в моем клубе. И у них теперь проблемы… — Я всегда знал, что ты гад, Смит, но ты оказался еще большей сволочью, чем я представлял себе. — Ты неправ, Энди, — издевательским тоном повелителя говорил Дав. — Я добрейшей души человек. Меня так потрясли несчастья в семье твоих благодетелей, что я почти расплакался после визита Тиу…       Парень рванулся, но сержант ударил его, свалив с ног. — Тихо-тихо, — Смит отступил на один шаг. — Я ее даже кончиком ногтя не коснулся. Пока. Однако, я еще раз ее рассмотрел. Она хорошенькая. Вот я почти и вошел в их бедственное положение. Хочу вот, работку ей предложить. Как думаешь? Мне кажется, экзотика всегда в моде, как и классика… — Я убью тебя, Смит! — Хорошо-хорошо. Я согласен. Убьешь в следующей жизни. В этой… ну, тебе как-то не совсем прилично сейчас мне угрожать. Я, конечно, могу испугаться… — Бойся меня, Дав! Я и на том свете тебя найду! — Бояться? Ага. Думаю, мне следует серьезно подумать над этим. Тиа, ведь… — Не тронь Тиу! Разбирайся со мной! Это наша с тобой проблема! — Проблема в другом, милый, — Дав особо выделил последнее слово. — Не сегодня, так завтра ты сдохнешь, и тогда уж… прости, как фишка ляжет, а ложится она обычно так, как ее кладут.       Смит удрученно вздохнул, потом расслабился, опустив плечи, и с сожалением посмотрел на парня. — Выглядишь хреново, но мое предложение остается в силе. Если надумаешь, я попробую тебя отмыть.       Энди захлебывался негодованием. Гнев сменился отчаянием, и бессилие почти пригнуло к земле. Ощущение ничтожности подступило к горлу, но парень проглотил, почувствовав, как оно свинцовой тяжестью легло в желудке. Подташнивало. От голода, от жажды и от соленого привкуса крови с треснувших губ. Парень маялся еще несколько часов, потом обессилел и притих, проваливаясь в промежуточное состояние между сном и явью. Он уже почти задремал, как вдруг встрепенулся и напрягся, глубоко вздохнув воздух. Он, словно пытался уловить в нем какие-то ноты. Неожиданно сильно напряглась вена под татуировками, боль прошла кость плеча насквозь, зацепила нервы и… парень услышал шорох ветра. Волна перекатилась через него, и мальчишка ощутил ее упругость каждой бороздкой пера. Крылья? Он чувствовал крылья! Ветер, но это особый ветер. Тяжелый, сырой и холодный. Энди пригнул голову и расправил крылья, словно ждал, когда они наполнятся силой. Высоко над ним из чернил окровавленного неба послышался протяжный крик. Сокол. Энди вытянул голову и ответил. Один раз. Так же протяжно и высоко. Ветер гнал перед собой клубы взбудораженных облаков. Последние всплески растерзанного солнца тонули в мутном пурпуре, словно под ним разверзались врата ада. Парень до рези в глазах всматривался в горизонт. Наконец, он разглядел приближающуюся точку. Она нервно и резко металась по небу, выписывая молниеобразные фигуры. Посланник. Джек говорил. Значит… ничего не значит. Просто уже совсем близко.       Энди почувствовал голос шамана внутри себя. Капли Дождя пел молитвы. На языке древних навахо, но парень понимал теперь каждое слово. Он пытался следить за полетом летучей мыши, когда увидел ЕГО. ОН парил на такой высоте, на которую не забиралась, наверное, ни одна птица. Огромные неподвижные крылья с растопыренными торцевыми перьями величественно несли мощное тело. Белые подкрылки демонстрировали разлет крыльев. Энди невольно втянул голову, пораженный размером птицы и высотой полета. — Миктлантекутли, — невольно произнес парень, первый раз выговорив слово без запинки.       Птица делала размеренные круги, постепенно снижаясь. Чем ближе она приближалась, тем явственнее Энди казалось, что он уходит в землю. Размеры ее поражали, вызывая благоговейный страх. Парень уже отчетливо различал красную голову, лишенную оперения, мощный крючкообразный клюв и богатый белоснежный воротник… — Началось, — прошептал Капли Дождя, первым обретший способность говорить.       Энди вздрогнул. Джек. Откуда ты тут? — Черт, — сознался парень, понимая, что ничего другого сказать не сможет. — Я предупреждал тебя. Это не шутки. — Да, уж какие тут шутки.       Гриф. Энди не усомнился ни на секунду. Он раньше видел подобных птиц мельком и исключительно по телевизору, но этот… Он был столь безобразен, что трудно было представить хоть что-то более отвратительное. Потоки воздуха доносили струи тлетворного запаха и холода оцепенения. Энди замедленно видел, как древний бог запрокидывает назад крылья, складывая высоким капюшоном, отклоняется, выставляя вперед безобразные когти, которые через мгновения копьями вонзятся в землю. Он видит, как вздыбливаются лоснящиеся перья, и все замирает. Время стекленеет от ужаса, стараясь прокрасться мимо неподвижной фигуры с опущенными растопыренными крыльями. Энди все еще не решается настолько поднять голову, чтобы встретиться взглядом с беспощадными мертвыми глазами. — Приветствую тебя, всемогущий, — очень медленно говорит Капли Дождя, прикладывая к сердцу ладонь.       Миктлантекутли взирает свысока, чуть склонив безобразную голову. — Писк этого щенка я слышал в своих отрогах? — голос его исторгается громогласно и плавно, переливаясь глубокими грудными нотами. — Не могу поверить, что этот жалкий птенец смел бросить мне вызов.       Шейные позвонки словно заржавели, и парню требуются немалые усилия, чтобы все же поднять голову. Бог смерти столь же прекрасен, сколь и ужасен. Это завораживает, приковывает взгляд и заставляет смотреть. Он взирает, склонив шею, укутанную боа из человеческих черепов, словно пытается разглядеть внизу что-то ничтожное. При движении они побрякивают, будто сухая скорлупа орехов. — Ты нарушил закон… — Знаю! — собрав все силы, выпалил Энди. — Ты забрал то, что принадлежало мне.       Парень чувствовал, что голос бога почти рвет его нервы. Они столь натянуты, что еще немного, и разлетятся фейерверком ошметков.  — Отдай то, что мое по праву, или взамен я возьму то, что принадлежит тебе. Твою жизнь. — Я готов отдать! Только тебе придется ее взять! — Что ж. Ты столь дерзок, сколь и глуп, но ты храбр, и я дам тебе выбор. Будешь биться или отдашь добровольно?       Энди видел, как Миктлантекутли по очереди указал на своих спутников. Сова или паук? — Коль откажешься сам, умрешь быстро и без боли. Коль выберешь другое, будешь корчиться в муках, пока я не вырву твое трепыхающееся сердце. Выбирай. — Я — человек из рода соколов! Все, что у меня есть — это жизнь! Я не столь богат, чтобы отдать то единственное, что еще осталось! Не ты ее дал, и не ты так просто возьмешь! — Камни брошены. — Энди, опомнись! — услышал парень перепуганный голос шамана. — Это безумие! — Я учту, — мальчишка попытался улыбнуться, но ужас все еще сковывал его тело.       Дальше Энди помнил плохо. Он отрывками вспоминал, как взмыл ввысь силуэт огромной совы. Крылья закрыли небо, обрушив уродливую тень. Она ползла по земле подобно огромной бесформенной рептилии и казалась клоакой вселенной, засасывающей и пожирающей все живое. Сражаться с ней было подобно тому, чтобы попытаться сбить двухтурбинный самолет легким, лишенным двигателя планером. Еще Энди помнил, как адреналин густел и превращался в ярость, наполняя кипящей смесью каждую вену и каждое перо. Сова уже выписывала в небе круги, когда легкий сокол оторвался от земли, набирая высоту. Она не спешила нападать, забавляясь зрелищем. От перегрузок у парня ломило тело. Болела каждая кость, мышца, орган. Будь, что будет. Когда-нибудь это все равно закончится, и тогда уже все равно, что там было перед смертью.       Первое столкновение оказалось столь сокрушительным, что Энди показалось, что он разлетелся на куски. Наверное, он потерял сознание, опрокинувшись камнем с высоты. Ветер холодом жег лицо. Не получалось сделать ни единого вдоха. Крылья ветшали, подобно забытым в ураган тряпкам. Говорят, перед смертью перед глазами проносится жизнь. Нет, Энди не видел ничего кроме крутящейся приближающейся земли. Это уже было с ним однажды, и это единственное, о чем он думал. Он закрыл глаза, когда… Высоко над ним раздался одинокий крик. Сокол. И это с ним было, но тогда… Из последних сил парень вывернул шею и увидел его. Маленькая птица парила, расставив неподвижные крылья. Еще один крик… Отчаявшийся, гортанный… Джек звал его, и Энди ответил. Вновь ответил. Зов крови. Откуда он в нем? Парень не помнил, где нашел силы, из каких забытых закоулков стянул последнее. Не помнил, как заставил себя вновь набирать высоту. Не знал, как высоко сможет подняться. Он не забыл! Он не забыл! Не забыл ничего, что говорил учитель! Бейся… Тебе не победить, но… Бейся! Ты — человек из рода соколов. Ты встал на путь воина, лишив себя выбора. Смерть тоже должна быть достойной, иначе жизнь не стоила ничего.       Второй удар пришелся в грудь, и Энди был почти уверен, что все ребра обломанными пиками торчат у него из спины. Сотрясенное сердце не билось и лишь жалобно дрожало, пытаясь вспомнить, как бежало до этого. Боль. Повсюду. В душе, в мыслях, в теле. — Разорви кольцо! — знакомый голос, но Энди не помнит, чей он. — Просто разорви кольцо! Скорее! Или я не смогу его удержать!       Бессмертный… Он не разбился, ударившись о землю, а лишь покатился по склону, пока не распластался на дне ущелья. Сил больше не было, и Энди лишь соскреб самые последние остатки, чтобы взглянуть вверх. На краю скалы темнел силуэт совы. Вот он победитель. Не спешит. Продлевает муки жертвы. Истекает слюной в жажде теплой крови. Не пойдет. Тебе не получить живого сердца! Оно мое, и мне решать, когда его остановить! Парень видел, как сова медленно расправляет крылья, отталкивается мощными лапами, чтобы лететь вниз. Вот и все. Он сделал все, что мог. Он не испугался. Не сдался, исчерпав до последней капли свою жизнь. Теперь остается только надорвать жилы в последнем рывке, и Энди поднялся навстречу судьбе. Это достойная плата за то, что он осмелился любить. Но, черт возьми! Оно стоило того!       Двести метров остатков его жизни… Парень видел, как, приближаясь, смерть пожирает их. Она растет на глазах, словно эти метры раздувают ее. Шестьдесят… Пятьдесят… Мальчишка уже слышит, как стонет под ее крыльями разорванный ветер. Еще немного, и он просто опустит веки, чтобы не видеть. Он готов. Теперь бери. Я твой. Я иду. И Энди почти опустил, когда сквозь пелену из пыли и пота, забившую глаза, увидел, как из-за его спины навстречу ей взмывает другая птица. Волна из-под крыльев отбрасывает его назад, и он лишь успевает разглядеть, как вытягиваются ее ноги, и хвост рулем ловит ветер. Доли мгновения… может быть, каждый раскат грома — это чья-то битва и ливень смывает брызги крови и перьев? .. Наверное, так раскалывается мятежная жизнь? — Не-е-е-ет! — Энди не узнает собственный голос. — Не-е-е-ет, Джек!       Его крик взрывает невидимые чаны, и они опрокидываются мгновенной темнотой. Скрежет и грохот почти оглушает. Наверное, сверху, накрывая одним другой, падают титановые купола, и все стихает до звона тишины. Нет ничего. Ни жизни, ни смерти. Ни добра, ни зла. Ни памяти, ни беспамятства. Ничего. Только тишина и темнота. Энди не знает, что он есть, потому что нет знания. Нет ощущений и желаний. Нет ни тепла, ни холода, ни пространства, ни времени. Нет даже вакуума…       И вдруг… Едва уловимый звук, словно упала капля. Нет, не капля. Бусина. Бусинка. Ударилась, отскочила и… опять ударилась, словно скатывается по ступеням. Слишком маленькая по слишком высоким ступеням. Энди с трудом повернул голову и попытался открыть глаза. Молочно-желтый свет, нашинкованный ресницами на полоски. Яркий. Режет глаза. Геометрические линии ступеней искажаются и растекаются. Дрожат, словно испаряются над кипящими плоскостями. Откуда-то сверху падает жемчужная бусина. Медленно. Очень медленно. Ударяется, разбрызгивая микроны звона. Энди успевает разглядеть, как по округлому боку испуганно вспархивает тень. Бусина отскакивает, пролетает изящную параболу, ударяясь о нижнюю ступень. Потом еще одна. И еще. Перламутровый дождь, словно кто-то разорвал случайно нить жемчужных бус. Парень хочет улыбнуться, но сил не хватает, и улыбка подрагивает внутри крылышками неродившейся бабочки. Энди закрывает глаза, продолжая прислушиваться к шелесту жемчужного дождя. Хорошо. Еще никогда ему не было так хорошо. Он легкий-легкий. Словно бестелесный…       Стив нервничал с самого утра. Причины не было, но это мало его утешало. Рой уже четыре дня находился в командировке по, как он говорил, „супер охрененному контракту“. Съемки проходили в четырехстах километрах в прерии на исторических развалинах какого-то английского форта. Что-то там с мотоциклами и в ковбойском стиле. Шон точно не помнил. Он начал звонить Маккене с самого утра и сделал уже, наверное, около пятнадцати подходов. Его мучили невнятные предчувствия, но Рой только отшучивался. „Да, мама… Нет, мама… Не волнуйся, мама… Уроки сделал. Ноги не промочил. Не пьян. Не курил. Нет, не гоню… На светофоре не трахался. Да, один. Буду через час. Ставь чайник“.       Рой чувствовал усталость, но все же старался ехать быстро. Ему хотелось домой. Очень. Как никогда еще. Мучило непонятное волнение, превращаясь уже в нудную физическую боль. Еще пять километров, и окраина города засветится в темноте манящим спасительным островом. Вечерело, и машин на трассе немного. Маккена думал об Энди. Все эти мотоциклы, индейско-ковбойские наряды вызвали в нем ноющую тоску, и он развлекался тем, что проклинал себя вдоль, поперек и несколько раз по косой, а после все то же самое, только в обратном порядке. Воспоминания оборачивались по кругу и возвращались, словно стояли фигурками на играющей виниловой пластинке. Он почти потерял контроль над дорогой и перепугался, когда его на большой скорости обогнал бензовоз. Очень кстати, потому что Маккена проскочил уже две заправки. Ночевать на обочине не хотелось, а дотянуть до города точно не получится. Небосвод на горизонте исходится запекшейся кровью, значит, завтра будет ветер. Бензовоз уже растворился в темноте, обозначая свое наличие лишь мигающими рыжими маяками. Рой прибавил скорости. Езда уже утомляет. К тому же, дорога впереди освещена, и ехать будет проще. Почему бы не догнать его? Опять же, развлечение. Видимо, дальнобойщик тоже спешит, потому что виляет из ряда в ряд, и Маккена еще прибавил скорости. Еще немного, и он сможет разглядеть цифры на заднем номерном знаке. Машина въехала на освещенный участок, и Рой почувствовал прилив сил. Справа люминисцентом светится знак. До заправки пятьсот метров. Отличная новость. Маккена лишь на мгновение взглянул на знак, а когда повернулся… Откуда взялся на дороге старик? Рой инстинктивно рванул руль вправо. Он видел старика лишь четверть мига, но после мог описать до мельчайших подробностей. Индеец, длинные седые волосы, перехваченные выцветшей синей повязкой, изборожденное морщинами лицо, некогда бывшая замшевой жилетка и рубашка, давно позабывшая о радости цвета. Рою на мгновение показалось, что удар был такой силы…, а после хруст металла и сучьев, скрежет камней и собственных зубов, треск стекла и искореженной пластмассы и… тишина, звенящая на высшей точке камертона. Мгновения и почти сразу звук взрыва. Рой успел подумать, что взорвался бензобак его машины. Его сознание откинулось в никуда. Нет ничего. Ни жизни, ни смерти. Ни добра, ни зла. Ни памяти, ни беспамятства. Ничего. Только тишина и темнота. Рой не знает, что он есть, потому что нет знания. Нет ощущений и желаний. Нет ни тепла, ни холода, ни пространства, ни времени. Нет даже вакуума…       И вдруг… Едва уловимый звук, словно упала капля. Нет, не капля. Бусина. Бусинка. Ударилась, отскочила и… Перламутровый дождь, словно кто-то разорвал случайно нить жемчужных бус… Но это после, а сейчас тишина и одинокий пронзительный птичий крик. Сокол.       Рою казалось, что он исчез и сейчас рождается заново. Его вытягивают откуда-то, и он появляется на свет испуганный, беспомощный и уставший. Плацента еще не отошла, и Маккена чувствует в животе всплески. Сердце бешено носится. У него паника. Наверное, это единственный орган в организме, потому что Рой одновременно ощущает его удары и под коленями, и в голове. Вокруг чужие лица, незнакомые люди, его что-то спрашивают, а он… у него только одна мысль — повернуться, чтобы взглянуть на машину. Должно быть, его выкинуло ударной волной, потому что неестественно странно, что он жив. И он обернулся. Искореженный набор мятого металла и запах гари, но откуда-то издалека. Небо заволакивает густой черной гарью, и Рой начинает понимать, что это две совершенно разные плоскости. Два разных измерения. Два разных узла времени. Где-то около сердца надрывается телефон, но у него нет сил протянуть руку. Сознание все еще плавает масляными пятнами, и он не сразу осознает, что кто-то держит телефон возле его уха, а оттуда рвется голос Стива. — Рой?! Что случилось?! Где ты?! — Не знаю, — едва шевеля губами, отвечает Маккена. — Я сбил человека.       Кто-то забирает телефон и объясняет Шону, что произошло. Нет, Рой никого не сбивал. Он просто родился в рубашке, потому что впереди в трехстах метрах страшная авария. Горит бензовоз, и все вокруг объято пламенем, а Рой упал в кювет, и секунды спасли ему жизнь. — Я сбил старика, — настаивает Маккена. — Какого старика? — его не понимают. — Он был на дороге. Я слышал звук удара. Должно быть, его отбросило в сторону. — Нет никакого старика. И пятен крови на машине нет. Может быть, вам показалось, или вы уснули за рулем? — Я не спал. Я его увидел, когда сделать что-то уже было невозможно. Я старался избежать удара, но не успел. — Мы ехали сразу за вами и не видели никакого старика. Вы никого не сбивали, а лишь резко повернули и перевернулись в кювете. — Но я видел… длинные волосы… повязка… Как же? Я точно помню…       Машина скорой помощи несется по дороге. Зачем? Куда? Рою все равно. Перед глазами старик, а внутри чувство бесконечной вины. Маккене кажется, он слышит, как трещат кости черепной коробки. Сознание обрывками выхватывает из всеобщего месива куски. Какие-то птицы. Совы, грифы… у них почти криминальные разборки. Всюду перья, кровь и пахнет смертью… Скорее всего, он ударился головой, кости съехали и теперь давят на мозг. Почему он все еще жив? Как это вообще возможно? Две жизни… Чьи они? Что заставило его свернуть с дороги? Что за дыра во времени, в которую он провалился?       Стив ворвался в приемный покой. С ним что-то не так. С ним все не так. Он, как ненормальный ощупывает Роя, словно боится, что в наборе не хватит каких-то деталей. У него дрожат руки и подбородок. Стив! Как же это? Рой смотрит на него и ждет. Он уверен, что Шон сейчас откроет волшебную коробочку и достанет ответ. Он не может ее не открыть, иначе Рой сойдет с ума. Он смотрит и понимает… Хочу домой. Забери меня. Не волнуйся ты так. Я цел и, чтобы ты ни говорил, вполне жив. Кажется. Маккена не сопротивляется, когда Стив начинает расстегивать и стаскивать с него одежду. Эка, как его трясет, но Рой доверяет этим рукам. Скоро уже четырнадцать лет, как доверяет… Откуда у него в ладони цепочка с фигуркой? Рой не верит глазам. Она же была на шее. Он не снимал ее никогда, а теперь ее нет, и с ладони друга свисают разорванные концы. Как тогда нитка с бусинами, что была на шее Энди. Это не плохой знак, не предвестник несчастья. Это катастрофа. Для Роя. Шон что-то говорит, но Маккена не слышит. У него одна мысль, и больше нет места ни для чего. Цепочка соскочила с его шеи, как два с половиной года назад соскочила жизнь парня. Внутри тела хаос. Рой чувствует, как неизвестные силы стягиваются со всех периферий, копятся в животе и с огромной силой начинают подниматься к груди. Его тело выгибается и… Не-е-е-е!       Рой очнулся только к полудню. Стив дремлет напротив в кресле. Опять не спал всю ночь. Выглядит уставшим, а Маккена чувствует, как безмерно любит его. Шон шевельнулся и открыл глаза, а после встрепенулся и подскочил к Рою. — Господи! Как ты?! — Прости, — Маккена улыбнулся, и веселая паутинка проступила вокруг глаз. — Ты напугал меня до смерти. — Черт с ней, со смертью. Я не поздравил тебя с днем рождения. — Какой день рождения, Рой?! О чем ты вообще?! — Тебе сорок, и ты прекрасен. — Мне сорок, и я твоими стараниями чувствую себя на сто сорок. — В таком случае ты неплохо сохранился. Есть к чему стремиться. Подскажи рецептик. — Он прост до безумия. Заведи себе тебя и сможешь жить вечно. — Не вижу связи. — Я что, помереть спокойно могу? Не могу доверить тебе мир. Он не выстоит. Так что нравится тебе или нет, но придется мне мучиться вечно. — Мучиться? — Ну, жизнь с тобой жизнью назвать сложно, — и Стив улыбнулся. — А если честно, я рад. — Рад? — Врачи сказали, такого не бывает. Ты отделался ссадиной на лбу и парой пустяков. В таких авариях люди обычно не выживают. — Ключевое слово — „обычно“. Я просто в него не попал.       Рой неожиданно и достаточно проворно сел на кровати, откинув одеяло. — Что ты делаешь? — заволновался Стив. — Тебе нельзя… — Боишься, пострадает моя ссадина и пара пустяков? Давай, тащи одежду. Я еду в клуб… — Рой, ты в своем уме? — А в чьем я должен еще быть? У нас сегодня вечеринка. Ты забыл? Я приглашен или… — Рой, послушай… — Расскажешь все по дороге. — Тебе нужно лежать. — Лежать? Что за бред? Мне нужно курнуть и принять грамм, — Маккена явно старался высчитать, какое количество алкоголя назвать, чтобы не перепугать Шона, - ну, сто пятьдесят успокоительных капель. Но, правда, если ты очень настаиваешь, я смогу полежать у тебя в кабинете… Так и быть, сегодня под тобой. — О, нет! — Нет? Ладно. Тогда, как обычно. — Обсудим позже. У меня для тебя подарок, — как-то серьезно произнес Стив. — В твой день рождения подарок для меня? Звучит устрашающ…       Рой не успел закончить фразу, увидев в раскрытой ладони свою цепочку. — Я починил твое сокровище, — с особой нежностью признался Стив. — Я рад, что оно снова займет свое единственное место, а уж где буду я, снизу или сверху, не имеет значения.       Оставшись дома один на один с самим собой, Рой изменился. Слишком много всего и сразу. Он думал про старика. Все выглядело абстрактно. Ну, не призрака же он видел, в конце концов? Кем бы он ни был, он зачем-то спас его шкуру. Что ценного в его жизни, раз это произошло? А еще цепочка. Она не могла разорваться сама, ведь он носил ее на теле, под курткой и толстовкой. Ни куртка, ни толстовка не пострадали, как же тогда это произошло с цепочкой? Рой был закоренелым скептиком, поэтому поверить в божественное провидение никак не мог. Провидение не настаивало, и Маккена впал в состояние анабиоза. Он тупо просидел часа два, не проявляя никакой жизненной активности. Он думал. На одном месте. Просто переминался с мысли на мысль. А этот крик сокола? Именно сейчас. И Энди ощущается более болезненно, чем обычно. Он существует на верхней грани предчувствия, но Маккена не может ничего с этим сделать. Ему кажется, кто-то, словно пытается вырезать парня из его души плохо наточенным скальпелем. Рой вздрогнул. Вернее, дернулась какая-то мышца, и Маккена опомнился. Студия. Тишина взрывает сердце. Порой она может сказать больше, чем слова. Он давно заметил, что студия едва держит человеческое тепло. Он уезжал всего на несколько дней, а она уже успела остыть, словно он отсутствовал годы. В ней нет голосов, нет шуток, нет теней. В ней нет даже призраков, потому что они просто состарились бы здесь от скуки.       Маккена думал об аварии, но сколько бы он ни возвращался к ней, он не понимал, как вообще все это было возможно. Лицо старика так явственно проступало в сознании, что Рою становилось жутко. Он что-то чувствовал, но это было столь неопределенно, что постичь природу этого чувства не получалось. Многогранный кристалл, содержащий всю таблицу человеческих переживаний. Наконец, Рой понял, что сходит с ума. Наверное, надо поехать в клуб. Стив десяток раз просил его отлежаться, но у него день рождения, а Рой и так уже все безвозвратно испортил.       В клубе многолюдно. Сегодня особо, но есть повод. Люди толпами идут поздравить Стива, и он счастлив. Улыбается, шутит. Выглядит немного устало, но красив, как бог. Шон не планировал торжества, но никто не обратил на это внимания, и оно разрастается и растекается по клубу свободно и безо всякого плана. Шону сорок, и всем плевать, что эту дату не принято отмечать. У Роя тоже есть подарок, и он непременно хочет вручить его. Сегодня в „Терра Инкогнита“ необычная программа. Это тоже подарок. Пол старается, как никогда. Он в великолепном парчовом платье стиля восемнадцатого века и с сияющей улыбкой возвещает с высоты сцены, что Стив единогласно признан королем танца и перед увенчанием короной обязан подкрепить столь высокий титул экспромтным выступлением.       Стиву сорок, но он проворно вскакивает на сцену и начинает танец. Льется музыка и мерцающий свет, и Шон берется за шест. Зал визжит, а у Роя заходится сердце. Время, словно несется с горы, и Пол объявляет, что наступила очередь Роя поздравить друга. Маккена, путаясь в эмоциях, что-то говорит, а после просит принести подарок. На сцене появляется поднос со свертком, упакованным в элегантную подарочную бумагу. Пока Шон распаковывает сверток, Рой не спускает с него глаз, едва сдерживая врущуюся улыбку. — Что это? — недоуменно спрашивает Стив. — Для меня было очень трудно найти что-то, достойное такого человека, как ты, — хитро улыбаясь, начинает Маккена. — Даже бесценные вещи казались мне недостаточно ценными для подарка. Я никогда не скрывал, что люблю тебя и счастлив тем, что когда-то ты подобрал меня возле этого клуба. Я люблю „Терра Инкогнита“, потому что это часть тебя и часть меня. Я не представляю вас отдельно друг от друга, и я не одинок в этом. Посмотри вокруг, здесь огромное количество людей, которых мы знаем на протяжении многих лет. Они прижились в этом клубе, но с каждым годом их становится все больше и больше. Как бы много народа, и как бы тесно здесь ни было, все эти люди продолжают приходить сюда. В этой папке кусочек той мечты, которую ты вынашиваешь уже несколько лет. Это договор на двадцатипятилетнюю аренду помещения за этой стеной. Здесь также все согласования и разрешения, а также договор с подрядной организацией на проведение работ „под ключ“. Также ты сможешь найти документы, удостоверяющие внесение аванса. С открытием этого зала, я надеюсь, что „Терра Инкогнита“ продолжит свое восхождение по лестнице престижности. Теперь от всего этого тебя отделяет всего лишь стена, шириной в один кирпич. Я люблю тебя, Стив, и… бери, короче, или я сейчас расплачусь.       Шон пытался что-то говорить, но кроме обрывков фраз не мог произнести больше ни одного звука. У него был шок. — Ты неисправим, Рой, — улыбаясь, признался Стив, одеваясь и разглядывая разморенного ласками партнера. — Только вчера чуть богу душу не отдал, а сегодня… — Богу моя душа не нужна, а с чертом я договорился. — Интересно как? — Ну, начнем с того, что он тоже мужик… — Так! Стоп! Только не говори, что он еще и… — Нет. Наверное. Не знаю. В общем, он понял меня, как мужик мужика и исполнился за тебя сочувствием в случае моей неожиданной кончины в твой день рождения. — Я так и думал. Ты, как никто другой умеешь влезть в задницу без мыла. — Это не тот случай. Простой дар убеждения. — Рой, твой подарок… У меня нет слов. Не знаю, как мне благодарить тебя. — Уже. Это я должен благодарить тебя. Ты один терпишь меня столько лет…       Маккена встал, оделся и подошел к окну. Ночь сыплет звезды, и они ложатся, укрывая землю сверкающей органзой. — Ты один, — повторяет Рой, и Стив видит, как он уходит в свой тяжелый мир. Тонкая невидимая занавесь опускается за его спиной, а за ней лишь думы, страдания и вина′. — Он не звонил? — спрашивает Рой, хотя наперед знает ответ.       Стиву не надо отвечать. Это будет звучать жестоко. — Он не мог забыть, — словно сам себя утешает Маккена. — Должно быть, еще не время. — Да, — соглашается Шон, зная, что врет.       Время крадется на цыпочках. Ему надо быть осторожным, чтобы не спугнуть шуршанием хрупкие мысли. Оно мудрое. Останавливается, чтобы ветер не сдул тонкий серебрящийся дымок воспоминаний над увядшим кострищем… Звонок внутреннего телефона крушит иллюзорный мир, заставляя друзей вздрогнуть. — Стив, здесь пришел парнишка. Говорит, у него посылка для тебя. — Дай ему чаевые и распишись. Я спущусь позже. — Он говорит, что он не курьер, и его попросили вручить посылку тебе прямо в руки. — Тогда проводи его в кабинет. Я сам разберусь. — Как скажешь. — Что там? — поинтересовался Маккена. — Какая-то посылка, и что я должен получить ее лично.       В кабинет вошел молодой человек. Рой недоуменно взглянул на Стива и понял, что тот думает о том же. Юноша-индеец с коробкой… — От кого посылка? — коряво спросил Шон, хотя не сомневался в ответе. — Он сказал, что вы поймете.       Стив открыл коробку. Белая куртка из оленьей замши с синим вышитым орнаментом, перемежающимся бусинами и мелкими ракушками. — Он просил доставить сегодня, — уточнил курьер. — Сказал, что это очень важно. — Он не забыл, — с грустью произнес Шон, указывая юноше на кресло. — Присядь и дай мне пару минут.