Идущий следом

Похоже, мне было суждено наталкиваться на сыновей Феанаро. Через несколько дней после приезда я сбегал по лестнице на кухню и, заворачивая за угол, налетел на кого-то, крепостью тела сравнимого с хорошим валуном. От него исходил мощный дух крови, дыма и прочих неприятных спутников охоты, и я отшатнулся назад с невольным возгласом. Вернее, это был скорее писк, но мне стыдно сейчас признаваться в этом. Ловкая рука подхватила меня, предостерегая от падения, и даже все эти годы спустя я признателен, что феанарион не стал тогда смеяться вслух. - Ну-ну, тише, - сказал он, и в глазах его вспыхнуло искреннее веселье. На самом деле их было двое, в замызганных кожаных штанах и покрытых грязью сапогах, с охотничьими мечами и кинжалами у пояса, с плохо отмытыми руками. Один нес лук, другой - большой рог, красивее которого я в жизни не видывал. Оба высокие, с яркими цепкими глазами, в манере обоих сквозила привычка командовать, но на этом сходство и заканчивалось: один был темноволос, тонок лицом и строен, как тростинка, а другой - уже отпустивший мою руку - широкоплеч, крепок и светловолос. На этот раз я сразу понял, кто передо мной. Я поклонился и назвал себя, добавив: - Простите мою неловкость, принц. - О, наш кузен из Тириона, - рассмеялся он. - Отец явно стал поуступчивее. Он не назвался - наверно, решил, что вряд ли я нахожусь в неведении относительно его персоны. Темноволосый слегка улыбнулся, приподняв брови. - Макалаурэ, - сказал он, поклонившись. - А где Майтимо? - продолжал светловолосый. Говорил он так дружелюбно, что, судя по всему, за это приходилось прощать ему надменные манеры. - Понятия не имею, - ответил я, - сам его ищу. - Последнее было искренне правдой - если мне повезет, я найду Майтимо под ивой, у пастбища. У нас стало привычкой встречаться там каждый день в этот час, чтобы лениво смотреть на облака, возможно, вздремнуть немного и болтать в свое удовольствие - и это времяпрепровождение я не собирался делить с кем-то еще. Хотя Майтимо, узнав о возвращении братьев, явно пробудет со мной недолго сегодня. - Тогда передай ему, когда найдешь, что мы вернулись и отправились мыться. И что охота была удачной - четыре косули. - Передам, принц. - Смотри-ка, а ты воспитанный и дельный парень, - усмехнулся он. - Только кончай языком вишневые черешки завязывать, я ведь вряд ли старше тебя. Ну же, улыбнись! Зови меня отныне дорогой кузен вместо принц - и мы славно поладим. И такова была сила его обаяния, что я улыбнулся. Они уже начали подниматься по лестнице, когда темноволосый остановился, пошарил у себя в сумке и, обернувшись, воскликнул "Лови!" и бросил мне какой-то маленький сверток из шкуры. - Будь добр, передай это брату, а то он ведь наверняка опять весь день ничего не ел. Я поймал сверток и застыл, глядя им вслед, и по спине у меня неожиданно пробежала легкая дрожь. Темноволосый говорил мягко, почти шепотом. Он произнес самую что ни на есть обычную фразу. Но на мгновение воздух в темном коридоре заискрился от звука этого голоса. Дома я не раз слышал прекрасные стихи, исполняемые лучшими бардами города, - но такого не испытывал. Я услышал, как он поет, гораздо позднее тем же вечером. Вы, пожалуй, скажете, что, услышав его голос днем, я уже был подготовлен - но ничего подобного. Никто не может быть готов к такому. Я прошел через кухню и вышел наружу. Двор полнился лаем и ворчанием гончих - огромных серых лохматых зверюг, голосами конюших и охотников, фырканьем и ржаньем лошадей; дежурные по кухне вносили в дом убитую дичь. Перекрывая весь этот шум, вопил и носился кругом, мешаясь под ногами, юный Морьо, но никто, похоже, не возражал, наоборот - все суетились вокруг него. Самый младший и единственный ребенок в доме, он был безобразно избалован, но, полагаю, это мог заметить только тот, кто обладал моим воспитанием. Шум и гам уже давно должны были донестись до пастбища. Его там уже нет, - расстроенно думал я, торопливо направляясь к конюшням, - он уже наверняка услышал шум и ушел, чтобы поздороваться с братьями. Майтимо сидел по ивой, жуя травинку. - Твои братья вернулись с охоты, - сказал я, падая на траву рядом с ним. - Я знаю, слышал гончих. Но я подумал, что дождусь тебя. Они в порядке? Не ранены, руки-ноги целы? - Нет, когда я их видел, шагали они весьма бодро. Вот, кстати, они передали тебе. Он развернул кожаную обмотку - внутри, как я и предполагал, оказался кусок жареного мяса. Майтимо вонзил в него зубы, откусил кусок и передал мне. Я едал жаркое и повкуснее - это было холодным, жестким, подгоревшим снаружи и слишком сырым внутри, но в тот момент я бы съел собственную сандалию - лишь бы угодить Майтимо. Когда мы все доели, он вытер руки о траву и вскочил на ноги. - Я пойду, - сказал он, - поздороваюсь с ними. И маме скажу. Ты идешь? Как бы ни был щедр дар, алчному сердцу все будет мало. Окрыленный еще минуту назад, я насупился от разочарования, словно ребенок, которому не дали вторую порцию сладкого. - Нет, пожалуй, я еще посижу здесь. Тем более твои братья сказали, что идут мыться. И разве твоей маме еще не сообщили? - Да я бы и сам помылся после возни со стенами целый день подряд. И ты присоединяйся. А насчет моей мамы - ты просто плохо ее знаешь: когда она в мастерской, мир может рушиться вокруг, но она не оторвет взгляда от резца. Ну так что? - Нет, может быть, позже, - продолжил упрямиться я. Он пожал плечами и сбежал вниз с холма, ловкий и стремительный, как жеребенок, а я остался сидеть и предаваться своему мрачному настроению. Моя тетя Нэрданель... именно о ней я думал, вернувшись в дом, когда скука в итоге победила обиду. Я видел ее всего однажды, в день приезда, во время ужина в большой зале. Она оказалась какой-то непримечательной, хотя приветствовала меня вполне тепло: высокая женщина с рыжими волосами, как у Майтимо, но непохожая обликом, худощавая, с самым обыкновенным лицом. Не было в ней ничего, схожего с прелестью моей изящной темноволосой матери. Тогда, при воспоминании о маме, у меня в горле встал ком, и я, пробормотав еще несколько бестолковых фраз, сбежал к Майтимо и набросился на ужин. Баня, просторное помещение с высокими колоннами и изящной напольной мозаикой, была почти пуста - только несколько мужчин, только что пришедших со стройки, плескались в бассейне. Я засел в мраморной ванне и скреб руки, ноги и все остальное, пока не стал розовым, как младенец. Потом оделся, позвал одного из банщиков и попросил причесать меня и заплести косы, и это заняло какое-то время, потому что волосы спутались немилосердно. Размякший от теплой воды и сладкого запаха бальзамов, я откинулся на спинку скамьи, напевая что-то себе под нос, и погрузился в разглядывание фресок: Охота Оромэ, Великий Поход, Строительство Тириона, Аулэ учит Нолдор работе с молотом, ткацким станком и плугом. Один из кузнецов был похож на Майтимо, и я гадал, кто это может быть. Еще один мужчина, высокий и сильный и всегда на переднем плане, тоже казался знакомым. Дед Финвэ, подумал я, точно это должен быть он. Сходство было несомненным, если не полным, как если бы мастер рисовал по собственной памяти. Я спросил, где могут быть мои кузены, и мне показали дорогу. Я нашел их в огороженном садике, прилегающем к баням, около фонтана. Они сидели под цветущим миндалем, сбившись в кучу, как свора щенков: Майтимо спиной к стволу дерева, светловолосый растянулся на траве справа от него. Тот, что назвался Макалаурэ, расположился слева, положив голову на бедро Майтимо, и даже самый младший был здесь: он уселся верхом на груди Макалаурэ и тренькал на маленькой арфе, нахмурившись и разрумянившись от усердия. Для своего нежного возраста играл он на диво хорошо. Они выглядели совершенно счастливыми, радостными и дружными, и я внезапно застеснялся подойти. Было бы досадно потревожить их покой и нарушить чудесную картину, сказал я себе. Но, пока я сомневался, стоя, полускрытый, в кустах, Майтимо поднял голову, увидел меня и помахал рукой, подзывая к себе. Его улыбка и так-то всегда вселяла радость в мое сердце, а в сложившихся обстоятельствах оно просто запело от счастья, и на ногах словно выросли крылья. - Я так понимаю, - начал он, когда я уселся напротив них, - что представляться нет необходимости; ты ведь уже встретился с младшими сыновьями Феанаро. Светловолосый брат расхохотался, зарывшись лицом в траву, а другой произнес своим потрясающим голосом, поленившись даже открыть глаза: - Встретился, в самом деле! Со всем пылом и прочувствованностью! С грохотом и воплем. Торопыга наконец-то нашел себе достойного соперника. И однако же, посмею заметить, оба вышли из этого столкновения с честью и стали самыми добрыми кузенами. И, пожалуй, можно даже лелеять искру надежды, что они извлекут урок из этого случая. - И какой же? - потребовал Морьо, внезапно весь превратившись во внимание. - Петь, когда заворачиваешь за угол. - Не обращай внимания на Макалаурэ, - сказал Майтимо после того, как стих смех, - у него дар слова - но никакого чувства меры. Если бы он записывал все свои мысли, они бы скоро забили всю Тирионскую библиотеку; наши-то шкафы и полки уже ломятся от его писанины. - Он взъерошил темные кудри брата, и, несмотря на насмешку в голосе, когда Майтимо упомянул "писанину", выражение на его лице было совсем иным: в нем читалась гордость, и глубокая любовь, и та душевная связь, которой не нужны ни доказательства, ни причины. - Ага, лучше послушай меня, - заявил светловолосый. - Как бы кто-то ни был быстр, соперник он мне или нет, покажет только дело. Как насчет пробежаться, кузен Финдекано? Мне не очень нравилось служить предметом их шуток, тем более я не совсем улавливал, что же тут смешного. Можете приписать мое раздражение моей юности или тому факту, что я не привык смущаться, - но сыновья Феанаро выводили из равновесия и более крепких духом, чем я, они были рождены и воспитаны для этого. - Назови время и место, - ответил я, стараясь звучать бесстрастно. - Но я хотел бы узнать, что такого забавного в слове "торопыга"? Майтимо озадаченно воззрился на меня, пока остальные продолжали предаваться бурным приступам веселья. - Ну конечно же, из-за его имени - Тьелкормо, - пояснил он. - А что, он до сих пор не сказал тебе? - Тогда понятно. Нет, я сейчас слышу его впервые. - Что ж, - ответил Майтимо, ощутимо пнув брата по ноге, - тогда Тьелко еще раз доказал, какой он неотесанный чурбан, да и к тому же он все равно проиграл бы гонку - его ведь даже Морьо обгонит. На этих словах неотесанный чурбан вскочил на ноги, и Майтимо кинулся прочь от него. Трижды они обежали сад, потом Тьелкормо, опровергая слова брата, настиг его и повалил на землю. Они вернулись к фонтану измазавшиеся в траве, усмехающиеся и слегка задохнувшиеся. Никто не заикнулся о гонке между мной и Тьелкормо, а сам я не испытывал охоты напоминать. Разговор свернул на тему охоты. Я сидел, слушал и наблюдал. С первого взгляда такие разные, лица всех братьев обладали общими чертами: я разглядел один и тот же разлет бровей, высокие скулы, полные губы. Глаза у всех были чисто-серыми, без малейшего постороннего оттенка (у меня и моего отца глаза изрядно отливали голубым), но у Морьо они были самыми темными, а у Майтимо - самыми изменчивыми и выразительными, яркими или сумрачными, в зависимости от его настроения. У всех волосы были темными, но если у Майтимо они отливали глубоким осенним каштаном, а у Морьо и Макалаурэ были почти черными, то кудри Тьелкормо оказались цвета сухих листьев, слегка отливающих серебром, я таких никогда не видывал. До этого они были стянуты и завязаны в узел, да еще и покрыты слоем грязи, но теперь, после мытья, подсыхая на теплом ветру, они сворачивались и рассыпались блестящими кольцами у него по плечам. С охоты разговор перешел на кушанья, и оленина была единогласно признана вершиной кулинарных изысков, потом затронули тему выездки лошадей, и тут спор вышел более серьезным. От темперамента лошадей и их наездников беседа дошла до места тех и других в устройстве Арды, и тут уже Макалаурэ не нашел себе равных, хотя и Майтимо держался молодцом, и Тьелкормо отстаивал свою точку зрения не менее упорно и даже почти также красноречиво. Их речь, все еще странная для моих ушей, бурлила, как река на перекатах. Реплики возвращались мгновенно, часто резкие и колкие, и скоро у меня начала кружиться голова. Морьо, как можно догадаться, скоро выпал из разговора, снова занявшись арфой. Он поначалу пробовал вставлять фразы, и его слушали с удивительными на мой взгляд вниманием и серьезностью, но жалости к нему выказывали не больше, чем к прочим, и большая часть его детских доводов была разбита в пух и прах. Ему придется пройти суровую школу, пока он вырастет, если он хочет занять подобающее место среди братьев. На какое-то время воцарилось молчание, в котором было слышно только пение птиц и арфа Морьо. - Нет, - внезапно сказал Макалаурэ, - нет, не так. Дай мне. Он взял арфу и подхватил мелодию, исправив несколько нот. Сыграл второй раз, немного иначе, потом еще раз, украсив еще больше. Пальцы его так и летали по струнам. Вдруг он тихо рассмеялся, прикрыв глаза, и заиграл снова и снова, добавляя трели, меняя темп, пока не возникла совершенно новая мелодия, в которой, однако, узнавалась изначальная тема. Я слушал, так же как и прочие, совершенно околдованный, даже еще больше. Музыка - моя слабость; я не особенно талантлив в стихосложении или строительстве, но хорошо пою и на арфе играю весьма прилично. Макалаурэ закончил игру торжественной, сильно акцентированной мелодией, похожей на размеренный танец, и Майтимо заметил: - Мотив кажется мне знакомым - ты сам сочинил? - Нет, не я, - Макалаурэ вернул арфу Морьо. - Я слышал ее от Элеммирэ, на Празднике Урожая несколько лет назад. - Элеммирэ? - Ну помнишь, - пояснил Тьелко, - парнишка, который пел перед Манвэ и Вардой, когда... - Он не парнишка, они с отцом ровесники. - В самом деле? - удивился Майтимо. - Он такой маленький и хрупкий, особенно для Ванъа. Но я помню, у него приятный голос. Мне пришлось приложить усилие, чтобы не уставиться на него с открытым ртом: "приятный голос" пел в Тирионе перед Королем совсем недавно, и, если бы случилось спросить сотню жителей Тириона о том, кого они считают первым бардом Амана, во всех случаях был бы назван Элеммирэ. Конечно, если на Празднике мои кузены, по своему обычаю, держались кучно, как ворох колючек, мало с кем-то беседовали и еще меньше слушали, то слава певца могла ускользнуть от их внимания. С другой стороны - как же чудесно надо петь, чтобы заслужить похвалу со стороны кого-то из дома Феанаро? И как я умудрился ни разу не встретиться с ними на Празднике, куда не единожды ездил вместе с родителями? Потом я вспомнил, что гостей насчитывались тысячи, и не составляло большого труда избежать встречи с нежеланными персонами. Даже если ты сам был из Королевского дома. - Ты разнес меня за то, как я сыграл тему, - насупился Морьо, - а сам изрядно изменил ее. Почему я не могу играть, как хочется? - Потому что такой зеленый молокосос, как ты, творит из нее полное безобразие, - объяснил Макалаурэ. - Поучись для начала, а потом мы с тобой поговорим - лет через двадцать. Если бы кто-то заявил мне подобное, когда я был в возрасте Морьо, я бы разревелся - а он только бросил на брата неприязненный взгляд. Другие усмехнулись, хотя я заметил, что рука Майтимо коротко и ласково коснулась плеча мальчика. Вслух же он сказал: - И однако же, если бы молокосос не решил побезобразничать над мелодией, у тебя не было бы повода продемонстрировать ловкость пальцев перед нашим кузеном. Однако же, твоя вариация нравится мне больше изначальной темы. - Потому что она лучше, - заявил Тьелко и зевнул. - Конечно, - согласился Макалаурэ. - На данный момент она лучше. Моя тетя Эарвен любила приговаривать: "Не хвали работу Нолдо, если не хочешь, чтобы он взялся ее улучшать". Это правда, я и сам такой - хотя подобными вещами невежливо похваляться. Кучка гордецов, - подумал я, недоумевая, откуда у меня на губах появилась улыбка. Я все еще слышал последние аккорды Макалаурэ, и волшебство созвучий отпустило меня далеко не сразу. Я прикрыл глаза и снова прокрутил всю мелодию у себя в голове. - ...просто потому что он играл ее в таком виде тогда, перед Тронами, и больше не будет менять, словно она вырезана в камне... - Это он тебе сказал? - Да, потому что я спросил. Похоже, эта тема чем-то их зацепила. - Вырезана в камне? - повторил Тьелко. - А Ванъар знают, с какой стороны браться за резец? - Мы все дружно захихикали - в юности редко ценишь настоящее остроумие. - Они одарены в другом, - заметил Майтимо. - Брат, я весь внимание. Майтимо пожал плечами и поднял руки в забавном жесте. - Они дороже всех сердцу Манвэ Сулимо, - встрял Морьо. - Все так, - подтвердил Макалаурэ, - из-за своей любви к поэзии и музыке, и вообще просто из-за того, кто они есть: Прекрасные Эльфы. - Мой дорогой, - заметил Майтимо, - изгони горечь из своего голоса, она тебе не к лицу. Сыграй нам другую песню, мы порадуемся и воздадим тебе хвалу; спой балладу - и мы, благодаря талантам Румила и Феанаро из народа Нолдор, сможем записать слова. Обещай спеть сегодня за ужином - и мы соберем пир в твою честь. Пусть Ванъар пребывают дорогими гостями на Таниквэтиль - а тут, в нашем доме, мы будем жить своим укладом. На последней фразе они рассмеялись - судя по тону Майтимо, это была семейная шутка, - но Тьелко продолжил мысль, лениво растягивая слова: - И пусть Прекрасные живут, любят и тем более женятся, как подобает - среди своих. Жаль только, что это правило не всегда соблюдается, и Дом Финвэ уже пострадал из-за этого. Он сказал, не подумав, - я в этом уверен. В наступившей тишине он посмотрел на меня - и залился краской прежде, чем привычное вызывающее выражение вернулось на его лицо. Я взглянул на Майтимо - он хмурился, отвечая мне странным, внимательным взглядом, словно ждал, что же я скажу в ответ. Если бы он произнес хоть слово, даже в защиту своего брата, моя реакция была бы не столь резкой; и я до сих пор не понимаю, почему весь свой гнев я обратил именно на него. - По крайней мере в доме Финвэ и Индис и Нолофинвэ, их сына, мы умеем считать и уж всяко отличаем третьего от пятого, - выговорил я, каменея лицом от ярости. Я много дней размышлял над именем Майтимо, намереваясь задать много вопросов, но менее всего собираясь задеть его или заводить ссору. От моих слов он на миг остолбенел, как человек, которого по лицу хлестнула ветка, и он еще не успел почувствовать боль. А затем губы его сжались, и глаза потемнели - но я не понял, от обиды или негодования. - Твой отец, - холодно произнес он, - более прочих имеет основание чувствовать себя оскорбленным моим именем. И однако же он предпочел, чтобы этот вопрос не вставал между нами. И ни разу я не слышал от него ни слова упрека. Похоже, его сын отнюдь не так великодушен. - Его сын так же сожалеет, что вынужден откланяться, - ответил я, чувствуя, как у меня начинают трястись руки. Я вскочил на ноги и пошел прочь со странным чувством, что двигаюсь по узкому коридору. Не помню, как добрался до дома и своей комнаты, а добравшись, я опустился на постель и закрыл лицо руками. Долгое время я сидел неподвижно и размышлял, не попроситься ли мне уехать вместе с Серондо и Ангамайтэ, которые собирались назавтра вернуться в Тирион. Потом я задумался, как объяснять отцу, что я решил нарушить его волю из-за того, что мои кузены позволили себе некоторые неприятные замечания (а высылая меня сюда, он не мог не догадываться, что подобное случится). К тому же, многие годы я не был уверен в лестном мнении отца насчет себя - его старшего сына и внука Нолдарана, - и теперь, обдумывая произошедшее, понял, что мой побег только изрядно добавит к его сомнениям. Так что, пожалев себя еще немного, я решил остаться, после чего растянулся на постели и вскоре уснул. Меня разбудил стук в дверь - Серондо пришел напомнить, что ужин уже подан, и меня недостает за столом. - Надевай самый лучший наряд, - посоветовал он прежде, чем уйти. - Пиршество обещает быть более роскошным, чем обычно. Я не очень хотел есть и совсем не хотел встречаться с Майтимо и его братьями, и однако же последовал словам Серондо. Как только я вошел в залу, то обнаружил, что ужин и вправду был устроен с размахом; если раньше в это время здесь было полно народу, то теперь просто казалось, что яблоку негде упасть. Стало еще более тепло и шумно, а все зрелище в целом - еще красочнее, чем обычно; воздух был насыщен запахами горячего хлеба, жареного мяса и разливаемого вина. Я уже упомянул, что в главной зале дома Феанаро не было Высокого Стола. Но сегодня он появился: на дальнем конце залы был устроен помост, куда поставили один из столов. За ним сидели моя тетя и кузены, еще какие-то домочадцы и гости, среди них Серондо и Хэлланарэ, тот самый, которого мы встретили на лестнице в день приезда. Теперь он был без кузнечного фартука, но в зеленой с серебром мантии, с венком на голове. Справа от стола стояла, темно поблескивая, большая арфа, покрытая изумительной резьбой. Гордо задрав нос и глядя прямо перед собой, сделав вид, что не замечаю пустого места рядом с Майтимо, я направился к краю стола, чтобы сесть рядом с Серондо, но кузен поймал меня за запястье, когда я проходил мимо него. - Садись, - велел он, не слишком громко, так, чтобы я расслышал его в общем шуме. Я попытался стряхнуть его руку. - Садись, - повторил он. - Это место для тебя. Уже тогда он был изрядно выше меня, но не особо велик в обхвате; а я уже был широк в груди и обещал стать еще шире в ближайшем будущем; в сравнении с моим, его запястье казалось хрупким почти как у ребенка - и однако же хватка у него была стальная. Я не смог бы вырваться из нее, не привлекая внимания, так что, избегая встречаться с Майтимо взглядом, я уселся рядом на скамью. - Держи, ешь. Ты и так изрядно опоздал, - он налил мне вина и придвинул серебряное блюдо, которое стояло перед ним, - мы уже несколько дней назад взяли за привычку есть из одной тарелки. Я принялся за угощение и вскоре смягчился и почувствовал себя гораздо лучше. Немного погодя Майтимо встал и пошел в обход залы, заговаривая то с одним, то с другим, как было в его обычае. Я настолько привык к его килтам и обтерханным туникам, к босым ногам и небрежно заплетенной косе, что теперь странно и непривычно было видеть его так богато и красиво одетым: на длинную подпоясанную рубашку накинута алая мантия без рукавов, ниспадающая скульптурными складками к щиколоткам, сандалии усеяны драгоценными камнями, а широкая золотая заколка скрепляет сияющую гриву волос. Он казался более высоким, чем всегда, и ярким, как пламя. За ним шли Макалаурэ и Тьелкормо, и они тоже выглядели потрясающе, но одному не доставало обаяния старшего брата, а другому - его изящества. Вскоре тарелки убрали, принесли белого вина, сидра и сладкой выпечки и корзинки из плетеного серебра, полные ягод, что охотники принесли из леса. В такое время года - и ягоды! - удивитесь вы. Что ж, в наших полях и садах все имеет свою пору цветения, созревания, плодоношения и покоя, так же как и в священных полях Йаванны, но в лесах, холмах и долинах все растет, как ему вздумается. В Валиноре нет такого времени года, когда нельзя найти никаких плодов - так же как нет сезона мороза и смерти, и теперь, временами, когда темными зимними утрами лучи Васы пробиваются сквозь тучи и освещают только ужасающе унылые черные голые ветви и заледенелые белые поля, прошлое кажется чудесной далекой мечтой. И простите меня, если я пишу, словно Благословенное Королевство осталось прежним и неизменным, возможно, я не прав, поступая так - но я давно не видел свою родину. Какое-то время спустя я отправился побродить по залу, а потом присел на скамью в оконной нише. Подошел Майтимо, несколько мгновений колебался, а потом сел рядом. Мы смотрели, как убирают стол с помоста, оставляя только скамью и арфу, и, наконец, Макалаурэ начал играть, очень тихо, просто перебирая струны в мимолетной мелодии. Собравшиеся снова принялись занимать свои места, хотя разговоры по-прежнему не стихали. Пора, сказал я сам себе, иначе я никогда не решусь. - Я был не прав, оскорбив тебя, мне очень жаль, - выговорил я немного охрипшим голосом. - Возможно, - ответил Майтимо, - но я был не прав, когда воспринял твои слова всерьез. А Тьелко безбашенный балбес, и вот он уж точно не прав. Но - не думай, что он такой уж ужасный тип. - Я не думаю. - Послушай, - продолжал он, - я не могу обещать, что пока ты тут, ты больше не услышишь подобного рода замечаний, но могу обещать, что ты не услышишь их от меня. Я кивнул - а что еще можно было сказать? Я слишком мало знал, потому что дома слышал разве обрывки разговоров, касающихся Феанаро. И, может статься, что сам Феанаро проявлял еще меньше чуткости и внимания к своим сыновьям в том, что касалось болезненного вопроса отношений наших домов, чем доносили слухи. И кто знал, какая горечь была посеяна в их сердцах? - А твои братья злятся на меня за то, что я сказал? - спросил я после недолгого молчания. - Ты шутишь? Они сочли твои слова отличной остротой. Макалаурэ жалеет лишь, что она не пришла ему самому, и ждет - не дождется возможности подшутить над отцом за то, что он "не умеет считать". Я попытался представить, как я подшучиваю над своим отцом - и воображение меня подвело. - Но вообще странно - за все эти годы никто ни разу не поинтересовался, почему тебя назвали Третьим Финвэ? Тебя что, никто так не называет? - Иногда называют. В этом доме не произносятся только имена Нолофинвэ и Арафинвэ. Но я в любом случае предпочитаю, чтобы меня называли Майтимо. - И это правильно. Оно тебе очень подходит. Он смущенно рассмеялся, и, взглянув искоса на его прекрасный четкий профиль под короной ясменника и плюща, я увидел, что он залился румянцем, хотя я готов был поклясться, что он слышит эти слова не в первый раз. - Ну-ка, кузен, подвинься, - раздался у нас над головами чей-то голос - это оказался Тьелкормо, в исключительной красоты золотом ожерелье с аметистами, с кубком вина в одной руке и венком из колокольчиков - в другой. По всей зале были расставлены корзинки с венками и просто отдельными цветами и маленькими букетами, и я только в этот момент понял, что забыл выбрать себе что-то из них. - Вот, держи, это тебе. - Тьелкормо водрузил венок мне на голову (его собственный сидел довольно криво) и плюхнулся на скамью, притиснув меня к Майтимо. Тот положил руку на спинку скамьи, чтобы стало попросторнее, а когда я откинулся назад, на миг привлек меня ближе к себе. И мы улыбнулись друг другу, как мальчишки, связанные общим секретом. Музыка тем временем стала громче, к арфе присоединилась флейта, и я узнавал то одну, то другую мелодию. Вошла моя тетя, ведя младшего сына за руку; увидев нас, она широко улыбнулась нам, и внезапно ее лицо перестало казаться мне простым и невыразительным. Морьо вытащил ладошку из ее руки и примчался к нам, и, к тому моменту, как наконец устроиться на коленях Майтимо, он успешно поставил мне на голень синяк и опрокинул кубок Тьелкормо. Затем арфа и флейта смолкли, по толпе пронесся шепоток, призывающий к тишине, - и Макалаурэ начал петь, и на какое-то время все связные мысли начисто вылетели из моей головы.