Мир, который без меня. (Альтернативный гей-роман).Книга 3.

3.13 IT’S YOUR WORLD. (Это твой мир).       «Знаете, это, как в альпинизме. Нужно столько раз упасть, чтобы достичь вершины. Мне пришлось не один раз ронять себя, чтобы после подняться, и когда я, наконец, добрался туда, куда лез, когда подумал, что понял суть этой горы, наверху ждало разочарование. Камень с надписью „Передохни“, а за ним, скрытый облаками, еще один склон, и сколько их там еще — неизвестно…» Слова Джима отделили Бернарду от шоу. Она невольно последовала за ними и не заметила, как мысленно ушла далеко от сцены. Эта была хорошо изведанная, давно исхоженная дорога, на которой она сотни раз спотыкалась и падала. Джим неправ. В корне. Чтобы познать Роя — не надо никуда подниматься. Надо наоборот идти вниз и, чем глубже ты сможешь опуститься, тем яснее будет его внутренняя суть. Если бы ее попросили охарактеризовать Маккену одним словом, она бы не сомневалась ни на минуту. Айсберг. Наверху лишь небольшая часть, едва вмещающая постамент для статуи свободы и, если хочешь понять его истинный размер, придется нырять. И никто не может гарантировать, что хватит дыхания, чтобы осязать, насколько он объемен. Все вокруг приходят к пониманию, что Рой нестабилен. Так и есть. При отсутствии определенных стабилизирующих факторов он наверняка рассыпался бы на молекулы, но факторы имели место быть, и Маккена не рассыпался. Бернарда думала о многогранной сложности человеческих связей. Отношения этих троих мужчин уникальны по своей природе. Разобрать их со стороны крайне трудно, если не докопаться до понимания, как они устроены. Ни физические, ни химические законы не в состоянии объяснить их при помощи имеющихся инструментов. Равнобедренный треугольник, в котором преобладает сила сильнейшего взаимопритяжения определенных двух катетов. Однако, в точке слияния образуется некая векторная сила, которая не ломает третью грань, а именно позволяет треугольнику оставаться равнобедренным. Иными словами Рой и Энди в определенных единицах измерения любят друг друга, но вместе они настолько любят Стива, что уже ни в каких единицах ничего не удается измерить и вычислить. Закон работает и в обратном порядке, так что ломает все известные науке способы вычисления. Еще одна характеристика этого треугольника в том, что он не вращается в пространстве, а имеет постоянную и устойчивую вершину в виде Роя. Бернарда давно исписала десятки внутричерепных математических блокнотов, но так и не пришла к единому выводу, хотя характеристика каждого была сведена ею к одному ключевому слову. Стив был человеком дела. Он постоянно пребывал в состоянии боевой готовности, словно сидел в команде спасателей на берегу и, не спуская с Роя глаз, ждал, когда тот в очередной раз заплывет за буйки. Периодами он прикрывал от усталости глаза, зная, что Рой плещется на мелководье, а когда открывал, обычно было уже слишком поздно. Сам Маккена был человеком эмоций. Он с диагнозом маниакального синдрома сотрясал грушу, с которой на головы всех грудами плодов валились проблемы. После он просто пожимал плечами и оправдывался. Ну, это типа как-то так вышло. А Энди… Энди был человеком слова. Он неизменно делал то, что говорил, а говорил он исключительно то, что думал. Эти три составляющие стекались в единый чан, в котором в итоге и замешивалась эта вполне устоявшаяся смесь.       „Опять они о сексе — подумала Бернарда, понимая, что тема прошла очередной круг и вернулась к исходному. — Можно было не мучиться, закладывая в сериал все эти связи, а просто снять чистое порно и все“. — „Мы с Коллином много говорили об этой сцене. Думаю, нам обоим было довольно страшно. Страшно не из-за содержания этой сцены, а потому, что мы были у всех на виду. Мы с Коллином были в комнате, где было полно людей. Всё равно, что быть под микроскопом. Это было очень странно. Не скажу за него, но в некоторые моменты адреналин зашкаливал невероятно. Это было очень откровенно, очень сильно, ты мог просто… это неудачный каламбур, но все эти шипы, как у Шекспира сказано (1), втыкались в нас под всеми мыслимыми углами, на нас смотрели со всех сторон, или что бы они там ни делали. Мы смотрели друг на друга и старались найти способ, чтобы всё получилось. Я уже миллион раз говорил — мне очень повезло, что весь этот сериал я работал вместе с Коллином, потому что он очень умный, очень душевный, и у нас были схожие интересы“.       Ей стало немного обидно. Люди не хотят идти в глубину, не хотят видеть нечто большее, потому и возвращаются к одному и тому же. Вот уже второе отделение и Джим, и Коллин, и все остальные пытаются говорить о том, что сериал не о сексе, но люди не верят. Проблемы не нужны. Если они есть, то придется как-то реагировать, а реагировать неохота. Гораздо приятнее, как оказалось, видеть, как двое мужчин занимаются обнаженной физической акробатикой, чем понять, что это все лишь фон, декорация. В зале преобладают женщины, которым, видимо, не хватает жизненной страсти… — «Выходишь на площадку, раздеваешься, и ты совершенно уязвим и беззащитен, и ничего не остаётся, как только одеться снова и уйти, сказать „я не буду этого делать“. Или оцепенеть, или еще что-то, или просто уйти. И если ты уходишь, то всё, ты ушёл и можешь делать всё что хочешь. И как я говорил остальным, это должны были быть самые открытые и свободные сцены, что мы снимали, как я считал, должны существовать только ты и твой партнёр по сцене, у тебя должен быть контакт с ним, понимаете. Другое дело, когда стоишь полностью одетый и снимаешь сцену где-то в кафе, тогда намного проще как бы не напрягаясь проходить сцену, не сосредотачиваясь на… на происходящем, не сохраняя уровень концентрации своего присутствия в этот момент, чем когда ты, знаете… лежишь полностью обнажённый рядом с кем-то, и вы играете сцену». — Это помогало сфокусироваться? — „То есть, я не говорю… я никак не могу судить об актёрском исполнении, но с точки зрения собственного опыта, когда наступает такой момент и ты это делаешь — это было прекрасно, это было потрясающе. Это просто… помогло мне преодолеть многие… многие страхи и неверные представления, которые есть у каждого актёра, даже если они это уже делали раньше. Определённо, для меня, никогда этого не делавшего в этом контексте… Я думал об этом, готовясь к пробам для сериала — знаете, как это будет, если мне придётся… и мне пришлось преодолеть всё это“.       Бедный Джим. Если бы это было представление из десяти актов, ему бы пришлось все десять актов говорить об одном и том же и одними и теми же кругами. Бернарда еще раз взглянула на Энди. Далеко. Он тоже далеко. Ему не надо, как это приходится Джиму и Коллину, оправдывать самого себя или Роя. Он как-то сказал, что, если что-то требует разъяснений, это значит, что оно неверно подано, плохо исполнено, или человек смотрит на это с ошибочной точки, и надо просто поменять ракурс. Бернарда почему-то вспомнила, как они говорили с Энди о славе и популярности. Когда ее нет, о ней мечтают многие. Когда же она появляется, не каждый готов ее нести. — Вы оба — популярные люди, — интересовалась Бернарда. — Что дает слава тебе и Рою? — Слава дает возможность всегда иметь работу, которая нравится, и получать за нее приличные деньги. Она дает возможность оценить и выбрать лучшее, не более того. Во всех остальных аспектах она утомляет. Что касается Роя, он плюет на нее, как и на все остальное. Он не любит, когда лезут к нему в постель и тем более в душу, а слава предполагает, что ты спишь в компании, вывернув себя наизнанку. Рой самодостаточный человек, и толпа его утомляет. Даже сейчас после стольких лет я предпочел бы скорее разделить с ним необитаемый остров, чем получить в подарок Нью-Йорк со всеми его обитателями. — Ты сказал „приличные деньги“, но… разве, вы никогда не думали купить другой дом, к примеру? — Думали. Как-то Рой предложил мне выбрать из кучи вариантов. Это были шикарные особняки с бассейнами и кортами… — И что? — Я долго их рассматривал и, наконец, выбрал. Этот. — Почему, Энди? — Это дом - куда я пришел изначально, и я хочу приходить сюда вечно. Это мой дом. Это дом Роя. Наш дом. В нем я счастлив, и я никогда не променяю это на что-то лучшее, потому что лучшего нет.       Понимание личности Роя для Бернарды всегда было нелегким, но понимание Энди оказалось еще сложнее. Этот человек знал жизнь на вкус и на ощупь. Он знал, как она скроена и сметана, и он наслаждался ею, как никто другой. — Когда у тебя есть много, ты перестаешь чувствовать вкус. Я жил на улице, голодал, нуждался. Я на собственной шкуре знаю, что это такое и, как бы это ни показалось странным, я не хочу забывать этого. Я не хочу перестать быть благодарным. Человеку нужно не так много, на самом деле. Если у него больше, оно перестает иметь значение. — Энди, я много слышала… многие издания писали о твоей благотворительности. Многие считают это, по меньшей мере, странным. Чем ты занимаешься? И правда ли, как говорят, что бо′льшую часть дохода ты отдаешь именно на нее? — Я позволяю им считать так, как заблагорассудится. Если им больше нечем заняться, и это единственный хлеб, мне их жаль, потому что мне плевать на их мнение. Все эти издания битком набиты людьми, не способными создать что-то оригинальное и свое, вот и приходится впиваться в кого-то, чтобы не умереть с голоду. Думаю, что Рой более, чем солидарен со мной в этом вопросе. Вся правда состоит в том, что когда-то, и ты знаешь об этом, один индейский юноша подобрал на обочине умирающего бродягу, старик вернул ему жизнь, а девушка в инвалидном кресле выходила. У них не было денег, не было еды в достатке, но они не бросили его умирать. Они дали ему лучшее, что существует на свете — любовь. Они просто хотели, чтобы и у меня был кусочек этого. Тогда я понял, что ты счастлив, если делаешь счастливым кого-то еще. Нельзя по-настоящему быть счастливым в одиночку. Да, две трети своего дохода я перечисляю в резервацию навахо в Литл-Рок. Это дань уважения и благодарности всем этим людям. Когда-то Капли Дождя шел за мной, как ангел-спаситель, и собирал обрывки моей души. Он дважды сохранил мою жизнь, и второй раз заплатив своей собственной. Джек был мудрым человеком, и именно он научил меня ценить жизнь. Какой в ней смысл, если она уйдет на пустое обогащение? Получится, он зря оставил меня жить? Кто-то разделил людей на сорта, но я не хочу ничего об этом знать. Каждый человек состоит из души и тела, и только это может иметь значение. — А Рой разделяет твои убеждения? — Надеюсь, что да. Во всяком случае, он проникся ими. Если ты занимаешься благотворительностью, не обязательно об этом кричать, так ведь? Он делает это так, как считает правильным. Молодые художники, скульпторы, фотографы, у которых нет денег на презентации, выставляются в его галерее бесплатно. Если кому-то удается продать свои произведения, Рой не берет с этого ни цента. Он ведь никогда не принимал законы общества. Не те, что прописаны в истинах, а те, что существуют в обществе негласно, и ему до сих пор плевать на то, что оно об этом думает. Он — альтернатива. Он творческий человек, очень талантливый, и у него свой взгляд на многие вещи, и это ценно, на самом деле…       Почему она думает об этом сейчас, Бернарда не знала. За последние годы она много раз ловила себя на мысли, что подолгу размышляет о своих реальных и литературных героях. Они незаметно вошли в ее жизнь и поселились там. Она не возражала. С ними было как-то… наверное, правильнее, чем до них. Общество осуждало, брызгало слюной, клеймило, но они жили. Жили по своим законам и были счастливы. Счастье — многогранная штука. Ювелир, определявший, как точить каждую грань, знал о счастье все. Он нанес крупные ровные срезы, а после добавил канву мелких. Этот алмаз безупречно прозрачен, что и позволяет граням отражаться и преломляться друг в друге. Люди никогда не задумываются, что смотрят на этот камень лишь с какой-то одной стороны, поэтому и определяют счастье так разнообразно и не похоже друг на друга. Счастье — это когда… Дальше каждый описывает те грани, что повернуты к нему. Бернарда подолгу размышляла, как смотрит на кристалл сама. Как видит его Галлилей? Что открыто Рою и Стиву? Где грани Энди? Человек должен быть счастлив семьей, восхищаться возлюбленными, выплескиваться до внутреннего дна на любимом деле. Он должен быть смелым, жить так, как хочет. Должен мечтать, хотеть, стремиться… Должен пробовать жизнь и чувствовать, что у нее пряный вкус. Так говорил Энди, и Бернарда верила. Как бы ей хотелось научиться всему этому. Мальчишка с улицы. Откуда в нем все это? Как смог он сохранить свое сердце? Как полуграмотный старик смог открыть ему такую глубокую мудрость? Она спрашивала, а после не могла успокоиться, узнав простоту ответа. „В сердце твоем боль и обида, — говорил мальчишке шаман. — Это тяжелые чувства, но они разные. Можно носить в сердце боль. Если не разорвет, она очистит его и укрепит, но обида никогда. Это коварный враг. Она будет убивать медленно, будет снимать с души оболочки и оборачивать ими сердце до тех пор, пока не задушит. Остерегайся ее, ибо, если впустишь, победить будет очень трудно“. После того, что Энди вытерпел… видимо, Рой стоил того, чтобы поверить старику-навахо. Парень рискнул и выиграл свое счастье, смог разглядеть в тумане грани своего кристалла. Ла′вина улыбнулась. Она определенно напишет продолжение. А еще неплохо бы пойти на бестселлер под названием «Как не надоесть друг другу за сто лет„…       После того, что Энди вытерпел… Он открыл глаза. Видимо, заступает утро. Рамка картонки на окне посветлела. И день пасмурный, потому что в щель сочится безрадостное олово. Тихо. Так тихо, что парню кажется, он слышит, как по венам течет кровь. Мир молчит. У него нет знания. Время рассеяно в тумане и вот-вот осядет влажными хлопьями. Мир изменился. Он, словно онемел, как плоть вокруг раны. Энди чувствовал это. Джек… нет. Почему? Ответом пришли слезы. Это не пот души. Это сама душа. Энди впервые почувствовал так глубоко, что такое безысходность. Он так много не сказал старику, так много не спросил. Что теперь делать со всем этим? Как он придет в резервацию и не увидит Джека на лавочке? Это он виноват… Парень почувствовал, как оно, это чувство валится на него с горы. Словно тяжелая мокрая глина. Наползает волнами, и он вязнет в них. Почему?! Я просто хотел, чтобы Рой жил. Почему, Джек? Я же платил за это собственной жизнью! Почему-у-у-у?! — Любовь — редкий дар, мой мальчик. — Джек? — Она приходит лишь избранным. Твоя любовь истинная. Нельзя убить дар, если есть хоть мельчайшая возможность спасти ее. Ты — избранный. Праотцы признали это. — Но ведь ты мог бы еще… — Я соединился с Джил. Может ли быть для меня большее счастье? — Джил? Только не говори… — Да. Мы давно знали, что пойдем в долину вместе. Мое время пришло… — Как мне жить с этим? — Ты славно бился. Я горжусь тобой, человек из рода соколов. Я ухожу спокойно. Смерть — это всего лишь возможность быть ближе к праотцам. Это окончание договора… — Договора? — В момент, когда ребенок приходит в эту жизнь, праотцы подписывают договор со смертью и отмеряют ему время. Жизнь — это лишь путь к смерти. Она коротка, и очень важно, что ты успеешь. Бог смерти ненасытен. Он безостановочно ведет свою жатву, но он не слеп. Он видит то, что собирает, и он дал тебе величайший шанс. Помни об этом всегда, а моя жизнь — достойная плата за это. — Что мне теперь со всем этим делать? Я запутался. — У тебя доброе сердце. Оно знает. „Все пути одинаковы. Они ведут в никуда. Есть ли у этого пути сердце? Если есть, то это хороший путь; если нет, то от него никакого толку. Оба пути ведут в никуда, но у одного есть сердце, у другого – нет. Один путь делает путешествие радостным, сколько ни странствуешь. Другой путь заставляет тебя проклинать свою жизнь. Один путь дает тебе силы, другой — уничтожает тебя“. (2)       Энди еще слышал голос старика, когда четкие щелчки замка, напоминающие марш на плацу, уже грубо гнали его прочь. Резкий свет острыми бритвами полоснул глаза. Парень повернул голову и почувствовал… себя. Груда кусков, обмотанная паутиной вен, через которые продирается загустевшая кровь. Голос Дава, спектрально разложенный на тона, воспринимался неприятно. — Ну? Тебе есть, что сказать? — Fuck you. — Удачная шутка в твоем исполнении. Смеяться могу? — Да пошел ты! — Не проблема. Я-то пойду, а ты останешься. Думаю, если постараюсь, обеспечу тебя жильем и жратвой лет на десять. Как тебе перспектива? — Как вариант.       Смит стоял молча некоторое время, а потом вдруг присел и заглянул парню в глаза. — Энди, когда ты поймешь, что я святой человек? После всего, что ты натворил, я согласен простить тебя и… — Отвали. Лучше сдохну непрощенным и буду ждать тебя в аду. — Ты хоть на минуту можешь представить, что такое тюряга? Ад начнется еще при жизни. Там ты ежедневно будешь удовлетворять человек двадцать, не считая обслуги! Твоя задница превратится в виноградную гроздь, из которой будет подтекать дерьмо! Ты этого хочешь?! Там таких, как ты, не жалуют! Энди! Будешь со мной, вновь станешь богом! Трудно понять?! Я хочу спасти тебя, неужели ты не видишь?! Ну, что сделать, чтобы ты понял?! — Дай воды.       Смит отпрянул. Он не мог поверить собственным ушам. Не мог пережить унижение, в которое его вдавливал Энди. — Ты сдохнешь здесь! Сгниешь в камере! — Не кричи, — с трудом выговорил парень. — Я тебя слышу. — Видимо, недостаточно хорошо! Ты всегда был дерзким и неблагодарным… — Ты же тащился от этого. А, Смит?       Дав рванулся, припав возле парня на одно колено. Наклонившись к самому уху, он почти прошипел: — А я и сейчас тащусь, потому и говорю тебе все это. Энди, я хочу помочь тебе… — Уже, — парень хотел улыбнуться, но вместо улыбки по губам расползлась горькая усмешка. — Я один могу все изменить. Скажи „да“, и я прощу тебе все, верну прошлую жизнь, только она станет лучше. Я обещаю. — Она не может стать лучше, — шепотом ответил Энди. — По крайней мере, с тобой. — У тебя нет выбора! — Смит резко выпрямился. Выражение его лица изменилось. Надменный холод подергивал уголок рта, выдавая силу, которую Дав едва сдерживал. — Со мной! Давай посмотрим, что без меня! Ты сейчас напоминаешь мешок, набитый дерьмом. Твой, как ты там его называешь, брат потерял работу и остался мне должен кучу денег. Тиа, вроде бы как, еще не закончила школу. Старик-колдун и бабка Тиу освободили место под солнцем. Видишь, как все печально? Кроме того, твой Маккена не жаждет тебя вернуть. Ты тоже мне должен кучу денег плюс нанесение вреда здоровью. Смотри, куда ты загнал ситуацию. Ты в дерьме по самые помидоры! У тебя проблемы! Хоть теперь ты понимаешь, кто твой благодетель? Ты, конечно, можешь еще раз послать меня, но что будет с ними? Разве тебе все равно? Ты же не дурак, чтобы не знать, что поможет тебе решить все эти проблемы очень быстро. Все счастливы и сыты, разве не чудо? Ты думай. У меня адское терпение, но не надейся, что оно будет вечным.       Энди не ответил. Просто отвернулся и закрыл глаза. Щелчок двери показался божественным спасением. Парень не спешил поворачивать голову, словно боялся увидеть размазанный фантом посетителя. Какое-то время Энди удавалось ни о чем не думать, но постепенно мысли возвращались. Мир изменился безвозвратно. Ощущение просто висело в воздухе. Стало еще хуже, чем парень мог представить. Мир, в котором нет Капель Дождя и Джил. Мир, в котором он сделал несчастными всех, кого любил… Плата за то, чтобы Рой жил, чтобы он получил назад все, что потерял. Мысль показалась чудовищной. Мост. Вода, что пахнет болотом. Рой. Энди думал. Где… где он так ошибся? Что сделал не так? Почему? И он понял. Он ошибся дважды: когда впервые сел к Рою в машину и когда не умер там, возле аптеки. Все эти годы он любил Роя, но сейчас впервые чувствовал, как теряет любовь. Она уходила медленно. Капля за каплей. Словно вода из губки. А за ней пустота. Выходит, он ошибся? Выходит, любви нет, и он просто придумал ее? Просто заполнил пустоту иллюзией? Придумал и верил? Наивно? Да. С чего он взял? Он столько раз обманывал и жизнь, и смерть, что должен был уже разозлить и ту, и другую. Они загнали его в тупик. Забили, как мяч, в ворота, и уже слишком поздно. Счет на табло передернулся, да и время игры закончилось. Смит прав, у него нет выбора. Он слишком заигрался, не заметив, как возросли ставки. Так он постепенно проиграл надежду, веру, любовь, жизнь и вновь проиграл, поставив на зеленое сукно игорного стола последнее, что еще оставалась — свободу.       Мелодия… легкое колебание невидимых нитей, словно где-то чьи-то пальцы касаются расстроенных струн, и каждый звук забирает у него что-то очень важное. Оно тает, исчезает над грудой наваленных камней. Рвется, цепляясь краешками невесомых волокон. Душа. Серебрящиеся оболочки. Энди чувствует, как теряет их одну за одной. Они падают, как лепестки, кружатся, опускаясь все ниже и ниже. Он бы мог подставить ладонь, чтобы удержать, но он просто молча смотрит. Они не нужны ему, пусть лучше свернутся и засохнут. Так лучше. Проще. Пусть. Они не будут звенеть, но он не почувствует и боли. Кольца его жизни. Они рвались, словно были сцеплены в цепочку. И теперь ее нет, и лишь груда искореженных обрезков простой проволоки. Он уйдет, построит свой мир из бетона, зальет толстым слоем, чтобы ни один росток не покоробил безразличного монолита. Он оставит мир, который разрушил, в котором принес столько горя всем, кого пытался любить… любил… Тонкая мелодия. Он еще может слышать ее, но она тает… как его прощальный вздох. — Он не забыл, — с грустью произнес Шон, указывая юноше на кресло. — Присядь и дай мне пару минут.       Несколько мгновений Стив молча смотрел на куртку, поглаживая ладонью мягкую замшу. Это — как разговор. Он чувствовал, как Энди разговаривает с ним. Улыбается и тихо произносит слова. Их немного, но они значимые. Важные. Состоят из звуков. Звуков голоса мальчишки. Стив помнит, как он говорил. Его голос. Вибрации струн. Низкие, высокие… Что-то нежно творилось в душе Шона. Поднимались теплые волны. Ширились. Растекались. Боже мой, Энди. Где же ты? Внутри неукротимо боролись сгустки чувств, и Стив старался обрести возможность управлять ими. Рой тоже смотрел на куртку и тоже испытывал чувства, но только не старался что-либо делать. — Ты, наверное, голоден? — вдруг спросил Шон, отодвигая момент истины. — Терпимо, — смутился юноша. — Если можно, я бы выпил воды. — Да, конечно, — словно всполошился Стив. — Сейчас.       Он набрал номер и попросил принести в кабинет что-нибудь поесть. — Как он? — Даже не знаю, как сказать. Он попал в беду. Он в полиции…       Юноша, сбиваясь, начал рассказывать о событиях последних дней, о том, что говорят камы о внезапной смерти Капель Дождя; о том, что старый шаман выкупал жизнь парня, и какая буря была в это время; о том, что, зная Дава, не сомневается, что скорее всего он погубит мальчишку; о том, как многие люди стараются помочь Энди, но ничего не могут сделать… Он сбивался, пытался одновременно жадно есть и не упускать деталей произошедшего, винил какого-то ублюдка-фотографа, который так безжалостно поступил с парнем. Он сказал, что некая Дженнифер Эдда хотела внести залог за Энди, но его отклонили. Перескакивая с темы на тему, юноша поведал о родстве крови между Тиу и Энди, и что Тиа рыдает и винит во всем себя, потому что именно этой кровью чувствует, что парень умирает. Дальше он говорил, что старейшины не решаются похоронить Джека, потому что он не может обрести покой и возвращается из долины мертвых, а праотцы гневаются, но ждут. Еще он рассказал о том, как парня любят в поселке и о том, что он ни разу не отказал в милостыне любому, кто просил… Он говорил и говорил, не замечая, как Стив и Рой меняются в лице. Жизнь Энди была очевидна. Он сполна испил чашу унижения и боли. Дикий излом судьбы. Указатель на повороте гласил: „Кто угодно, только не он“, но парень ослушался и повернул именно в эту сторону.       Рой тонул в болоте тяжелого чувства. Оно было гораздо весомее, чем вина. Выходит, он не понимал, но Энди и ему подал милостыню именно тогда, когда он так остро в ней нуждался. Парень ни разу не отказал ему, а он просто проглотил и не поперхнулся… — Ой! — спохватился юноша. — Уже начало четвертого! Я должен идти, иначе опоздаю на первый поезд. Мне надо вернуться в срок. Я должен участвовать в обряде камлания. Старейшины начнут на рассвете и будут молиться до полудня. Джек был великим шаманом, а похороны шамана — большая ответственность. Он хочет воздать почести старику, потому и спешит так. — Постой! — прервал его Стив. — Не думаю, Рой, что сейчас скажу что-то оптимистическое, но у нас проблемы. — Вижу. Давай, поехали. — Рой, - Шон, словно хотел убедиться, что Маккена принял решение, — ты уверен? Столько раз… — Я буду счастлив, если смогу хотя бы к концу своей жизни вымолить прощение. Знаю, я не достоин этого, но это не имеет сейчас никакого значения.       Бесконечная ночная, растянутая во времени дорога. Рой безостановочно курит, терзая пальцами пачку сигарет. Стив ведет машину, и оба молча думают. Говорить не нужно, они знают, о чем молчат. Электронное зеленое табло отсчитывает минуты. Слишком долгие, чтобы оставаться минутами. Стив мельком поглядывает на руки Маккены. Нервничают. Не находят покоя. Рой уже задрал заусенцы на кутикулах, и ему осталось только начать грызть ногти. Шон тоже нервничает. Сердце Роя. Пробуксовывает в последнее время все чаще… — Прости меня, — вдруг глухо произносит Рой, и Шон понимает, что соскальзывает с точки, на которой едва удерживался.       Он давно его простил, только Маккена, видно, не верит. Сказать сейчас „да“, но ведь Рой опять не поверит. Он не поймет до тех пор, пока сам не простит себя, и Шон просто молча накрывает ладонью руку Роя. Он явственно чувствовал, что Маккена прошел свои круги ада, чтобы, наконец, понять, что сам убил себя. Стива валила усталость. „Если может человек подыхать от усталости, — думал он, — то я именно этим и занимаюсь“. Время растягивалось, Литл-Рок ускользал, Маккена нервничал, и Шону захотелось заскулить. Просто вытянуть шею и завыть. Он бы, наверное, так и сделал, но тогда наступит логический конец всему, и Стиву пришлось держаться. Сейчас он чувствовал ответственность за две родные жизни и отодвигал на последние, самые дальние задворки всего самого себя. Как, впрочем, и всегда.       Хозяева полицейского участка были милы и вежливы. Оно и понятно. Скользкая история, и шумиха не нужна никому. Так что все выглядело по закону, и никаких отклонений. Все аккуратно подшито и задокументировано. Заявления, описание, освидетельствование, потерпевшие, натворившие и так далее. Толстая папка омерзительного поносного цвета. Дежурный полицейский показал, как бы склоняясь под напором посетителей, фотографии. Вот побои, вот убытки, вот орудия преступления. Все пахло гнилью, хотя сверху посыпалось толстым слоем шоколада. Все верно. Получалось, Энди виноват кругом. Здесь хоть слева направо ходи, хоть справа налево. — Так мы ничего не добьемся, — заключил Стив. — Надо брать за яйца эту гниду. Без него — никак. — Держи меня, — прохрипел Рой, — когда я начну его убивать. — Убивать его не надо, а вот поговорить придется. Думаю, он будет рад выпить с нами чаю. Давай, поехали, предложим ему это.       Собственно, ничего удивительного не произошло. В дверях клуба, немыслимо преграждая собой проход, образовался охранник. Он выглядел довольно внушительно, едва вмещаясь в багет дверного косяка. — Тебе вход запрещен, — минуя приличия и глядя на Маккену, заявил он. — Да ладно? С чего бы это такая честь? — Без объяснения причины. Тебе еще в прошлый раз хозяин сказал… — Мне нравится формулировка и особенно ключевое слово, — усмехнулся Стив. — Хозяин. Ты что, пес в его будке? — Анальная пробка в заднице, — уточнил Рой. — Растянутая должна быть задница, раз в ней такая пробка умещается, — поддержал его Шон.       Охранник с трудом проглотил оскорбление и плавно перешел к перевариванию, потому как все равно не нашел, что ответить. — Ты давай, без лишнего тявканья хозяина своего к нам пригласи. Разговор есть. — Я не обязан… — Конечно, нет! Только смотри, перед тем, как ты закончишь фразу, подумай, Даву шумиха нужна? Он ведь по головке тебя не погладит, когда поймет, что ты скандальчик не предотвратил. Поэтому давай, дружок, не маринуй кокосы, возьми трубочку и позвони куда надо. — Его нет, — твердо, как только смог, ответил охранник. — Неправда. Нехорошо, что ты не усвоил урок о том, что врать скверно. В клубе он. Вот и машинка его. — На ней что, написано, что она его? — Написано, дружок, написано, — улыбаясь, сказал Стив. — Не думаю, что у кого-то из его щенков денежек хватит на такую машинку. Дорогая она больно. Так что не тяни кота за яйца, а то представление затягивается. — Да, кстати, — заметил Маккена. — Напомни Смиту, что я очень люблю скандалы и с удовольствием попиарюсь на фоне всей этой возни с вывеской вашего публичного клуба. Думаю, не пройдет и пары часов, как сюда слетятся папарацци. Мухи ведь полюбливают запах свежего дерьма?       Давид Смит выглядел удрученным. Появление Маккены не сулило ничего хорошего. Неприятности обещали стать серьезной проблемой и с напором поперли именно в этом направлении. Имидж Роя всегда включал в себя скандал, и Смит уже отчетливо улавливал его запах. — У нас есть только час времени, чтобы решить твои проблемы, — начал Стив прямо с порога, — а они для тебя обещают стать серьезными. — А ты кто, чтобы я боялся? Мне только сам господь указ. — Он немного занят, поэтому решил прислать меня. Я — человек, который пришел спасти твою задницу. — Вот как? И в каких же неприятностях я тону? — Прекрасная машина, престижный клуб, не сомневаюсь, что красивый дом. Жаль будет все это потерять, не так ли? Стив бесцеремонно уселся на стол прямо напротив Дава. — Несомненно, но только я никак не возьму в толк… ты наехал на меня, угрожаешь… — Боже упаси! Разве я похож на человека, способного угрожать? Наоборот я предлагаю обмен. Я оставлю тебе все это, а ты отдашь мне Энди. — Ах, вот оно что? Кажется, я немного начинаю понимать, — тон Дава стал язвительным. — Неужели потрепанная проститутка стоит так дорого? Только, знаешь что? Пошел ты! Он виноват и будет отвечать по закону! — Ты тоже! Проституция и сутенерство! Ты торгуешь мальчиками и укрываешь налоги! Наркота! Есть кучи желающих подтвердить, что покупали ее здесь! Кроме того, я знаю, что ты распыляешь ее, добавляя в сухой туман, таким образом подсаживая на свой клуб массу людей. Шантаж. Торговля поддельными документами! А дальше шум, проверки, перебаламученная общественность, блюстители нравственности, гомофобные крикуны и так далее. А, знаешь почему? Потому что я создам тебе эти неприятности… Огласка, открытый судебный процесс… встречный иск о сексуальном домогательстве… Перечислять дальше, или этих аргументов уже достаточно? ..       Рой видел, как Смит покрывается потом, как такая же струйка течет по виску Стива, и в нем зарождалось одно единственное желание. Убивать. Медленно так, чтобы Дав прочувствовал каждой клеткой, молекулой, атомом этой клетки то же, что чувствовал Энди. То, что чувствует сейчас он… Рой смотрел в бесцветные глаза Смита и… Он странно ощущает спиной легкое колебание невидимых нитей, словно где-то чьи-то пальцы касаются расстроенных струн, и каждый звук забирает у него что-то очень важное. Оно тает, исчезает над грудой наваленных камней. Рвется, цепляясь краешками невесомых волокон. Оно столь легкое, что поднеси ладонь, и оно растает от жара пальцев. Мерцающий солнечный дождь… Звон серебрящихся пылинок… Они легче света… Он вспомнил. Он уже видел это. Давно. В прошлой жизни. Там, в Мексике, когда старуха… Душа. Он понял. Осязал. Осознал. Душа Энди уходила из него. Она была в нем так долго, что он уже не замечал, что носит ее. Легкая-легкая, она уходила, не причиняя боли, не задевая… Так же, как и пришла. Он слышит ее своей душой. Она уходит, и с ней уходит боль. Его боль. Внутри пустота, и только тихонько плачет его собственная осиротевшая душа. Его любовь, потерявшая смысл, ежится в попытке найти хоть какое-то убежище. Рой вдруг почувствовал Энди, словно скользил рукой по его телу. Нагое. Уставшее. Потерянное. И дыхание. Родное и теплое. Вокруг тишина. Нет ни Дава, ни Стива, никого. Лишь его дыхание. Как взмах уставших, изболевшихся крыльев… Мир изменился, и он остался в нем. Это мир, который с ним. Пальцы невесомо касаются расстроенных струн, и мелодия… самая прекрасная мелодия его жизни, но уже далеко… вне… за пределами… Она все еще звучит, только он не может коснуться ее рукой, не может вдохнуть, не может попросить остаться. Она слишком тонкая для грубых клеток его существа. Мелодия… Она живет, вьется над обломками его крушения. Закрываются невидимые занавеси, потом другие. И еще. Рой уже почти не слышит мелодию. Она гаснет, и он не в силах ее удержать. Энди вернул ему все, как и обещал. Его мир. Его жизнь. Его суть. Он словно расставил по полкам все, что случайно задел. Нет, не обронил, не задел, просто прикоснулся. Аккуратно стер остатки пыли своей тени. И ушел. И это мир, который уже без него. Уже. Без него. Он забрал все, что невольно просыпал. Свое тепло, свои следы, и лишь мелодия, как последний прощальный вздох…       Рой словно возвращался. Возвращался в мир. Знакомый, привычный, с его звуками и запахами. Слишком грубый, чтобы в нем слышать мелодию тающего тумана. Спадают последние покрова, и Рой осознает себя. Вот он — успешный, знаменитый, не бедный и вечно пьяный. Он смотрит в бесцветные глаза Смита, и они зеркалом отражают мир… который здесь и сейчас. — Что с тобой? — забеспокоился Стив, понимая, что с Маккеной происходит что-то странное. — Я должен был бы убить тебя, — словно не слыша вопроса, вдруг говорит Рой, перегибаясь через стол к Даву, — но ты сдохнешь и без моей помощи. Ты ведь мучаешься болями в желудке? Зря не посетил госпиталь. Прости, но у тебя рак. Захочешь жить, сходи к врачу. У тебя еще есть возможность протянуть лет десять… — Что-о-о? — Смит отпрянул. — Рой?! — воскликнул Стив, и Маккена, словно перескочил из одного измерения в другое.       Казалось, он не сразу понял, что сказал. Дав смотрел на него так, словно Рой только что проклял его. — С тобой все нормально? — недоверчиво спросил Шон, но Рой не слышал. — Отдай мне мальчика. Не губи ни свою душу, ни его жизнь. Не делай еще большего зла. „Все пути одинаковы. Они ведут в никуда. Один путь делает путешествие радостным, сколько ни странствуешь. Другой путь заставляет тебя проклинать свою жизнь. Один путь дает тебе силы, другой — уничтожает тебя“.       Маккена говорил спокойным негромким голосом, но это было настолько страшно, что и Дав, и Стив замерли. Нет, это был не Рой, его устами говорила бездна. Совершенно бесспорным становилось то, что он сейчас знает что-то большее, чем простой человек. Он смотрел в глаза Смиту, и тот чувствовал его внутри себя. Он тоже смотрел в глаза Роя и видел, что тот смотрит незнакомым взглядом восьмидесятилетнего старика. Потемневшие роговицы почти сливались со зрачками… — Забирай! — вдруг воскликнул Дав. — Буду рад, если ты хоть куда-то сможешь пристроить этот просрочившийся, потерявший годность товар! — Замолчи прямо сейчас! Замолчи или, клянусь, я лишу тебя шанса дожить этот день до конца!       Время кто-то проклял, и оно икает, нервно передергивая цифры. Стив болтает его туда-сюда, маяча из угла в угол по коридору. Рой сидит, обреченно опустив на колени руки, лишь взглядом следуя за ним. Он как-то вдруг постарел. Седина пробивается на висках, пестря двухдневной небритостью по подбородку. Тонкий идеальный нос, спокойные уверенные губы, чуть припорошенный жизнью взгляд в разрез с мальчишескими хулиганскими морщинками в уголках глаз, непослушные вихрастые волосы. Если и можно любить кого-то сильнее? Нет, нельзя. Он так же сильно любит Энди, только Стив… он Стив, и это правильно, а Энди… он весь его. Был, но Рой знает, что сделает невозможное, чтобы он… чтобы он вновь стал.       Наконец в дверях появляется сержант, и Маккена якорем взгляда цепляется за папку, что у него в руках. Та самая, омерзительного поносного цвета. Время щелкает секундами, словно светомузыка в клубе. Черная — белая. Черная — белая. Движения сержанта кажутся скачкообразными, словно часть их пропадает в черную секунду. Сердце Роя тоже щелкает. Стоп — пуск. Стоп — пуск. Звуки нашинкованы на острые полосы. Режут слух. Плоскости сталкиваются и крошатся, планеты падают с орбит, вселенные рождаются и взрываются, но дверь остается закрытой. Бесконечная вечность. Маккене кажется, он успел пролететь тысячи парсеков, умереть и родиться миллион раз, но двери плевать. У нее самати, а вокруг километры вечной мерзлоты. У нее знание некой точки „пи“. Пусть вокруг творятся катастрофы, она еще не достигла ее. Щелчок замка с внутренней стороны — словно лопаются сосуды. Дверь открывается, но пространства разделены кованным паззлом решетки второй двери. Щелчок замка — словно рвутся вены… Энди. Идет медленно, будто слепой. Шаги — словно взрывается сердце.       Мужчины бросаются навстречу, а он… он совсем чужой. Словно никогда не видел их до того. Прозрачный, бесцветный человек с остановившимся взглядом. Свет приносит страдания, и он морщится. Губы дрожат, а руки бесцельно ощупывают окровавленную рубашку и, то и дело, пытаются пригладить застывшие в цементе грязи волосы. Сутулится, точно это помогает сделаться невидимым, и все время отводит взгляд, словно кругом виноват. — Энди! — Стив кидается навстречу, а у Роя на ногах кандалы, и цепи намертво прибиты к полу.       Он старается сделать шаг, с трудом вырывая болт, но некто следом тут же вбивает его назад. Так Рой и стоит, пригвожденный к месту. Он не знает, не помнит, откуда появляется девушка. Тиа. Маккена не сомневается. Он узнал ее, хотя никогда не видел. А еще юноша. Почему-то Дженнифер тоже здесь. Все смеются и рыдают, а Рой смотрит в лицо Энди. Все что-то говорят, обнимают его, жмутся, и он даже улыбается, но глаза мертвые, и губы все так же дрожат. Стив плачет и даже не пытается скрыть этого. Он что-то кричит Рою, но только это в другой реальности, и Рой не слышит. Расстояние в несколько шагов, но это сотни световых лет. Энди смотрит на него, а в глазах… ничего. Ни жизни, ни цвета. Наконец Маккене удается подойти, хотя он и потратил на это половину оставшейся жизни. — Здравствуй, Рой, — говорит парень, но в словах ни крупицы чувств.       Он говорит просто потому, что так положено. — Энди… Прости, — шепчет Маккена, и звуки имени теплым прикосновением пробегают по душе. — Прости меня.       Слова в никуда. Для Энди поздно, для Роя бесполезно, для остальных безразлично. Он не отвечает, и Маккена видит, как он отворачивается и обнимает девушку. Смотрит сверху вниз, и старается смахнуть слезы, а после улыбается. Улыбается! Он улыбается, потому что внутри все же остался кусочек теплого живого чувства. Она что-то говорит, плачет, просит прощения, а он прижимает ее голову, касаясь губами темени, и слезы скатываются, теряясь в ее волосах. Энди лелеет ее, качает в ладонях, закрывает кольцом руки от ветров мира, отдает последние капли тепла. Он сильный, он должен быть сильным, она не должна знать, что он едва держится на ногах. — Забери его, — откуда-то просит Дженнифер, и Рой с трудом понимает, что она умоляет Стива. — Увези отсюда. Помоги ему. Мы виноваты все, и мы бессильны. Он погибнет здесь… — Да, да, — кивает Шон, не понимая, почему она просит об этом, ведь он и так приехал за Энди. — Не оставляй его. — Обещаю.       Стив открыл дверцу машины, но Энди вдруг легонько коснулся его плеча. — Дай мне пару минут. — Что, Энди? — Всего пару минут.       Он шел в сторону, словно видел кого-то, а потом вдруг остановился и замер, приложив к сердцу ладонь. Опустившись на колени, парень сделался неподвижным. — Что он делает? — в никуда спросил Шон, не надеясь, что ему кто-нибудь ответит. — Капли Дождя, — у Тиу мягкий вкрадчивый голос, и он так похож на нее. — Что Капли Дождя? — не понял Стив. — Они разговаривают. — В смысле? Он же умер или… — Смерть забирает только тело. Капли Дождя — великий шаман. Ему ведомы пути между мирами. Он хороший человек… — Мистика, — недоверчиво произнес Рой. — Это не мистика. Это жизнь. Другая. Вам, белым людям, неведомая, но Энди принял ее. Он стал одним из нас. Капли Дождя собирал его душу, только Энди отказался от нее, потому что в нем живет боль. Много боли. Он разорвал кольца. Все. Так человек остается один, и теперь он одинокий сокол. Он думает, что виноват в том, что делает. Он забрал вину у каждого из нас…       Слезы потекли из глаз Тиу, и хотя она пыталась улыбаться, они смывали улыбку. — Что он говорит? — преодолевая ком в горле, спросил Маккена.       Тиа посмотрела на него так, словно он был единственным человеком, которому она могла бы доверить тайну. Она смотрела снизу вверх, но Рою казалось, что он стоит перед ней на коленях. — Я не знаю, кто ты, но чувствую, что ты тот, кто был ему бесконечно дорог… — Был? — Тот круг, что у него на спине… ведь в нем твое имя? Только Энди разорвал и твое кольцо. У него на шее нет амулета, в котором он хранил твою душу. Капли Дождя мог спасти только одного, и Энди выбрал тебя, а Капли Дождя после выбрал его… Я чувствую твое страдание. И Капли Дождя тоже чувствовал, потому и сделал то, что сделал. Ты спрашивал, что он говорит?       Тиа обернулась, и Рой вдруг вспомнил все, что рассказывал о ней Стив. Он вспомнил, как Шон говорил, что Энди всегда улыбается, произнося ее имя. Девушка-флейта. Она давала мальчишке то, чего у него никогда не было. Нежность. — Да. — Каждый из нас бросал в него камни. Мы ранили его так больно, что он потерял почти всю кровь и всю душу. Капли Дождя уже бессилен. Он просто просит его не складывать эти камни внутри себя, чтобы душа смогла все же найти свои берега. Вы, белые люди, считаете нас недоразвитыми людьми низшего сорта, но у нас есть глубокая мудрость, которая непостижима вам. Вы живете в мире с четырьмя частями света. У нас же их семь. Восток, запад, север, юг, небо, земля и внутрь себя. Капли Дождя несет в себе мудрость всех наших предков. Он сейчас говорит Энди, что мир никогда не будет для него полным, приносящим радость, если он закроет седьмую сторону света, потому что закрыть ее легко, а открыть несоизмеримо трудно.       Рой смотрел в глаза Тиу и видел в них глубину, уходящую вглубь тысячелетий. Он видел в них ее седьмую сторону света, а в ней он видел Энди со всей его жизнью, со всеми его чувствами, со всей его болью. Он обернулся, чтобы еще раз взглянуть на парня. Он сидел все так же неподвижно, скорбно опустив голову и плечи. — А что он говорит сейчас? — спросил Рой, одновременно думая, что его собственная седьмая часть света изъедена ржавчиной гордыни.       Он вдруг понял, что так рьяно искал свободы, так жестоко за нее бился, но вместо свободы нашел только одиночество. В этой его свободе Стив существует параллельно, а Энди нет вообще. Он там один. Успешный, состоятельный, талантливый и одинокий. Его седьмая часть света сейчас болела в нем, и он ощущал, как она кровоточит… — Капли Дождя говорит, что мать родила его для великих бедствий. В том не было ее вины. Она не могла дать ему то, чего не имела сама, то, чего можно коснуться рукой, но она отдала то единственное, чем обладала — способностью любить и, отказываясь от этого, Энди отказывается и от нее… — А ты его видишь? — Да. — Хотел бы я тоже. — Человек видит только тогда, когда хочет видеть. Можно видеть не только глазами. Глаза слепы, и только сердце зряче всегда.       Маккена вновь обернулся. Энди все еще сидел на коленях, опустив голову, и Рой вдруг увидел за его спиной переломанные крылья. Они уже давно потеряли белизну и свисали потрепанными посеревшими лоскутами. Как тогда, когда Энди поднялся на колени после того, как он вышвырнул его из дома. Безжизненные перья сломались о землю, и ветер трепал бесполезные спутанные бороздки. Рой присмотрелся еще и разглядел перед парнем неподвижную фигуру старика. Он сидел, скрестив ноги и запрокинув голову с закрытыми глазами. Старик… Выцветшая синяя повязка, поношенная жилетка, обесцвеченная многолетними стирками рубашка. Мудрое спокойное лицо, изъеденное каньонами времени… Такое знакомое, словно смотрел в него бездну времени. Рой узнал его сразу. Там… на дороге… секунды, которые спасли ему жизнь. Он помнил каждую из них, словно они длились часами. Время пересчитывало их, но вдруг споткнулось, пропустив четыре счета, а после четко защелкало вновь. Четыре секунды, чтобы он жил. Четыре секунды, за которые Энди вновь разменял свою жизнь, потому что выбрал жизнь Роя. Те же четыре секунды там, на мосту, когда парень впервые выбрал его жизнь. Четыре секунды из тех минут, когда жизнь Энди оборвалась, потому что никому не нужен был выбор.       Рой вел машину. Он не спешил. Там, на заднем сидении было нечто очень важное… основное… главное. Энди спит, сидит неудобно, сползая вправо. Сон чуть разгладил напряженные струны, но не смог стереть печать печали. Стив поворачивал в сторону Роя голову и улыбался, молча и трагично. Он не сказал ни слова. Маккена тоже не сказал, но взгляды их встречались, и они успевали за эти мгновения сказать друг другу очень многое.       Энди вновь мнется в дверях, словно что-то не позволяет войти. Это трудно. Еще труднее, чем в первый раз. Он делает несколько нерешительных шагов и оглядывается на Стива, будто именно у Стива в руках последний спасательный трос. Рой суетится, создавая бесполезную турбулентность. Шон существует на какой-то прямой, но очень медленно, что позволяет ему пытаться думать. — Наверное, ты голоден? — как-то коряво, но наконец спрашивает Рой.       Энди отрицательно качает головой. — Можно, я возьму воды? — спрашивает парень, ожидая, что хозяин укажет ему на стул, который можно занять. — Почему ты спрашиваешь? — уже на середине фразы Маккена знает ответ. Энди не отвечает, но и не решается открыть шкаф с посудой. Он знает в этом доме все, но все покрыто пленкой отчуждения, и Энди неуютно. Не проходит и десяти минут и Стив, и Рой понимают — перед ними незнакомый, закрытый, измученный человек. — Энди, — мягко говорит Шон. — Наверное, ты не против принять душ? Я принесу твои вещи.       Он не успел коснуться перил лестницы, как Энди нерешительно окликнул его. Он говорил медленно, неуверенно указывая на вешалку у входной двери. — Если можно, я возьму свой рюкзак? Он… — Почему ты спрашиваешь? — не выдержал Маккена. — Он просто хотел принести сверху… — Не стоит. У меня все есть в рюкзаке.       Стив переглянулся с Роем. Ситуация не развязывалась. Наоборот, она сворачивалась в трубку, с каждым витком все больше и больше сжимая свободную серединку. Энди словно вытягивал вперед руку, не позволяя приблизиться к себе. За несколько секунд Стив успел просчитать кучи возможных комбинаций поведения, но все они неизменно сходились в некой точке. Он просто не знает, что делать. О Рое говорить не приходилось. Он и вовсе был не в состоянии думать. — Хорошо, — старался, как можно безмятежнее произнести Стив. — Ты прими душ, а я сейчас изобрету что-нибудь поесть. Рой, надеюсь, у тебя найдется хоть что-то съедобное в холодильнике?       Рой вывалился из какого-то вакуума, и если он уцелел, то сердце его разбилось вдребезги. Он видел перед собой такого же разбившегося вдребезги человека, одинокого в этом своем голом мире. Он ушел в него босой, обнаженный, не взяв ничего, кроме собственной такой же обнаженной жизни. Он ничего не говорил, ничего не просил и лишь потерянно ежился, словно все вокруг, касаясь, ранило его. — Можно я возьму полотенце? Я постираю потом… — Энди! — не выдержал Рой. — Что ты делаешь?!       Он бросился к парню, но тот лишь испуганно одернул руки. Чудовищная фобия, в которой человек боится оставить хоть что-то после себя. Следы, тень, запах. Он старался занять, как можно меньше места в мире Роя, словно хотел раствориться и исчезнуть. — Энди, — повторил Маккена упавшим голосом. — Энди. Что с тобой? — Все хорошо, Рой. Не беспокойся. Я немного отвык.       Энди ушел, а Маккена обернулся и взглянул на Стива. В его глазах было столько скорби, что казалось, он собрал ее со всего мира. — Что это, Стив?! — взмолился Рой.       Шон смотрел спокойно, и лишь тяжесть размышлений сквозила во взгляде. — Это твоя жизнь, Рой. Такая, как ты и требовал у него. Он вернул тебе твою жизнь. Всю, без остатка. Как ты и хотел. Она теперь только твоя, потому что он не нашел в ней места. (1) Возможно, имеется в виду строка из пьесы „Венецианский купец“: „If you prick us, do we not bleed? / Если нас уколоть [шипом], разве у нас не идёт кровь?“ (Акт III, сцена 1) Prick – т.е., шип — это еще и одно из названий члена, поэтому Гейл говорит о неудачном каламбуре. (2) Кастанеда „Колесо времени“.