Дикие розы

Когда, после недолгого совещания, вернулись присяжные, в зале мгновенно воцарилась тишина, такая же гробовая, как после неожиданно удачного выступления Реми Ланфера. Судебный секретарь взял конверт с решением у председателя присяжных и передал его судье. Тот распечатал его и прочитал, ни одним мускулом на лице не выдав своего отношения к этому решению. С невозмутимым спокойствием он отложил листок бумаги, на котором была аккуратным почерком выведена судьба человека и, обратившись к подсудимому, сказал: — Подсудимый, встаньте. Эдмон молча поднялся. Его лицо так же не выражало ни одной эмоции, словно превратившись в застывшую безжизненную маску. Даже глаза его были пустыми в этот решающий момент. Вот он, тот момент, к которому шла, вернее, катилась, вся его жизнь. Судья обратился к председателю и тем же ровным, спокойным голосом произнес: — Господин председатель, пожалуйста, встаньте и сообщите подсудимому свое решение. Председатель поднялся и медленно повернулся к Эдмону. На долю секунды их взгляды встретились, и председателя поразила пустота глаз этого молодого человека, который ждал отправления на эшафот, но с таким видом, с каким ждут утреннего чая. Это безразличие к собственной жизни пугало. В зале все замерли. Клод, чувствуя, как холодеет и бледнеет на глазах, сжал руку Иды, которая про себя молилась всем святым, чтобы приговор был не обвинительным. Моник вцепилась в локоть Жерома, который успокаивающе накрыл её руку своей ладонью. Жозефина де Лондор комкала в пальцах край дорогой шали с тонкой шелковой вышивкой. Элен Шенье обратила скорбный взгляд на председателя, готовая принять любое решение, но сама уже поверившая в невиновность Дюрана и теперь боявшаяся того, что его признают виновным. Алин Ферье в самом дальнем углу, у дверей, закусила губы и тихонько беззвучно плакала, гадая, сколько жизней разобьется разом, если приговор будет обвинительным. Председатель набрал в легкие побольше воздуха и громко, пугаясь звука собственного голоса, который в наступившей тишине звучал как-то неестественно, объявил: — Оправдан, за недостатком доказательств вины. Клод шумно выдохнул, едва не потеряв сознание. Перед глазами у него потемнело, воздуха перестало хватать. Ида уронила голову на его плечо, вздрагивая в приступе непонятного беззвучного истерического смеха, который был результатом её невероятного напряжения. Алин Ферье разрыдалась в голос, уже не сдерживая себя. Жозефина закрыла глаза и прижала похолодевшую ладонь к разгоряченному лбу и вздрогнула, роняя несколько слез. Моник осталась совершенно неподвижной, так же как и Жером, который продолжал сжимать её маленькую руку. Они были настолько опустошены ожиданием, что не могли даже пошевелиться. Элен Шенье непонимающе хлопала ресницами, обводя взглядом присяжных, словно не веря в сказанное. — Решение окончательно, заседание объявляется закрытым, — громогласно произнес судья, последний раз ударяя молотком. Этот удар как будто снял с зала оцепенение. Мгновенно поднялся гул голосов, все обсуждали решение, кто-то спорил и заявлял о несогласии. Лишь три человека в зале сохраняли прежнее положение. Неподвижно сидевший с закрытыми глазами и тяжело дышавший Клод. Ида, склонившаяся к его плечу и сжимавшая его ладонь. И Эдмон, который продолжал стоять и безучастно смотреть прямо перед собой. Он сохранял это выражение на лице, даже когда его освободили и выпустили в зал. Он оправдан. Он виновен и оправдан. Ценой каких-то непонятных интриг и сумасшедших переживаний, сохранена его пустая и никому, в сущности, не нужная жизнь. Ему задавали какие-то вопросы, поздравляли, но он никак не реагировал на это проявление жизни вокруг. Слава богу, что приставы ещё хотя бы как-то удерживали этих людей и пытались очистить зал. Дождавшись, пока две трети этих жадных до зрелища зевак покинули помещение, он медленным, неровным шагом подошел к первому ряду, где все ещё сидели Клод и Ида, два человека, благодаря которым он не поднялся на эшафот. — Поздравляю Эдмон, красивая победа, — тихим, слабым голосом произнес Клод, вставая и пожимая руку друга. Сейчас они оба были болезненно бледны и существовали словно не в этом мире, а в каком-то другом. — Спасибо, Клод. Ты…— Эдмон хотел что-то сказать, желая хотя бы словами отблагодарить Клода за то, что тот лгал ради его спасения, доказывая невиновность того, кто был виновен. Ведь он знал это и все равно пошел на эту ложь и это поведение, несвойственное тихому, невзрачному Лезьё, больше всего пугало Дюрана. — Не стоит, Эдмон, правда не стоит, — махнул рукой Лезьё. — Ты мой друг. Уверен, ты бы сделал для меня тоже самое. — Поздравляю, герцог, — кивнула Ида, когда Эдмон перевел взгляд на неё. — Признаться, я даже рада, что вы оправданы. Эдмон обворожительно усмехнулся, и Клод про себя отметил, как быстро этот человек возвращается в свой привычный образ. Как будто его жизнь не висела сейчас на волоске, как будто его судьбу не решало каждое сказанное слово. — Приятно слышать, виконтесса, что даже вам моя судьба не безразлична. — Господин герцог, это… вы… я поражена вами! — защебетала Моник, которая наконец-то подошла, опираясь на руку Жерома. Ида поморщилась: она сейчас была не в том состоянии, чтобы терпеть свою сестру. — Честно говоря, я тоже поражен, — слегка улыбнулся Жером. — Не знаю даже кем больше, моим братом или вами. — Если уж быть совсем честным, то я поражен сам, — со своей обычной иронией отозвался Эдмон. — Я полагаю, мы должны это как-то отпраздновать, — Клод тоже старательно пытался вернуться в свой образ непосредственного молодого человека. — Непременно, — ответила Ида, переводя взгляд на Эдмона, — В конце концов, не каждый день выигрываются судебные процессы, где на кону жизнь.

***

Для празднования, если это можно было назвать празднованием, был выбран ресторан отеля «Крильон», который в своей великолепный роскоши как нельзя лучше подходил для подобного случая. Клод и Ида, впрочем, выглядели скорее несколько уставшими и измученными, но отказываться от столь радостного события не собирались. Жером вернулся к своему обычному меланхолическому образу, так как в поддержке и ободрении больше никто не нуждался. Зато младшая Воле в буквальном смысле слова светилась от счастья, бесконечно поправляя цветы, приколотые к одолженному у Иды платью. Сам виновник торжества, герцог Дюран, был до крайности спокоен и хладнокровен, как будто прошедший процесс и вовсе его не касался. Он, безусловно, был благодарен. И судьбе, и Клоду, и Иде, которая с таким блеском выступила в его защиту, и даже Алин Ферье. Но привычка держаться так, словно его не касается ничего из происходящего на земле, заставила оставить свои эмоции и благодарности для личных встреч. Особенно трудный разговор должен был состояться с Идой. В камере Консьержери время шло медленно и Эдмону его хватило, чтобы понять то, что за этой безумной интригой, затеянной для его спасения, стоит ни кто иной, как виконтесса Воле. Его терзало сразу несколько вопросов, но главным из них был, почему она решилась на такой риск, только ради его спасения? Он мог предположить своеобразную благодарность, но, всё же, желал услышать ответ от самой Иды. — Вечер сегодня просто великолепный, — не переставая щебетала Моник, переводя сияющие глаза на всех по очереди. — Утро было просто отвратительным, а сейчас погода на редкость хороша. Я так рада, что все это, наконец, закончилось! — Мы все рады, мадемуазель Воле, — с улыбкой отозвался герцог Дюран. — Вы должны быть рады больше всех, господин герцог, — продолжала Моник. — Честно сказать, вы меня поражаете. Вас чуть было не осудили за убийство, которого вы не совершали, а вы ведете себя так, как будто и не сомневались в том, что будете оправданы. — Разумеется, мадемуазель Воле, — с ледяной улыбкой ответил Эдмон. — Как я мог сомневаться в том, каким будет решение суда, если я верю в наше правосудие? Ида, да и Клод, непроизвольно вздрогнули, так как для них, тех, кто знал о том, как было совершенно так называемое правосудие, слышать подобные слова из уст этого человека было, по меньшей мере, странно. Да и самого Дюрана, если бы не его вечная привычка к саркастичности, эти слова заставили бы передернуться: столько в них было смысла, скрытого между строк. — Мои сестра и кузен не очень-то верили в него, — осторожно произнесла Моник. — Ты же знаешь мою склонность к драматизму, — отозвался Клод. — А Ида вообще мало во что верит. Виконтесса Воле утвердительно кивнула, словно эта характеристика нуждалась в её личном одобрении. — Я открою тебе секрет, Моник, — меланхолично протянул Жером, — но здесь все готовились к худшему. Но сейчас никто, конечно же, не признается в этом. — То, что я люблю драматизировать ни для кого не секрет, — усмехнулся Клод. — А Ида оказалась втянута в это исключительно по моей вине. Надеюсь, она простит мне это. — Я, кажется, совершила благородное дело, — многозначительно приподняла брови средняя Воле. — Одно из немногих, между прочим. — Как же приятно видеть, что все возвращается на круги своя, — излишне беспечно вздохнул Эдмон, делая небольшой глоток вина. — Знали бы вы, как этого не всего хватает в тюрьме. Остаток вечера прошел в том же духе, хотя куда менее напряженно, чем предыдущие встречи. Во многом это была заслуга Эдмона, который, как всегда, был сейчас душой компании и, как мог, пытался отвести разговоры подальше от судебной системы. Как и раньше он рассказывал, уже в который раз, заученные и бесконечно пересказываемые истории. Клод, впавший в задумчивость, реагировал на них скорее по привычке, чем вслушиваясь в слова. Ида старалась беспрестанно и как можно естественнее улыбаться. Они оба слишком устали и слишком много знали о произошедшем, на радость не оставалось сил. Прощание, впрочем, было действительно искренне радостным. Хотя радоваться было нечему. Теперь, когда все кончилось, каждому предстоял не простой разговор. Об этой детали никто старался не думать. Особенно Ида, которой таких разговоров предстояло целых три: с Клодом, с Жюли, и, собственно с Эдмоном.

***

Виконтесса Воле остановила Клода в холле и, кивнув Моник, что бы она шла в номер, отвела его в один из дальних углов, который был скрыт от навязчивых взглядов других постояльцев. Лезьё, не дожидаясь того момента, когда сестра выставит ему обвинение, быстро произнес: — Ида, послушай, все совершенно не так, как это выглядит. — Очень хочу верить Клод, — сдвинула брови Ида, строго глядя на брата. — Да-да, я знаю, что ты ждешь объяснений, но просто поверь, что там не имело место никакое аморальное поведение, — негромким шепотом заговорил Клод, словно это придавало весомости его аргументам. — В смысле, может быть и имело, но не в том смысле, в каком ты можешь подумать. — Теперь я точно требую объяснений, — сказала виконтесса Воле, понимая, что должна выдержать роль строгой сестры. Клод вздохнул. — Моя дорогая кузина, это очень долгая история, совершенно в духе приключенческих романов. — У нас есть время до утра, — делать вид было тяжело, но необходимо. Если бы она не знала, как все было на самом деле, то непременно вела бы себя так. Даже, пожалуй, строже. — Я там не был, — внезапно выпалил Клод. — Она сама меня нашла здесь. Точнее, ей сказали меня здесь найти. Я не знаю кто. И она тоже не знает. Какая-то женщина, видимо, из бывших пассий Эдмона. Я видел её только два раза в жизни: первый раз здесь, а второй раз в суде. Ида, если бы я сам понимал, что произошло, то я объяснил бы тебе без колебаний. — Подожди-подожди, — Ида подняла руки, останавливая путаный поток излияний брата. — Объясни все по порядку. — Я приехал сюда почти сразу, как арестовали Эдмона, — уже спокойнее начал Клод. — Я понятия не имел, что я собирался делать и как я хотел ему помочь, но когда я оказался здесь…Я понял, что ничего не могу сделать. И вот в один из вечеров мне пришло письмо от неизвестного, который назвался другом Эдмона. Понятия не имею, кто бы это мог быть, но впрочем, это, наверное, не так уж важно. — То есть как это «не так уж важно»? — снова двинула брови виконтесса Воле. — Тебе написал какой-то неизвестный, который нашел тебя невесть каким образом и ты поверил ему? — Нет-нет, — качнул головой Клод, — сначала я лишь решил встретиться с Алин Ферье, которой этот незнакомец дал мой адрес. — Ты знал, кто она? — Ты про её профессию? — вздохнул Лезьё. — Да, знал. В письме было об этом сказано. Но послушай, какая разница, кто она, если этот анонимный помощник не ошибся, и эта девушка смогла помочь? — Хорошо, может быть, для тебя и не имеет значения, но подумай о том, что теперь про тебя будут говорить в обществе? — Мне все равно, — отмахнулся Клод. — Если я смог помочь Эдмону, то это того стоило. — Что ж, утешай себя этим, — Ида отвела глаза и взглянула в холл. — Что же было дальше? — Я встретился в назначенное время с мадемуазель Ферье, и она рассказала про женщину, которая отыскала её и вручила письмо. Собственно, в этом письме и было написано то, что мы должны были сделать, чтобы помочь Эдмону, — закончил Клод. — Солгать… — понимающе кивнула виконтесса Воле, все ещё глядя в холл. — Обеспечить нашему герцогу алиби. — Да, — Клод тоже, несколько тоскливо, оглядел окружающую их роскошь. — И ты, с твоим неприятием лжи, согласился лжесвидетельствовать в суде, под присягой? — голос Иды был бесцветным, но Клод предпочел, чтобы в нем было осуждение, неприязнь, что угодно, но только не эта пустота. — Видимо, милейшая кузина, ты, как и все женщины, не понимаешь, в чем заключается дружба, — вздохнул Клод, с сожалением глядя на сестру, и, под влиянием этого взгляда, Иде внезапно захотелось сбросить свою кожу и стать мужчиной, чтобы ей были доступны все прелести жизни, в том числе и такие сомнительные, как друзья. — Что ж, поскольку ты имел благородную цель, — наконец произнесла она, — то я, так и быть, закрою глаза на то, что тебе пришлось для этого сделать и сделаю вид, что ничего такого не слышала. Но если впредь решишь помогать своим друзьям в беде, то выбирай более безопасные способы, которые не поставят в опасное положение тебя или твою репутацию. — Хорошо, — кивнул Клод и впервые за все время разговора улыбнулся. — Доброй ночи, дорогая сестра. — И тебе, дорогой брат, — виконтесса Воле присела в легком реверансе и, выпрямившись, направилась к лестнице. — Ида, — внезапно окликнул её Лезьё. Ида обернулась, вопросительно подняв брови. — Спасибо тебе, — просто сказал Клод, разводя руками. — Эдмон слишком горд, чтобы сказать тебе это лично, но я знаю, как он тебе благодарен. Поэтому я позволю себе выступить от его имени. Ида лишь молча кивнула. Благодарность? К чему ей благодарность Дюрана, когда лучшей наградой была его жизнь? Если бы она желала помочь ему только для удовлетворения собственного тщеславия, то, возможно, его благодарность бы и имела для нее значение. Возможно, именно эта холодность заставила Клода на мгновенье задуматься. Ида никогда не принимала благодарность так, особенно, когда речь шла о тех людях, к которым у нее были не особенно теплые чувства. Она всегда гордо вздергивала голову и, улыбаясь одним уголком рта, убеждала, что благодарности не нужны, но весь её вид говорил о том, что благодаривший обязан ей до конца жизни. Клод знал, что Ида редко говорила откровенно о том, что творится в её душе, а если и говорила, то только по собственному желанию. Особенно яро она оберегала свои чувства. Но его сестра и герцог Дюран… Усмехнувшись, Лезьё отогнал поистине сумасшедшую и безумную мысль, которая закралась в его голову, и направился в свой номер.

***

Утром, когда те, кто причислял себя к высшему столичному обществу, ещё спали, Ида, накинув на лицо плотную вуаль, отправилась на Монмартр. Сейчас тут было чуть менее многолюдно, чем вечером и публика была заметно более трезвая. Ида уверенно двинулась по уже знакомому маршруту, ловя на себе множество взглядов. В вечерних сумерках, когда все вокруг смешивались в шумную толпу, она не привлекала столько внимания своей бросавшейся в глаза аристократичностью. Несколько раз она ловила обрывки разговоров, в которых обсуждался вчерашний процесс. Один раз она даже услышала собственное имя и невольно обернулась на говоривших мужчин, которые одарили её несколько равнодушным взглядом. Но главная неожиданность ждала виконтессу Воле там, куда она направлялась. Алин стояла на улице, как всегда в излишне откровенном наряде и пыталась прикрыть эту откровенность плотной шалью, в которую зябко куталась. Мельком оглядев её, Ида отметила, что мадемуазель Ферье выглядит куда хуже, чем во время процесса. Должно быть, она не спала уже несколько дней. На мгновение виконтессу Воле пронзила одна мысль: интересно, ждала ли эта девушка визита герцога Дюрана, который непременно бы должен был явиться с благодарностями, если бы был обычным человеком? Может быть, она даже рассчитывала на то, что в порыве признательности он, наконец-то, признает свою дочь. Но Эдмон, даже если Алин Ферье и ждала его, явиться, разумеется, не соизволил, а малышка Эдма стояла рядом с матерью, вцепившись в подол её платья. — А я вас узнала, — произнесла Алин, как только Ида подошла достаточно близко. В её голосе не было ни угрозы, ни торжества, простая, почти безразличная, констатация факта. — Вот как? — не менее отстраненно ответила Ида, скрещивая руки на груди. Она предполагала, что такое может произойти и что во время её выступления Алин уловит сходство между ней и той женщиной, которую дважды видела в темноте переулка. — Вы — виконтесса де Воле-Берг. И тогда в марте, с ним, здесь были вы, — продолжила мадемуазель Ферье. — Я бы поняла это раньше, но вы хорошая актриса, а я не очень наблюдательна. — Если бы вы знали, кто я, вы бы не согласились помочь? — прямо спросила виконтесса Воле, больше не видя смысла в уловках и лжи. Алин еле заметно качнула головой. — Разве бы вы потерпели отказ? — Я шла к вам с намерением уговорить вас любой ценой, — после некоторого молчания ответила Ида. — Я, правда, сомневаюсь, что мне удалось бы это так относительно легко, знай вы, кем я являюсь. Алин надтреснуто, с кашлем, засмеялась, и проговорила: — Ну что вы. Я же сказала, что я помогу вам, а не герцогу Дюрану, а помочь сестре по несчастью дело благородное, не так ли? Ида неопределенно кивнула. Ей, разумеется, не льстило, что эта девушка назвала её сестрой по несчастью, но она сама поставила Алин на одну ступень с собой, когда сказала про общую жизненную ошибку. Впрочем, это так же не укрылось от её глаз, Алин не выказывала ни радости, ни сожаления по поводу прошедшего процесса. — Я, разумеется, благодарна вам за помощь. Честно сказать, я не умею благодарить, поэтому, — Ида легким движением выдернула из-за отворота перчатки два чека, подписанных её ровным, аккуратным подчерком, — могу лишь отдать вам и вашей хозяйке то, что обещала. Алин взяла протянутые ей листки бумаги и, даже не взглянув, спрятала под шаль. Виконтесса Воле молчала, не зная, как перейти к обсуждению главной части их своеобразной сделки. К счастью, мадемуазель Ферье начала первой. — Я знаю, что вы пришли, чтобы забрать Эдму, — Алин тяжело вздохнула и, по своему обыкновению разозлившись на себя за этот вздох, грубо добавила, — Мне всё равно, куда вы её отдадите, в школу при монастыре или в пансион для аристократок, главное, чтобы она была подальше отсюда. — Я пообещала о ней позаботиться, как о своей собственной дочери, — Ида мельком взглянула на девочку, которая, понимая, что разговор идет о ней, ещё сильнее вцепилась в подол матери. — Я уже договорилась с… — Нет! — внезапно воскликнула Алин, останавливая собеседницу. — Мне не нужно знать, где она будет! Я уже говорила, что вы производите впечатление благородной женщины, так что я верю вам на слово. — Как пожелаете, — пожала плечами Ида. Что ж, видимо неудачливая мать желала навсегда исчезнуть из жизни своей дочери, желала не подвергать себя соблазну писать письма на Рождество… Если, конечно, Алин доживет до того Рождества, когда её дочь сможет читать. Алин тем временем наклонилась к дочери и, отцепляя её маленькие пальчики от подола своего платья, проговорила, указывая на Иду: — Эдма, ты должна поехать вот с этой красивой дамой. Она отвезет тебя туда, где о тебе будут заботиться. Девочка сначала испуганно прижалась к материным юбкам, но затем все же сделала несколько шагов вперед, к Иде, молча подчиняясь. Виконтесса Воле с сожалением подумала о том, что её не научили ничему, кроме как молча повиноваться. Возможно, в подобном месте нельзя было прожить иначе, но подобная покорность в поведении четырехлетнего ребенка действительно ужасала. Ида невольно подумала о том, умеет ли эта девочка говорить, так как она не издала ещё ни одного звука. Помедлив немного, Ида извлекла из кармана накидки свою карточку и протянула её Алин. — Там написан мой адрес, — коротко произнесла она, наблюдая за тем, как девушка разглядывает тисненые золотые буквы. — На тот случай, если вы решите мне написать и справиться о дочери, или захотите навестить её. — Может быть, позже… — неопределенно пожала плечами Алин, так же пряча карточку под шалью. — Когда я покончу со всем этим… Ида чуть было не произнесла вслух «если покончите», но, поймав себя на этой мысли в последний момент, лишь слегка присела в реверансе, сопровождая его вежливой улыбкой и словами: — Прощайте, мадемуазель Ферье. Я очень благодарна вам за помощь. Эдму удалось забрать от матери с трудом. Девочка, хотя и была достаточно послушной, не желала расставаться с единственным родным существом в её мире. В эти минуты Ида, глядя на Алин, которая ловко, с помощью пространных обещаний и ласковых слов уговорила дочь пойти с «красивой дамой», поняла, что совершенно не умеет обращаться с детьми. Наконец, успокоенная Эдма нехотя взяла за руку виконтессу Воле и с детской искренностью помахала матери маленькой ладошкой. Алин ответила на это трогательное прощание таким же жестом, но скованным и холодным, и, резко развернувшись, поднялась по ступеням к черному входу. Уже около двери она обернулась, словно внезапно вспомнила что-то очень важное, и сказала: — Берегите её, госпожа виконтесса. Эта фраза прозвучала настолько обреченно и траурно, что Иде даже захотелось вернуть ребенка матери, но мадемуазель Ферье, словно почувствовав это намерение, быстро скрылась за дверью. Несколько секунд виконтесса Воле молча глядела на захлопнувшуюся дверь, а затем медленно перевела взгляд на стоявшую рядом девочку. Та с детской доверчивостью глядела на неё снизу вверх, сжимая маленькой ручкой её тонкие пальцы.

***

Теперь, когда скандальный процесс был позади, Марна, к которой по воле случая оказалось приковано столь пристальное внимание, могла вздохнуть несколько свободней и, наконец-то, погрузиться в обсуждения всего произошедшего. Ида и Моник, в сопровождении Жерома, прибыли чуть позже, чем большинство отлучавшихся соседей, сполна насладились эффектом, которое произвело их возвращение. Ида прекрасно знала, в каком ключе её обсуждают в парижских гостиных и, соответственно, в гостиных её соседей. Эти слухи её мало волновали: не получив никакого подтверждения, они должны были постепенно сойти на нет. Но вновь почувствовать себя в центре внимания, снова быть самой обсуждаемой особой в Вилье-сен-Дени стоило почти любых слухов. Впрочем, Ида готова была пожертвовать собственной славой ради предстоящего зрелища. Клод Лезьё и герцог Дюран прибыли в Велье-сен-Дени на следующий день и были встречены, как полководцы-триумфаторы. Вся округа вышла на улицы города, чтобы насладиться серым, пасмурным небом, которое каждую минуту грозило разразиться дождем. Клода и Эдмона суматоха, поднявшаяся вокруг их приезда, изрядно повеселила. Ида готова была поклясться, что даже приезд герцога Дюрана в ноябре обсуждался куда более скромно. Всеобщего ажиотажа не разделяла только Жюли. Поэтому, когда Моник, непременно желавшая быть в курсе всего, что было связано с Эдмоном, запыхавшись, прибежала на «Виллу Роз» и сообщила, что в городе все только и обсуждают возвращение оправданного герцога, маркиза Лондор лишь флегматично ответила: — У меня такое ощущение, что в этом городе все только и делают, что обсуждают кого-то или что-то. Младшая сестра уже успела порядком ей надоесть своими восторженными рассказами о судебном заседании. Жюли, знавшая правду, желала слышать рассказ только одного человека. — Если бы ты была там… — начала, было, Моник, скрещивая на груди руки, но Жюли сурово перебила её: — Ничуть не сожалею о своем отсутствии. Я имею представление о том, что такое суд. — Ты так предвзята, потому что ты ненавидишь герцога Дюрана! — Ида его тоже ненавидит, но это не помешало ей выступить свидетелем защиты, — как можно спокойнее произнесла Жюли, — так что осмелюсь предположить, что дело не в этом. В ответ на это Моник лишь неопределенно взмахнула рукой и отправилась обратно в город, где можно было обсудить произошедшее с Катрин Алюэт или ещё кем-нибудь из местных сплетниц.

***

Жюли, с трудом, держась за стены и мебель, вышла в сад, куда после завтрака отправилась желавшая побыть в одиночестве Ида. В саду царило весенние буйство цветов. Старые яблони окутывал беловатый туман, а на клубах, возле скамеек, возделанные заботливой рукой Жака, цвели Голландские тюльпаны и, разумеется, розы, которые, правда, ни в чьей заботе не нуждались. Совсем рано, когда только рассветало, в цветущих ветвях прятались певчие птицы, коих в окрестностях водилось в изобилии.  Ида сидела на скамейке, несколько неестественно выпрямившись, и отстранённо смотрела куда-то вдаль, туда, где за цветущими яблонями и персиками, зеленели, спускавшиеся к Марне луга. Нарушать её уединение сейчас не хотелось, но Жюли всё спустилась с террасы, постаравшись создать как можно больше шума. Ида, вздрогнув, оторвалась от созерцания пейзажа и обернулась на звук. — Прости, что нарушаю твоё уединение, — сказала Жюли и направилась к скамейке, поддерживая руками поясницу, — но за все время, что прошло с момента твоего возвращения, я не могла поговорить с тобой.  — Я готова тебя выслушать, — ответила Ида, помогая сестре поудобнее устроиться на скамье. — Прежде всего, я хочу поздравить тебя с успехом твоего предприятия, — улыбнулась маркиза Лондор. — Во вторую очередь хочу узнать, насколько был удивлён герцог Дюран, когда узнал, что за его спасением стоишь ты.  — Он вовсе не был удивлён, — усмехнулась виконтесса Воле. — Он не так глуп, Жюли, чтобы не догадаться о моем участии в этом деле.  — Он хотя бы поблагодарил тебя? — спросила Жюли и Ида улыбнулась, почувствовав в голосе сестры готовность разразиться гневной тирадой по поводу неблагодарной привычки герцога Дюрана принимать все, как должное.  — Да, правда, через Клода, — ответила она, подбирая с земли шелковистый, плотный лепесток и задумчиво поглаживая его. — Сам он слишком горд для подобных вещей. — Горд! — презрительно хмыкнула Жюли. — Мог бы и переступить через свою гордость по случаю того, что ты спасла ему жизнь.  — Я думаю, что вы с Клодом переоцениваете мой вклад в спасение его жизни, — усмехнулась Ида, усаживаясь рядом. — А тебе и вовсе нужно думать о себе и ребёнке.  — Вклад в спасение жизни нельзя переоценить, — упрямо заявила Жюли, встряхнув белокурыми локонами. — А о себе я в последние дни думала так много, что больше не могу этого делать. К тому же, Моник рассказывала с таким воодушевлением, что я просто не могла не спросить тебя.  — Пока мы были в Париже, разговоры об этом процессе были слышны на каждом шагу, — качнула головой Ида, продолжая перебирать лепесток в тонких пальцах. — Моник, мне кажется, не вполне понимала серьезность положения, в котором мы все были. — Она переживала, — примиряюще произнесла Жюли, — так же как и ты, и Клод. За тем лишь исключением, что на вас лежала ответственность за жизнь герцога Дюрана, а она была лишь зрителем.   — Может быть, — пожала плечами Ида, и, взяв Жюли за руку, опустила голову на её плечо и закрыла глаза. — Я так устала, Жюли, а дальше нас ждёт ещё больше забот. Когда ты родишь, нам нужно будет искать для ребёнка кормилицу, няню... Жюли, я совершенно не представляю, как нужно обращаться с детьми.  Маркиза Лондор коротко, и несколько печально, засмеялась:  — Я тоже, если сей факт тебя утешит.  — Хорошие же из нас будут мать и тётя, — тоже улыбнувшись, ответила Ида. Иногда она мечтала о собственных детях, но подобные мысли изгонялись, стоило им только появиться на горизонте сознания. Честно сказать, теперь, когда она состояла в постоянной и уже довольно долгой связи с мужчиной, у неё появились мысли о некоторой собственной несостоятельности в этом плане.  — На твоём месте... — тоном наставницы начала Жюли, но Ида лишь отмахнулась: — Да-да, задумалась бы о связи причины и следствия. Можешь быть спокойна за эту сторону моей жизни: несколько ближайших лет матерью в этой семье будешь только ты. Если одного ребёнка мы ещё сможем воспитать и вырастить, то двоих... Упаси Боже от такого.   Маркиза Лондор улыбнулась. Она любила свою сестру, но мать из Иды была бы и в самом деле никудышная. Слишком она была серьёзная и сосредоточенная, в то время, как детям нужны были ласка и теплота. 

***

Герцог Дюран не менял своих привычек и не собирался этого делать, а потому, коль скоро ему посчастливилось остаться с головой на плечах, не собирался отказывать себе и в обществе виконтессы Воле. Близость смерти подействовала на него несколько опьяняюще и Ида сполна это ощутила, хотя Эдмон всегда предавался любви с некоторым упоением. Но в этот раз он даже решил отложить запланированный разговор на потом, отойдя от своей привычки говорить о делах сразу, как только появлялась возможность. Ида, впрочем, догадывалась о том, что ей многое предстоит объяснить, потому, как если даже Алин Ферье раскрыла тайну личности Розель, то Дюран тем более догадался, кто стоит за его спасением. Поэтому она нисколько не удивилась, когда Эдмон, несколько внезапно, произнёс: — Как тебе пришло в голову подобное безрассудство? И, самое главное, как и почему ты это осуществила. — Это безрассудство спасло тебе жизнь, — Ида прижалась горячей щекой к его плечу.  — Я не отрицал этого, meine Schone, — улыбнулся Дюран. — Я лишь спросил, каким образом ты смогла уговорить Алин Ферье и своего брата пойти на подобное. Ты же понимала, что бы грозило им, если бы твой план оказался провалом?  — Скажем так, я поняла это только тогда, когда исполнение уже было невозможно отменить, — тоже с улыбкой, но совершенно серьёзным тоном, ответила Ида. — И нам всем не оставалось ничего другого, кроме как положиться друг на друга. Я, разумеется, сохранила своё инкогнито, и Клод имел дело только с мадемуазель Ферье. Написала несколько писем, заплатила там, где это требовалось и в итоге все вышло вполне в духе этого процесса.  — Клод от отчаяния проявил поразительную доверчивость, доверившись Алин Ферье, — усмехнулся Эдмон. — Кстати, что ты пообещала ей за помощь? — Устроить её дочь в приличное место и позаботиться о ней в будущем, — Ида приподнялась на локтях. — Она, видимо, совсем отчаялась получить нечто подобное от тебя.  — И что же ты подразумеваешь под приличным местом?  — Монастырь бенедектинок. До некоторого времени, — виконтесса Воле задумчиво посмотрела на подушку. — Эта девочка твоя дочь и она заслуживает лучшей жизни. И участи. Её стоило бы отдать на обучение в какой-нибудь пансион.  — Что ж, я с удовольствием этим займусь, когда придёт время, — Эдмон прикрыл глаза. — Рад, что тебя так волнует судьба моей дочери. Хотя, признаться, это и выглядит несколько странно.  Ида поняла, что он хотел этим сказать. Сейчас она была его любовницей и должна была, как и было принято, ненавидеть всех тех женщин, которые были до неё, и все, что было с ними связано, ну или хотя бы относиться к ним с высокомерным, сожалеющим снисхождением. Но Ида, поражаясь собственному спокойствию, относилась к прошлым связям своего возлюбленного так, как и следовало к ним относиться: равнодушно. Ей было все равно, что было до неё. Значение имело только то, что сейчас он был с ней и только с ней. Верность герцога Дюрана, который с некоторой гордостью говорил о том, что никогда не изменял своим женщинам, она под сомнение не ставила, хотя и считала это несколько сомнительным поводом для гордости. Отчасти потому что ей казалось, что гордиться верностью женщинам, которых можно было оставить, когда верность начинала тяготить, было своеобразной насмешкой и над этими женщинами, и над верностью.  — Но ты так и не ответила, почему ты решила организовать эту... авантюру для моего спасения, — нарушил, наконец, установившееся молчание герцог Дюран.  — Я просто должна была это сделать. Хотя бы потому, что стала твоей невольной соучастницей, — ответила Ида.  — Да, честь и благородство, — засмеялся Эдмон. — Пожалуй, единственное, за что я люблю наш класс.  — Клод уже поблагодарил меня от твоего имени, — кивнула Ида.  — Да, я имел неосторожность дать при нем волю своей сентиментальности, — усмехнулся Эдмон. Не то что бы он был не рад тому, что Клод взял на себя смелость передать его слова. Лезьё умел благодарить и делал это поистине изящно, в то время как сам Эдмон благодарил так, как будто осознание того, что он обязан кому-то своим успехом, невероятно тяготило его. Но с другой стороны, кто знает, что могла вообразить себе эта женщина, исходя из одной лишь его благодарности. Дать пищу для тщеславия виконтессы Воле он не боялся, но о том, что бы она начала догадываться о его чувствах не могло быть и речи. Время открыть для неё своё сердце ещё не пришло.