Мир, который без меня. (Альтернативный гей-роман).Книга 3.

3.14. UNIVERSE ABOVE ME. (Вселенная надо мной).       Какого черта?! Энди почувствовал раздражение. Он прилетел пару часов назад, так? Так. Они не виделись с Роем две с половиной тысячи лет, так?! Не так. Две с половиной тысячи лет и еще один час и две минуты. Он соскучился, так? Так. Гормоны, которые он оставил специально для него, уже начали сбраживаться. Настроение крайне нестабильно и готово вот-вот рухнуть. И вообще… Энди тут же обнаружил у себя кучу неудовлетворенных человеческих потребностей. Он явно голоден, хочет посидеть в туалете в «гнезде» и, неплохо бы, отмокнуть в ду′ше, да и в душе′ тоже. И вся эта куча на фоне «какого черта». Это дестабилизирует. Очень. В конце концов, существует же удобнейшее средство коммуникаций — мобильный телефон. Оно-то существует, только Рой «is temporally blocked» (1), что, впрочем, совсем не удивительно. Он вечно blocked в самый неподходящий момент. Вообще, у него есть удивительная, просто потрясающая своим размахом черта — умение злить людей. В данном ремесле, пожалуй, равных ему нет. Это закон, и ничего не остается, как только разозлиться на азиатский кризис. Но вот проблема — на него уже злился Маккена, и у Энди не остается шансов. — «Меня это очень, знаете, воодушевляет, это и личное тоже — мне нравится принимать участие в проектах, которые либо вдохновляют людей, либо заставляют людей как-то реагировать. Потому что в этом и есть смысл искусства — открывать правду людям. Думаю, определённо будут и негативные отзывы. Но будут ли эти негативные отзывы или нет, независимо от реакции людей, есть одна вещь, которая не изменится: то, что главное в этом сериале — правда. И свобода, — Голос Бернарды кажется уставшим. Она все время посматривает на Галлилея, словно ищет в его глазах поддержку. — И правда в том, что мы не видим наш мир таким, какой он есть. Еще не видели. То, о чём идёт речь в этом сериале, никогда еще раньше не было показано. Эту правду еще не видели, эту реальность еще не видели. И свобода, которая, как мы надеемся, станет его результатом - то, что люди смогут увидеть версии самих себя, живущие той жизнью, которой они сами живут, и это будет абсолютной, стопроцентной правдой. И когда ты можешь сделать это для кого-то, или у кого-то с помощью того, что ты делаешь, появляется возможность увидеть себя, раскрыться полностью — и радостные моменты, и триумфы, и трудности… Потому что речь не только о трудностях, речь не о праве на этот стиль жизни, он не сфокусирован на… Знаете, он не старается развеять стереотипы, которые есть у американской публики и, я думаю, у всего мира; он просто говорит… знаете, это непростая тема, но понимаете, это не сплошные страдания. И именно об этом сериал и рассказывает. Мы здесь для того, чтобы чествовать наших персонажей, показать, что их нельзя сломить, они ничего не скрывают, сценарий ничего не скрывает. Не будет такого, что вы увидите одну сторону персонажа, но не увидите ту сторону, благодаря которой персонаж способен вновь встать на ноги после поражения или протянуть руку помощи, если кто-то другой попал в беду».       Пресс-конференция заканчивается. Это чувствуется по интонациям участников. Энди всматривается в зал. Кучи женщин всех возрастов, сортов и мастей. Им жаль. Это видно. Кажется, они способны еще сутки слушать одно и то же, а вот Энди устал. Интересная штука: их очень интересует его жизнь с Роем. Ну, не совсем это, скорее жизнь Рея и Конти. И даже не это, а жизнь Джима и Коллина. Его тоже интересует, но не Джима и Коллина и даже не Рея и Конти. Его интересует его жизнь с Роем, а вот - нет. У него дела, которые, по всей вероятности, имеют минимальное к этому отношение, и Энди это расстраивает. И какого ж черта? Черта какого? Риторический вопрос, на который не может быть ответа. Очередной круг, и Энди знает это. Он осознанно идет на него, потому что… Стив тоже осознанно идет на свой круг. Идеальные отношения. Они и не могут быть иными, потому что с Роем по-иному не получается. У Стива также нет выбора. А нужен ли он ему? Нужен ли Энди? Или Маккена дает им нечто, что делает неважным все остальное? Рой эгоист, но это не может обсуждаться, потому что они оба приняли это и, по большому счету, если быть уж достаточно честными, именно это им и нравится. Не зря же говорят, что человек получает то, чего и достоин. Они всегда хотели заботиться о нем. Подсознательно, но хотели. Он же им это и предоставляет по первому требованию и уж точно не скупится, это однозначно. Если покопаться поглубже, можно нарыть одно из основных обстоятельств происходящего. Они хотели восхищаться. Они и восхищаются. Рой для них огромный океан, в который можно нырять с головой, но погрузиться удастся не так уж глубоко. Слишком большое сопротивление тонн воды. Рой. Он разный. Утренний, вечерний, пасмурный, разгневанный, терпкий, восхитительный, устрашающий… Его бывает много или не бывает вообще. Он несет с собой бриз, ураган, легкую рябь, мощные волны. Нежно ластится, озлобленно пенится. Каким бы он ни был, он постоянно движется, и они оба не в силах уйти с берега и лишь заворожено всматриваются в даль. Мир Роя. Он сказочный, несуществующий. Он просто невозможный. Где только он находит его? Как видит там, где ничего нет? Как может снимать так, что люди липнут к картинам, словно он добавлял в пленку магнитную пыль? ..       Прошло не больше пары минут, и Энди вдруг понял, что все его обиды — сущая ерунда. Рой все равно получит то, что хочет. И он сам получит, потому что хочет, чтобы Маккена получил это. Пусть мир захлебнется, осуждая его. Это его счастье, и он не откажется от него никогда. Пить утром кофе, когда в одной чашке черный и несладкий, а в другой и не кофе вовсе, потому что с молоком и сахаром. Ставить на стол пиццу, где на одной половинке сыр с плесенью, а на другой и не сыр вовсе, потому что без нее. Завязывать Рою галстук, потому что тот так и не научился, и всякий раз злится, ссорится с Энди и пытается сделать это сам. Безуспешно. Возвращаться с гастролей и понимать, что ночи Маккены не были одинокими, потому что подушка пахнет Стивом. Оставаться у Стива, зная, что Рой не ревнует… Нет, не зная, потому что Рой все равно ревнует, а после улыбаться в одиночку, засыпая, потому что самому ревновать не получится, даже, если очень постараться. Идеальные отношения, потому что самое ценное в них именно люди. И люди такие, как они есть. Все может быть совершенным и безупречным, и… скучным, потому что позволяет создать подобие. Изюмину дает неповторимость, неподражаемость, если хотите, шероховатость. Конечно, шероховатость Роя иногда натирает, но это дает возможность помнить, что она существует. Пусть он остается таким, как есть, потому что иначе Рой перестанет быть Роем…       Энди вдруг вспомнил про подарок, что привез Маккене. Вспомнил и улыбнулся. Он классный. Парень специально летал за ним в Испанию. Ни больше, ни меньше, просто взял и слетал. Художник, буквально пленивший Роя своим ви′дением мира… Господи, с тех пор прошла не одна тысяча лет, а Энди до сих пор помнит, как впервые встретил его. Выставка, на которой дощатый причал и чайки… Он приходил почти каждый день и подолгу рассматривал фотографии, но, подойдя к «причалу», останавливался и замирал, глядя на полотно. Энди тоже подолгу смотрел. На человека. Парню было приятно. Ему тоже нравилась эта фотография. Он даже почувствовал внутри себя гордость. Рой прекрасный фотограф, но и он причастен. Это и его причал. И его чайки.       Наверное, Энди бы забыл о посетителе, если бы Рой неожиданно не сказал: — Он художник. — Почему ты так решил? — удивился парень. — Потому что он смотрит на чужой мир жадными глазами творца.       Энди словно знал, что эта фраза потребуется, поэтому и не стал убирать ее на чердак пыльной памяти. Он посмотрел на посетителя еще раз и увидел то, о чем говорил Маккена. Такой же взгляд бывал и у Роя, и парень улыбнулся.       Жизнь перелистала книгу времени и теперь задержалась, рассматривая иллюстрации новой выставки. Черно-белое ню. Маккена любил и восхищался человеческим телом. Боготворил его. Ему было подвластно видеть его разные ипостаси. Вот страсть. Вот гордость. Вот изящество. Вот совершенство. Рой работал жадно. Он точно знал, что хотел от каждой модели. Энди был счастлив. По-настоящему. Первый раз за последние три года. Только сейчас, после работ Маккены он смог вновь взглянуть на обнаженное мужское тело и увидеть в нем красоту. Вновь увидеть. Рой заражал. Он словно сорвался с цепи и теперь пожирал жизнь. Он заглатывал ее кусками словно хищник, рвущий плоть со своей жертвы. Воздух вокруг него стал упругим и пронизался флюидами. Но самой вожделенной пищей для него оставался Энди. Тело, которое можно разминать, разогревать, а после… В общем, фотографировать, едва лавируя между трясками от творческого перевозбуждения. Парень вновь был желанен, обласкан и зацелован. Маккена снимал его везде, и мальчишке не так уж часто удавалось добраться до одежды, чтобы по дороге не подвергнуться очередному, скажем так, творческому вдохновению Роя. Маккена был безумен. Из него, как из бутылки взболтанного шампанского вышибло пробку, и энергия шумной пеной заливала все вокруг. Рой сотрясал пространства, и ударная волна сбила даже Стива. Шон обожал черно-белое ню и не успел ничего понять, а Рой уже снимал и его. Потом целовал, хулиганил и снова снимал. Фотографии истекали любовью, массажным маслом и сексуальной энергией. Кастинг моделей ошеломлял, город кишел растяжками и рекламными плакатами, продюсеры едва поспевали перелопатить тонны дел.       Выставка только-только открылась, а Маккена уже получил несколько серьезных предложений. — Началось, — лукаво зашел по кругу Энди. — Неужели ты не хочешь посмотреть, что там происходит? Интересно же. — Не интересно, потому что все, что там происходит, происходит по плану. — По плану? — не понял парень. — Какому плану? — Я дал миру то, что он теперь может какое-то время пережевывать, облизывать, обсасывать и даже срыгивать. Поскольку он стар и консервативен, думаю, шамкать будет долго. Подавится пару раз, замучается отрыжкой и газами. Дальше поднимется пыль и вой. Меня опять сочтут извращенцем… — Ну, они не сильно ошибутся, — успел вставить Энди. — Репортеры и критики заработают деньги и рейтинги, а я… я смогу… я смогу любить тебя…       Он выдохнул и почти запнулся. Слово далось с трудом и, поскольку он произносил его редко, слышалось особенно объемно, словно обволакивало каждый звук. И он любил. Любил, как только мог. Целиком, частями, глубоко, поверхностно, проникая, впитывая, сливаясь, отделяясь. Он брал, отдавал, отдавался. Все, что только имел. Так, как только мог. Возрождал, уничтожал, поднимал, опускал. Мир, ню, пределы, законы… ничего не существовало, потому что он любил. — Помнишь парня? — после спросил Энди, ставя перед Роем чашку с кофе. — А должен? — Маккене не хотелось никого помнить.       Гормоны еще бешено носились по крови, позабыв, где должны причалить. — Ты еще сказал тогда, что он художник… — Я сказал, что он художник тогда. Ага. Когда? — Ну, такой высокий, красивый, испанец. — Высокий, красивый испанец? На нем это было написано? — Он так долго стоял напротив чаек. Ты не мог его забыть. Он приходил на все твои выставки. Помнишь? — Мало ли кто приходил на все мои выставки. Там каждый второй не только высокий, еще и красивый и, к тому же, испанец. А что ты так переживаешь? Ты с ним хотел переспать, а он тебе не дал? — Я не просил. Рой, ты действительно не помнишь или прикидываешься? — Понимаешь, какая штука? Если бы он был маленьким, страшненьким и не испанцем, я бы точно запомнил, но вот высокого красивого испанца не припомню. Ты же знаешь, я таких не замечаю. — Ну, типа, да. Жаль, — разочарованно выдохнул Энди. — Мне казалось, ты не мог… — Я мог, но я его помню, — улыбнулся Маккена. — Мне нравится позлить тебя. Ты становишься таким милым… — Да, ну тебя! — обиженно отмахнулся парень. — Так что там с художником? Почему ты спрашиваешь? — Он подошел ко мне сегодня перед выставкой и спросил, где может тебя найти… — Меня, в принципе, найти нельзя. Я невидим, бесшумен и прозрачен. Я сплошное вожделение. — Не льсти себе, вожделение. Ты весьма увесист, особенно, когда наваливаешься сверху… — Ты нагло врешь! Проверим? — Рой! — Ладно, уж. Не бойся. Так что там с художником? Ты дал ему шанс найти меня? — Он хотел показать тебе что-то. — Боги! Надеюсь, это не то, о чем я думаю… — А ты вообще способен хоть о чем-то кроме этого думать? — Разумеется. Я вот думаю согласиться на вторую чашечку кофе. — Так ты встретишься с ним? Соглашайся, иначе пойдешь делать вторую чашечку кофе сам. — Она получится препоганая. Энди, ты так и остался кусочком дерьма и, чувствую я, это уже навсегда. Манипулятор мелкий! Шантажист… — Ну, же! — Да. Согласен я на что угодно! Кофе дай.       Маккена был поражен. Он никогда не был ценителем живописи, но испанец низринул твердыню его убеждений. Рой словно стоял в дверях, приоткрывшихся в прекрасный мир. Берилловое море со сладостью растворенного солнца, исходящие запахом меда цветы, тонущий в сметаной неге берег. «Должно быть, он рисует свое имя» — отчего-то подумал Маккена. Диего Мендес (2). Оно такое… похоже на лунный камень в переливах целомудренно-голубого и незрелого желтого, с оттенками свежего, только что собранного нектара и звучанием приглушенных колокольчиков. В таком мире должны жить ангелы, и Рой увидел их на следующих картинах. Определенно, Мендес знал этих существ, так уверенно и спокойно были прописаны их лица. Не мужчины, не женщины, но если все же смотреть на них, как на мужчин, они необыкновенно красивы, как мужчины. Однако, если смотреть на них, как на женщин, они прекрасны, как женщины.       Диего терпеливо ждал, пока Маккена рассматривал альбом с репродукциями, но после растерялся, когда Рой уставился на него, всем видом давая понять, что тот должен что-то сказать. Мендес надеялся на отклик и просто не ожидал… Нет, тогда он еще не знал, что Рой — это Рой. — Я даже не знаю, что сказать, — замялся он, пытаясь пристроить хоть куда-то ставшие вдруг неприкаянными руки. — Где это можно увидеть живьем? — спросил Маккена так, словно они болтали об этом уже пару-тройку часов. — Выставка прошла в нескольких европейских городах, — начал почти оправдываться Диего. — Я надеялся организовать ее здесь.       Рой пропустил объяснение, еще раз перелистывая альбом. — Почему ангелы? В мире гораздо больше страдания. Этот мир скорее для демонов. — После вашего падшего ангела… как вы сделали это?       Маккена ответил не сразу. Ему требовалось время, чтобы выстроить слова, как-то внезапно смешавшиеся колтуном. Так было всегда, когда речь заходила об этой выставке. Падение ангела… Падение Энди… Маккену обдавало холодным потом, когда… — Вы когда-нибудь видели, как падают ангелы? Мендес неуверенно покачал головой. — Это страшно, — тяжело продолжил Маккена. — Они летят с высоты, ломая о ветер крылья, и разбиваются, ударившись о землю. Они бьются, калечатся, но не умирают. Они обречены страдать, и это длится вечно. Он был для меня ангелом, но я убил его. Я причинил ему страшную боль и страдания. Я — тот демон, который забрал невинность его тела, его души, мыслей, чувств. Он был чист, но именно я вдавил его в грязь. Вот я и спрашиваю, почему ангелы? Можно спорить, но я убежден, что миром правят демоны, ибо они сильнее. У каждого ангела есть свой демон, чтобы искушать, и это так. Я столько раз слышал о падении ангелов, но был ли хоть один демон, что вознесся? — Даже, если это и так, ангелы делают демонов добрее. Любовь, бескорыстие, нежность, дружба. Я поднимаю голову и вижу над собой целую вселенную, заполненную светом и радостью. Именно в ней и живут ангелы. — Только она сплошь забита еще и демонами, разве вы не видите? — Я хотел сделать вам одно предложение, — резко сменив тему, сказал Диего. — Я замужем, — улыбаясь, перебил Рой.       Мендес растерялся. Он привыкнет. После. Потом. А сейчас он действительно растерялся. — А? Да. Ну, да. Я о другом. — Тогда интересно. — Я принес одну свою работу. Если она вас заинтересует, буду рад поговорить об этом.       Рой рассматривал рисунок и думал, что в смелости Мендесу трудно отказать. Это была одна из репродукций с выставки Роя, только фигура модели, переносилась в сказочный мир, созданный вручную красками. Маккена был не готов, но мастерство художника не отпускало, и он жадно всматривался в детали. Диего чувствовал цвет и фактуру фотографии, удивительным образом не нарушая ее гармонии, но тем временем придавая композиции иной смысл. Мендес молчал, стараясь прочитать по лицу Маккены, каково его восприятие. — Неожиданно, — наконец произнес Рой, и Диего уловил ноты удовлетворения. — Правда? — неуверенно, но с надеждой спросил испанец. — Where the winds would never lie, and I know it can’t be the same… (3) — Что? — Не понял Мендес. — Where the winds would never lie. I’am calling, I’am calling your name… (4) — Простите? — Песня такая. Значит, говорите: «Вселенная надо мной»? — Я… не… — Мне кажется, неплохое название для нашей выставки, как думаете? Хотя… Я не настаиваю.       Диего потерял дар речи. Он вообще не представлял, что такое бывает, но теперь сам барахтался в этом, не в силах выдавить ни единого звука. Да, Рою и не нужны были его звуки, он уже сам ответил себе за него. — Один вопрос, — переводя взгляд на художника, не то спросил, не то просто сказал Маккена. — Он же условие. Вы знаете, зачем демонам крылья? — Странный вопрос. Ну, да… — Именно. Они тоже там. В этой вселенной надо мной. — То есть вы готовы со мной работать? — Еще одно условие. Станем друзьями, согласен? — Согласен. — Ну, тогда и я согласен.       Энди вновь не узнавал Роя. Он боялся радоваться, боялся своей радостью спугнуть удачу. Маккена вновь был тем человеком, которого он любил. Рой жил. Он делал это со зверским удовольствием, делал так, что жизнь почти прогибалась под ним. Его просто сносило. Идея новой совместной выставки делала его одержимым. Он плодился с такой скоростью, что Диего едва поспевал. Рой снимал. Снимал, снимал и еще раз снимал. Он почти пожирал модели, изматывая до обморочного состояния нетерпением. Сорок… пятьдесят снимков одного человека, чтобы после рождались ангелы и демоны. И они рождались. С мощными крыльями, с пронзительными взглядами. Парящие, отдыхающие, низвергающиеся. Диего поражал. Его ви′дение было потрясающим. И если Рой давал своим чадам тела, то Мендес вдыхал в них жизнь. «Вселенная надо мной». Утренняя, вечерняя, солнечная, дождливая, радостная, печальная… Муза Маккены тоже стала неукротимой. Она носилась между софитами и, то и дело, никла к камере. Ее было много, и она была везде. Однажды Рой даже испугался, когда она взглянула на него глазами демона. Огромными, черными, с растворенными в этой мгле зрачками. Она облизывалась, словно ее мучила жажда, и бесконечно теребила спадающие на лицо пряди…       Энди вздрогнул. Он определенно устал в самолете, не выспался, и сознание сбивается, как во сне перескакивая с картинки на картинку. Он только что думал про подарок, но не заметил, как соскользнул с высоты в десяток лет. Ах, да! Диего. Все эти художники, фотографы, одним словом, творческие люди. Они делают порой необъяснимо странные вещи. Вот и сейчас после одного из выступлений Энди неожиданно получил необыкновенно изящный букет с визиткой и через пару часов уже сидел с Мендесом в одном из ресторанов с видом на плавающие гондолы. Энди был рад встрече, и потому, что считал Диего старым другом, и потому что тот был на его выступлении, и потому… В общем, он был просто рад. Мендес стал одним из очень модных художников, и парню льстило, что он нашел для него время. Тот летел домой в Испанию, и Энди незамедлительно получил приглашение провести там пару дней. Он с радостью согласился и потому, что никогда не был в Испании, и потому что Диего сказал, что у него есть подарок для Роя. Это были именно те несколько дней, когда Маккену особенно раздражал азиатский кризис и котировки на нефть, но Энди пришлось скрыть истинную причину задержки. В итоге, с кризисом произошла какая-то незадача, а баррели вдруг подскочили в цене. Энди был уверен, что пару дней мир все же как-нибудь просуществует по инерции, потому и отправился с Мендесом. Чудесная колоритная страна, изысканный номер в одной из лучших гостиниц Диего, портрет Роя в подарок почти сделали парня счастливым, но… Вот оно, ключевое слово «почти». Оно всегда появлялось в его жизни, как только расстояние до Маккены начинало исчисляться двухзначной цифрой. И чем больше становился номинал числа, тем явственнее проступало сквозь него это «почти». Энди давно понял — это фобия, но упорно не желал с ней бороться. Она всегда заставляла его хотеть возвращаться, чтобы вновь испытать тот момент, когда он становился абсолютно счастливым. Он испытывал это тысячу раз, но был среди них один единственный, когда абсолютное счастье было абсолютнее самого абсолютного. Когда он вернулся. Тогда. Десять лет назад. Такой долгий путь, длиною в миллион парсеков, который он не прошел, а почти прополз на брюхе…       Энди открыл глаза как-то вдруг, словно что-то разбудило его. Наверное, было очень рано, потому что мутно-серый занавес еще не был поднят, а ночные декорации не убраны. Парень не помнил, как уснул и теперь старался понять, как это произошло. Гостиная, утро, теплый плед и тишина. Тишина бывает разная. Эта была спокойная и уютная. Так знакомо пахнет воздух. Пахнет домом Роя. Студией. Только это уже воспоминание. И запах тоже воспоминание. И хотя Энди здесь, он не отсюда. Из другого измерения, другого времени, другой жизни. Вставать не хотелось, и он просто лежал, разглядывая предметы обстановки. Музей его памяти открыт, и все экспонаты там, где он их и оставил. Он, может быть, и коснулся бы их рукой, но они за стеклом, и мальчишка может просто рассматривать. В галерее его жизни много залов, но этот самый любимый, и парень сейчас тихонько перемещается по нему мыслями, разглядывая знакомые предметы. Это — как картинки из детства, завернутые в конфетные фантики, сложенные в сокровенный сундучок и уже покрывшиеся толстым слоем жизненной пыли. Они слишком древние, и доставать их приходится очень аккуратно. Жизнь — грубая вещь. Она жестоко мнет тонкую фольгу, прессуя в брикеты, которыми мальчишка и мостит дорогу, по которой идет.       Клетчатый кашемировый плед ластится к оголенной коже. Энди сам купил его для Роя в прошлый раз. Ему просто хотелось согреть, когда уже не было возможности коснуться его тела. Парень провел ладонью по мягкой ткани. Далеко. Как это далеко. Туман времени скрывает ясность, и Энди понимает, что не чувствует ничего. Он бы хотел приблизить, но слишком далеко. Все ушло. Оно не пропало, не исчезло, не потерялось. Оно есть, но где-то вместе с другими воспоминаниями. Ощущение опустошенности. Внутри словно белая комната после ремонта. Белые стены, двери, пол. За окном белый свет бесцветного дня. Чистый лист, на котором предстоит набросать эскиз следующей жизни, а проекта нет. И мыслей нет. Ни одной. Корявая, не корявая, какая разница? Его устроит любая, первая пришедшая в голову, потому что выбора все равно нет. Он возьмет в новую жизнь коробочку воспоминаний, просто поставит в уголок и не будет открывать. Он просто будет знать, что она там, и этого будет достаточно.       Энди хотел встать, но чуть не вскрикнул, едва не задев Роя, лежащего на полу около дивана. Спит, и можно его рассмотреть. Знакомый такой, но… Внутри пустота, и в ней нет даже ветра. В ней ничего нет. Парень понимает, что не чувствует ничего, просто хочется уйти. Он чужой здесь, и это даже хорошо. Можно уйти, не оглядываясь.       Дверь тихонько цокнула, и Энди оказался на улице. Чистый лист. Нужно выбрать точку, от которой и пойдет линия нового рисунка. Краски не нужны. Он устал от них. Скорее всего, сейчас ему ближе карандашный рисунок с полутенями из штриховки…       Стив промучился всю ночь и, наконец, задремал, но был тут же разбужен телефонным звонком. С трудом воспринимая звуки, Шон поднял трубку. — Стив, Энди у тебя?!       Ничего не соображая, но впопыхах пытаясь выстроить события, Шон понял, что судьба зашла на новый круг. Опыт спирали показывал, что все опять не имеет значения и начинается снова. — Что случилось, Рой? — Он ушел.       Опять. Снова. Не в первый раз. Гордость, обида, гордыня или, как там еще можно это назвать? Нет, не то. Ни первое, ни второе, ни третье. Это несовместимость, не смешивание, невозможность. Это опыт. Глубокий. Проверенный. Испытанный.       Стив носился по городу и точно знал, что все бесполезно. Это развилка судьбы, и Энди свернул в сторону, выбрав неизвестный поворот. Скорее всего, он прав. Он просто пытается уйти от точки возврата. Причинно-следственная связь, и закон никто не отменял. Начавшийся дождь вперемешку со склизкими хлопьями снега только усиливал угнетение. Шон бы уже отказался от поисков, но мысли о том, в каком состоянии он вчера видел Энди, гнали его дальше. Скорее всего, парня уже нет в городе, но что-то тихонько мигает внутри, что-то ловит слабый случайный сигнал, подсказывает, и Стив продолжает.       Энди сидел в костёле, в самом дальнем уголке и безразлично смотрел перед собой. Он пробыл здесь с самого утра, уже перестал думать и просто сидел, потому что идти все равно некуда. Он чувствовал себя скверно. Болело все. Тело, мысли, душа. Вина′ нарывала внутри, причиняя душевные страдания. Он пытался думать, пытался осознать, понять и принять то, что произошло, но только глубже увязал в непонимании. Наверное, уже поздно… Нет, не уже. Поздно давно, просто наступил вечер. Очередной вечер неустроенной жизни. Она и, правда, потеряна, эта жизнь. Просто жизнь и ничего больше. Сама по себе. Без начала, без конца. Зацепившаяся за какой-то торчащий ржавый гвоздь.       Стив, уставший, голодный и окончательно расстроенный подъехал к дому. Говорить с Роем не хотелось. Откровенно говоря, он злился на него и, сославшись на обстоятельства, решил сегодня не нянчиться с ним. Из этого все равно бы ничего не вышло, а ругаться и упрекать Маккену у Шона не было ни сил, ни желания. Он припарковал машину и ошарашено остановился, неожиданно разглядев в темноте Энди, сидящего на ступенях, мокрого и молчаливого. Поднявшись навстречу Стиву, парень опустил глаза. — Энди? — вопрос выглядел глупо, но сказать что-либо другое Шон не смог. — Привет, Стив, — парень ответил нерешительно, словно все еще думал, продолжать ли дальше. — Можно я переночую у тебя сегодня? Всего одну ночь, завтра я… — Не продолжай, — перебил Стив. — Заходи. Зря ты спрашиваешь. Разве когда-то было нельзя? — Спасибо.       Энди было неловко, и от этого его движения выглядели скованными. — Давай так, — начал Шон. — Ты не будешь ничего говорить, я не буду спрашивать. Сейчас принесу сухую одежду, ты помоешься, покушаешь и ляжешь отдохнуть, а завтра, если захочешь поговорить, мы поговорим. Так пойдет? — Спасибо, Стив.       Аппетита у Энди не было, он молча выпил чая с куском пустого хлеба и пошел в спальню. Чистая выглаженная постель — как декорация к трагедии только усилила ощущения, и мальчишке захотелось заскулить. Он, пожалуй, так бы и сделал, но усталость и ломота во всем теле взяли над ним верх, и он не заметил, как провалился в сон. Его разбудил шум и голоса, доносившиеся снизу. Прислушавшись, Энди понял, что Стив спорит с Роем. — Ты не можешь, Стив! — настаивал Маккена. — Могу, Рой. Могу. Не шуми, ты разбудишь… — Дай, я только взгляну на него! — Не надо. Он спит. Завтра. Все завтра. — Завтра может не быть! Неужели же ты не понимаешь этого?! — Завтра будет, если ты сейчас уйдешь… — Я только взгляну и уйду! — Рой! — Прошу тебя.       Энди поднялся, чтобы выйти, но Маккена уже был в дверях. — Энди! — он хотел броситься к парню, но тот остановил его жестом. — Не надо, Рой. — Энди… Я чуть с ума не сошел! Как же так?! Почему ты ушел? — Не хотел ждать, когда ты выгонишь меня, — холод тона отрезвлял, и Маккена запнулся. — Но… — Я бы уехал сегодня, но чувствую себя очень неважно, поэтому просил у Стива ночлега. — Прошу прости меня! — взмолился Рой, но Энди не дослушал. — Я давно простил. Тебе не о чем беспокоиться. — Прошу прости меня и вернись, — казалось, слова парня ушли не услышанными, и Маккена продолжал молить. — Зачем, Рой? Чтобы вновь дождаться, когда ты захлопнешь передо мной дверь? У меня нет на это сил. Лучше я сам. Я сам. Так проще для всех. Тебе не придется это делать, потому что ты рано или поздно вновь придешь к этому. — Я не могу без тебя, Энди… — Ты выживешь, я уверен… — Ты нужен мне! Поверь! — Поверить?! Кому?! Тебе?! Прости, Рой, я, вряд ли, смогу. Я не нужен был, когда был здоров и полон сил. Неужели ты думаешь, я поверю теперь, когда я слаб и болен? Лучше уходи, Рой. Тебе первому это все без надобности. — Но я люблю тебя… — Да, я помню. Ты как-то говорил, только мне нет до этого дела. У меня кучи своих проблем, и они гораздо весомее любых слов. — Энди! .. — Давай так. Я скажу тебе правду, чтобы ты понял, о чем я. Что ты будешь после этого делать, меня не касается. Я проститутка, Рой, и это единственное занятие, которым я теперь могу, да, впрочем, и буду заниматься. Мне все равно, что ты будешь по этому поводу говорить. Я думал, что выберусь и смогу танцевать, но это ушло. Я болен, и танцы теперь не для меня. Проституция дает деньги, а это единственное, что меня в данный момент интересует. Так что, как видишь, ты был прав. Проститутки бывшими не бывают. Теперь, надеюсь, понятно? Если так, я рад. — Нет! Не понятно! Что значит болен?! — Это значит только то, что я сказал. Теперь иди. Мне нечего добавить. У тебя своя жизнь. У меня своя… — Энди? — не выдержал Стив. — Мне нечего добавить, — повторил парень, отвернулся и пошел назад к кровати.       Мужчины стояли онемевшие и обездвиженные. Они одновременно посмотрели друг на друга, словно надеялись найти друг у друга ответ. Энди лег и отвернулся. — Энди, — попытался Маккена, но парень даже не повернулся. — Я устал. Если вы пришли мучить меня, то, наверное, мне будет лучше уйти. — Идем, Рой, — засуетился Шон, стараясь вывести Маккену из комнаты. — Идем. Все потом.       Энди чувствовал, что Стив вернется, и вскоре услышал осторожные шаги. — Я не сплю, — тихо сказал он, разворачиваясь в сторону двери. — Я знал, что ты придешь. — Я хочу поговорить с тобой. — О чем? — О том, что ты сказал. — Зачем? Я уеду завтра, и со мной исчезнут все проблемы. — Я всегда считал, что у меня есть ты, а не твои проблемы. Что происходит, Энди? — Происходит то, что и должно происходить. Я не хочу никому мешать. У меня своя жизнь, и разбираться с ней придется мне одному. Я благодарен тебе… — Разве я виноват в чем-то, кроме того, что однажды не смог тебе отказать? Зачем ты хочешь наказать теперь и меня? Разве я хоть когда-либо сделал что-то, что могло… — Никогда, Стив. Наверное, ты единственный человек, которому я еще могу доверять. Не знаю, зачем я здесь. Наверное, просто хотел… — Так сделай это. Просто доверься мне. Что случилось?       Парень опустил голову, не решаясь начать говорить. — Я знаю многое, Энди. Гораздо больше, чем ты думаешь. И о Дженни, и о смерти Капель Дождя, и о Тиу. Я знаю также, что внутри у тебя только обида и боль. Я не могу ничего изменить. Я могу лишь попытаться убедить тебя, чтобы ты позволил помочь тебе. По праву человека, который любит тебя. Раздели это со мной, и ты поймешь, что стало легче. Просто поговори со мной. — Я слеп на левый глаз, Стив. Абсолютно, — неожиданно признался парень, и это повисло острием в тишине.       Он вдруг почувствовал страх и стыд, словно был виноват в том, что сказал. Начать оправдываться? Так нет подходящих слов. Просить совета? Его просто некуда впихнуть. Ждать чего-то? Это самое страшное, что может с ним еще случиться. — Я боялся этого больше всего. Еще в прошлый раз Дженни… — Плевать, Стив… — Кому? Тебе? Может быть, но только не мне. — Это мои проблемы. — Уже нет, — тон Шона стал более решительным. — Завтра мы поедем на обследование… — Нет. — Да. Энди, послушай. Я никогда не просил тебя ни о чем. Даже тогда, когда Рой умирал. Скажи мне, как ты хочешь, чтобы я с этим жил? Когда-то давно я уступил тебе, хотя не имел на это права. Я тоже виноват. Виноват, наверное, гораздо больше вас. Что мне теперь с этим делать?       Энди молчал. — Скажи мне. — Не знаю. — Я знаю, что такое проституция и, поверь мне, это не то, что тебе нужно. Я не собираюсь тебя ни в чем убеждать или учить, я просто хочу просить тебя. Первый раз. Не отказывай мне. Не превращай мою жизнь в кошмар, она и без того ужасна. Я не виноват в том, что люблю Роя и люблю тебя. Как помочь ему, я знаю, но я хочу помочь тебе. Один раз. Сейчас. Больше ничего, Энди. — Мне нужно домой, — пересиливая себя, сказал парень. — Я оставил там Тиу. Не могу думать, что она страдает. — Не то, Энди. Она счастлива, зная, что мы забрали тебя оттуда. Она плакала от радости. Я обещал ей… — Я должен помочь им. Только что умер Джек и Джил тоже. Из-за меня. — Неправда. Они умерли, чтобы ты мог быть счастливым. Я все знаю. Тиа рассказала мне. Если ты любил их, если любишь Тиу, ты обязан стать счастливым, иначе все зря. — Я хотел спасти его. Просто спасти, но я не знал, что все так обернется…       Энди говорил медленно, а Стив молчал. Он чувствовал, как тяжело парню вспоминать об этом. Он не мог до конца понять ни про кольца судьбы, ни про бога смерти, ни про то, зачем все это вообще было нужно. Шон не произнес ни слова, потому что боялся разорвать ту ничтожную тонкую нить, по которой сейчас шел Энди. — Ты сделал так, как подсказало сердце, но все обернулось так, как обернулось. Если ты вернешься сейчас… Что будет чувствовать Тиа, Дженни, Мартин, узнав про твой недуг? Как будут клясть и винить себя? Разве этого ты хочешь? — Стив, я ничего не чувствую. Совсем ничего. Я понимаю, что должен, но… — Слишком мало времени, слишком много боли. — Полежи со мной. Пожалуйста. Мне так холодно.       Стив улыбнулся. Рой ведь тоже так говорил. Есть и такая категория счастья, и Шон чувствовал его.       Проблемы — навязчивая вещь. Почему ученые до сих пор не бросились исследовать их, как некую категорию бытия, остается непонятным, особенно, если учесть, что у проблем просматривается один весьма устойчиво-навязчивый признак — возможность плодиться. Плодовитость эта не подвержена никаким законам и не снижается ни при каких обстоятельствах. Стив уже давно проверил ее на собственной жизни. Еще он понял, что проблемы имеют свойство углубляться, причем делают это одновременно и кучкообразно. Врачи выявили у Энди самые худшие симптомы нервного потрясения. Процесс вошел в глубинную стадию и требовал незамедлительных и кардинальных мер, чтобы не перерасти в категорию расстройства уже психического. Состояние парня усугублялось отслоением сетчатки и воспалением на одном глазу. Потеря зрения рисковала стать необратимой, если в срочном порядке не произвести надлежащую операцию. О восстановлении полноценного зрения речь уже не шла, и оставалось только надеяться, что он сможет хоть как-то видеть.       Парень выслушал приговор спокойно, и Шон понял, что он не собирается никак реагировать. Казалось, ему было действительно все равно. Отношения между Роем, Стивом и Энди приобрели вид перекошенного треугольника. Рой нервничал, Стив думал, а Энди не делал ничего. Парень начал делать только тогда, когда Шон заговорил с ним об операции. Он просто взял и отказался. Его не волновали здравые доводы, а волновало только одно — у него нет на это денег. Он вбил на этом месте кол, приковал себя цепями и каждый раз начинал скалиться, когда кто-то пытался подойти ближе. Сознание Роя разделилось. Он начал видеть все частями. Жизнь превратилась в куски, каждый из которых проступал в сознании очень явственно. Энди тоже подвергся этому разделению, и Маккена испугался. Он вдруг ясно, как никогда, увидел сломанные ребра, синяки, страдание тела с пленок Дава, немой крик, разрывающий гортань, разбитые губы и покалеченный глаз. Теперь Маккена отдельно видел руки парня, волосы, разглядывал движение мышц. Перед ним проступал огромный мир, заключенный в тонкую оболочку кожи. Самый загадочный и притягательный во вселенной. Желанный, далекий, разбитый. Мир, который без него. Рой начал чувствовать это собственным телом. Сколько боли, сколько мук. Это все до последнего микрона чувствительности вложено, вбито, вклеено в одного человека, которому… Которому уже все равно. Это тот предел, когда большее не имеет значения, и уже все равно, что еще предстоит испытать. Рой тонул в алкоголе, Стив нервничал, а Энди продолжал не делать ничего.       Время съедало само себя. Пережевывало и глотало. Позади уговоры, операция, капельницы, и парень вновь может попытаться видеть, только он не видит, потому что не верит. Он ничего не чувствует и, наверное, его можно пытать. Он все равно ничего не заметит. Прогнозы врачей осторожны, слишком неустойчиво состояние организма. Нужен отдых, покой, и тогда… Тогда только можно надеяться, что… может быть. Энди думал. Водил себя по кругу, чтобы понять, где поставить точку нуля, и пнуть в определенном направлении. А направлений нет. Почти нет. Нужно возвращаться в Литтл Рок и целовать Даву ноги. Теперь мальчишка видит все с другой стороны, словно зашел со спины, откуда никогда не смотрел. Смит давал ему все. Почему он не видел этого? Все в обмен на одну единственную человеческую слабость. В противовес Рою. Тот забирал все из-за одной единственной человеческой слабости. Как могли весы его жизни давать такую погрешность? Стива сбивало с ног отчаяние. Он не знал как, не мог удержать Энди, не мог его отпустить. Только что сделана операция, а сил у парня нет, и нужен стерильный покой. Нужен отдых, только он и думать об этом не хочет. Рой готов грызть землю, чтобы искупить… Нет, не то. Он должен помочь Энди. Но как? Как заставить его услышать, подумать, принять? Он не слышит просто потому, что в нем мертво все. — Ты не можешь туда вернуться! — не верит Маккена. — Могу. Я много, чего могу. Ты даже не представляешь, чего и сколько. Кроме того, и там, и тут меня избивали. И там, и тут оскорбляли, кидали в лицо, что я ублюдочная тварь. И тут, и там я не раз лишался всего. Дома, пищи, здоровья. Так какая разница? Не все ли равно, где это произойдет в следующий раз? Только там у меня есть немного больше, чем здесь. Мелочи, но они важны для меня. Я смогу на время найти крышу над головой в стареньком хогане Джека. Там у меня осталось немного денег, одежда и мотоцикл. Это много для меня, и поэтому я вернусь туда. — Энди, прошу тебя… — Не проси. Не стоит этого делать, — парень улыбнулся, но как-то отрешенно, словно самому себе. — Видишь, мы с этого начали, и это единственное, что мне хотелось бы сказать тебе напоследок.       Рой что-то говорил, кричал, убеждал, но Энди смотрел на него так, словно перед ним шло немое кино. — Ты не слышишь меня? — пытался Маккена. — Не хочу слышать. Рой, я устал. Мне бы лечь. Ноги не держат.       Рой сходил с ума. Он думал, что его мир давно разрушен, но теперь видел, как и обломки разлетаются в пыль и, чтобы он ни делал, становилось только хуже.       Стив тревожно ответил на телефонный звонок, а после начал быстро собираться. — Что случилось? — спросил Энди, застав его уже в дверях. — Да, так, — попытался улыбнуться Шон. — Ничего страшного. Звонила Ольга. Что-то с замком. Просит помочь. — А где Рой? Он же, вроде бы, домой уехал. — Да, кто ж его знает. Ты же знаешь, он может пойти на север, а после резко свернуть в сторону. Я скоро. Не волнуйся.       Стив закрыл дверь, но вдруг резко открыл ее вновь. — Я очень надеюсь, что, когда вернусь, застану тебя.       Это было какое-то неопределенное не то утверждение, не то вопрос. Он смотрел на Энди испытующе, словно пытался найти в его глазах ответ. — Застанешь, — уверенно ответил парень, и Шон грустно улыбнулся.       Энди не ошибался. Стив соврал ему. Уже издалека парень заметил машину скорой помощи возле дома Маккены. В доме царила возня. Врачи старались над обморочным телом Роя на полу в гостиной. Мальчишка подошел ближе, прежде, чем Стив заметил его. Он изменился в лице, и на нем застыло выражение, такое характерное для людей, застигнутых врасплох. Парень понял, что нарколог пытается вывести Роя из сильнейшего алкогольного опьянения. Тот уже начал подавать признаки жизни, но это были лишь неосознанные и беспорядочные движения. — Энди? — Я знал, что ты поехал сюда. Ты не умеешь врать. — Не хотел, чтобы ты знал правду, — нелепо оправдывался Шон. — Я давно знаю эту правду. Ничего нового, — тон парня убивал безразличием. — Прошу тебя, иди домой. Не нужно тебе быть здесь.       Энди не отвечал. Просто долгим взглядом смотрел на Роя. Маккена пытался открыть глаза, но зрачки разъезжались, и он, вряд ли, что-либо видел. — Ну, вот, — переговаривались врачи. — Розовеет. Сейчас всплывет. — Давайте-ка его на диван.       Парень интуитивно нагнулся, чтобы помочь, но Стив остановил. — Не надо. Тебе нельзя. Не трогай его.       Энди не стал спорить, отошел в сторону и огляделся. Сколько еще судьба будет приводить его в этот дом? Уже чужой дом. Просто дом.       Время шло. Парень молча сидел за столом и смотрел, как врачи ставят капельницу. Ему было жаль Стива. Только это. Он видел его переживания и не понимал. Почему? Рой плавал в болоте своих ипостасей, пытаясь определиться, но они были слишком размыты. Так и не сумев опознать себя, Маккена закрыл глаза и замер. Может быть, он отключился, может быть, заснул, Энди было все равно. Все, что он видел, уже было далеко от него, и он просто безучастно наблюдал. Наконец, врачи уехали, Стив отправил Ольгу домой, и в доме воцарилась тишина. Она была гнетущая, вязкая, словно вот-вот должна была затвердеть. Энди смотрел на капли, монотонно падающие в баллончике и стекающие по трубке, чтобы после смешаться с кровью Роя, и думал о Каплях Дождя. Он скучал по старику, и тот ходил сейчас в нем, потому что парень так чувствовал. Он чувствовал в себе кровь Джека, и только это было сейчас важно. Что Рой? Он сделал свой выбор.       Стив устало присел на стул и вздохнул. Ему было стыдно. Первый раз ему было так стыдно перед Энди. Огромное многокомпонентное чувство вины, к которой он не был причастен ни на йоту. — Почему ты это делаешь? — спросил Энди, и Шон поднял на него тоскующие глаза. — Я люблю его. Может быть, ты еще помнишь, что это такое? — Иллюзия. — Реальность. Что бы он ни сделал, в каком бы состоянии ни был, я молю бога только об одном — чтобы он был жив. Это все, что я прошу, и это все, на что я могу надеяться.       Это была правда, потому что Стив не умел врать, и Энди видел это. Шон встал, прошелся, обдумывая что-то, но вдруг повернулся к парню и посмотрел так, словно хотел выпросить что-то. — Энди, — ему потребовалась пауза, чтобы решиться говорить дальше. — Энди, я хочу просить тебя. Спаси его. — Спасти его? Я столько раз делал это, что уже сбился со счета… — Один раз. Последний. Не усугубляй его вину. Позволь ему помочь тебе. Это единственное спасение… — Для кого? — Для него.       Энди хотел что-то ответить, но Шон вдруг упал перед ним на колени. Звук разорвал в нем что-то. — Я не могу его потерять… Не могу… Один раз… Только один… Последний… Прошу тебя… Позволь ему…       Парень замер, так и не сумев закрыть рот. Это был шок. Он не ожидал. Стив почти убил его, даже не коснувшись. Энди вдруг понял, что за всю жизнь, после всех страданий и мук, что перенес, он никогда не испытывал ничего более ужасающего чем то, что чувствовал сейчас. Стив… самый лучший, самый прекрасный человек на свете молил его сейчас, стоя на коленях. Парень видел, как Шон опускает голову все ниже и ниже, уже почти вдавливая в грудь подбородок. — Алкоголизм, — глухим голосом произнес Стив, — это неверие. Он пьет, потому что… Это страх. Страх быть отвергнутым. Жизнь предавала его столько раз… Я не хотел говорить тебе, но… Когда он был ребенком и застал свою мать, которую любил нежно, как только мог, с чужим мужчиной… Насилие, которому он подвергся, сломало его психику. Он молчал, потому что думал, что виноват. Так думают многие дети, а после уже не могут из этого выбраться. Они носят это в себе, и это постепенно разрушает их жизнь. Мать предала его, и это было первое предательство от человека, которого он так любил. Второй раз это произошло, когда Рой узнал, что другая, горячо любимая им женщина… его жена Шерон спит с его лучшим другом. Он видел это собственными глазами, а она кричала ему, что не любила его никогда и даже сделала аборт, лишь бы не быть связанной с ним ничем, понимаешь? Лучший друг и любимая женщина. Думаю, он до сих пор не пережил это. Когда я подобрал его… В то время он пил страшно. Я опасался, что однажды он не выберется. Я видел в нем одинокого, замерзшего, сломавшегося человека. Человека, которого нужно отогревать, которого нужно любить, чтобы он поверил, что жизнь действительно чего-то стоит. Я полюбил. С первого дня и люблю сейчас, и буду любить всегда. Ты видел его фотографии? А ты хоть когда-нибудь думал, что на них? На них его идеальный несуществующий мир. Прекрасный, сильный, тот, который он так и не нашел. А после мы с тобой. Я тогда не понимал еще, насколько серьезно это было для него. Мы ведь тоже предали его. Люди… Все, кого он любил… Ты спрашивал, почему я делаю это? У меня нет выбора. Я не могу его потерять. Алкоголизм — болезнь неуверенных, разочаровавшихся, сломленных людей. Они пьют, потому что боятся быть обманутыми еще раз. Рой очень доверчивый человек, и вся его бравада лишь попытка удалить от себя мир, который принес ему столько страданий. Он тоже болен, Энди. Страшно болен душевно, и он такой, потому что не может справиться с этим. Что бы ни случилось, как бы ни повернулась жизнь, я выберу его, потому что сильно, очень сильно продолжаю любить. Теперь ты знаешь правду и, что бы ты ни ответил, я буду биться за него до конца. Столько, сколько найду в себе сил.       Стив так и не смог посмотреть Энди в глаза. Он просил невозможного, и ему было больно. Он ждал приговора, того единственного слова, которое способно уничтожить или возродить его жизнь. Шея. Со взмокшими, прилипшими прядками. Оголенная и доступная. Готовая принять единственный удар, который решит его судьбу. Энди не мог даже шевельнуться, не мог вздохнуть, не мог понять, где его обломки. — Хорошо, Стив. (1) Временно недоступен (англ.). (2) Герой романа Э. Каскинова «Вселенная надо мной». (не окончен) (3)  Там, где ветры никогда не смогли бы соврать, и я знаю, все не может остаться по-прежнему… (англ.). E-type «Calling your name». (4) «Там, где ветры никогда не смогли бы соврать, я выкрикиваю твое имя» (англ.). E-type «Calling your name».