Дикие розы

Первые дни мая выдались солнечными и теплыми. Розы окончательно приободрились и теперь «Вилла Роз» представала в своем лучшем виде, окутанная ало-белым облаком цветов. Разговоры о прошедшем «развлечении» утихли, но это означало лишь то, что они переместились с улиц в гостиные. Эдмон не брался сказать, что считают эти люди на самом деле. Суд вынес решение в его пользу, и никто высказывал своего несогласия. Возможно, боялись, возможно, и впрямь верили в судебную систему. Но в целом, насколько это было возможно, жизнь вошла в привычное течение. Сестры Воле по-прежнему обособленно существовали в женском мирке своего поместья, Клод по-прежнему пытался учить языки и возился со своими обожаемыми пернатыми питомцами. Жером скучал и по-прежнему грезил поездкой на Ривьеру, ну или хотя бы в Авиньон к тетке. Жозефина по-прежнему была высокомерно горда, а мадам Бонн и Катрин Алюэт по-прежнему множили в округе сплетни и слухи. Эдмон, привыкший в последнее время к состоянию нервного напряжения, невыносимо скучал среди этого, поэтому, вполне справедливо, решил развлечь себя в это майское утро. Ида это утро проводила в комнате Жюли, которая в последние дни почти не покидала постели. Моник ушла на прогулку сразу после завтрака, объявив, что желает посвятить этот день совершенствованию своих художественных навыков, а у реки можно наблюдать много чудеснейших пейзажей. Жюли, как всегда, жаловалась на самочувствие и желала, что бы все это кончилось, как можно быстрее, когда Жак, осторожно постучавшись в дверь, сообщил, что у него письмо для госпожи виконтессы. — И кому только приходит в голову писать письма в такое время и уж тем более отправлять их? — недовольно проговорила Жюли, когда Ида встала, чтобы открыть дверь. — Послание передал Реми, — сказал вошедший Жак, то ли отвечая на вопрос маркизы, толи обращаясь к виконтессе Воле и указывая на секретность послания. Ида внезапно вспомнила сад, в котором ещё лежал снег, и мальчика, который появился неизвестно откуда и бросил ей на колени маленький конверт, а затем так же быстро исчез. Самый лучший и единственный тайный гонец на Марне. — Надеюсь, вы его поблагодарили? — спросила Ида, забирая у Жака конверт, лишенный каких-либо опознавательных подписей. — Он вознаградил себя сам, госпожа виконтесса, — улыбнулся Жак. — Опять что-то стащил с кухни? — недовольно проворчала Жюли. Сын трактирщика вызывал у неё отвращение, хотя в общем-то в округе трудно было найти более доброжелательного человека. — Я думаю, мы переживем это, Жюли, — примиряюще ответила Ида, кивая Жаку, который незаметно отступил в коридор, бесшумно закрывая за собой дверь. — К нему нужно относиться снисходительно. Маркиза Лондор презрительно фыркнула и, передернув плечами, спросила: — Ну и чье же послание он доставил на этот раз? Ида молча усмехнулась и показала Жюли конверт, запечатанный черным сургучом. — Я знаю в округе только одного человека, который запечатывает конверты таким образом, — ответила она, вскрывая конверт ножом для бумаги и вытаскивая аккуратно сложенный вчетверо листок. — Иногда он мог бы оставлять тебя в покое. Особенно после того, что ты для него сделала. — Он помог мне сохранить «Виллу Роз», а я ему жизнь, — пожала плечами средняя Воле, быстро пробегая глазами короткое послание. — В наших случаях это равноценно и мы в расчете. — Пусть так, — по тону Жюли было понятно, что она никогда не согласиться с этим. — И что же угодно герцогу Дюрану на этот раз? — Конную прогулку по окрестностям. Жюли несколько театрально закатила глаза и усмехнулась: — Ты, разумеется, не откажешь. — Не вижу ничего предосудительного в прогулке верхом, дорогая сестра, — пожала плечами Ида. — В ваших отношениях трудно найти что-либо предосудительное. — Значит, я ничем не рискую, — улыбнулась Ида. — Тем более, что я не могу отказать ему в такой день. Надеюсь, ты мне это простишь. — Не простить человеку, который проводит с тобой все свое время, небольшую отлучку — верх неблагодарности, — назидательно проговорила Жюли и рассмеялась. — Постарайтесь не встретить Моник, иначе придётся придумывать ужасно нелепые объяснения.

***

Иде казалось, что она разучилась держаться в седле. Последний раз, когда ей случалось выезжать верхом, приходился на Рождественскую охоту. После времени на подобные увеселения у неё не было и чувство уверенности, а с ним и осознание собственного великолепия, окончательно пропали. И особенно остро эта неуверенность чувствовалась рядом с Эдмоном, который держался в седле с грацией и непринужденным изяществом профессионала. — У тебя должна быть очень веская причина для того, чтобы заставить меня оставить в одиночестве мою сестру, которая, кстати, нуждается в заботе, и явиться сюда, — сказала Ида с деланным раздражением после того, как они в очередной раз спустились с холма и углубились в небольшой перелесок. — О, meine Schöne, боюсь, что у меня нет объяснений, которые ты могла бы счесть достаточно вескими, — Эдмон, как всегда божественно, улыбнулся, слегка склоняя голову, чтобы не зацепиться за ветви, которые спускались слишком уж низко. — Кроме разве что прекрасной погоды, великолепных весенних видов и моей скуки. Проговорив это, он обвел рукой зеленеющие и цветущие луга, спускавшиеся к Марне, словно желал убедить Иду в великолепии окружавшей её природы. Агат тряхнул головой, словно желал подтвердить слова своего хозяина. — Тем более, что я хотел показать тебе одно место, которое поразит тебя своей красотой. Если этого не случится, то я с радостью принесу свои извинения за то, что побеспокоил тебя и как смогу возмещу твое потраченное на меня время. — И далеко ещё до этого места? — виконтесса Воле все ещё старалась выдерживать недовольный тон, хотя губы тронула непроизвольная улыбка. — Терпение, Ида, терпение, — тоном наставника отозвался Эдмон. — Уже не так далеко, как в начале пути. — В самом деле? — приподняла брови Ида. Герцог Дюран, слегка обернувшись на неё, рассмеялся и легко ударил лошадь по бокам. — Ты соглашалась на конную прогулку, и, несомненно, знала, что обычно представляют из себя подобные мероприятия, — сквозь смех проговорил он. — Если быть до конца честным, то ты не дал мне выбора, — почти огрызнулась виконтесса Воле, тоже подстегивая свою лошадь. В последнее мгновение она удержалась от того, чтобы добавить слова «как всегда, впрочем», но ей показалось, что Эдмон услышал это окончание фразы, хотя оно и осталось невысказанным. — Ты могла просто не прийти, — пожал он плечами, по-прежнему улыбаясь. — Любой на моем месте не стал бы ждать тебя больше часа. — И ты говоришь мне о терпении, высказывая после такие мысли? — хмыкнула Ида, гордо вздергивая подбородок, и Эдмон рассмеялся звонче обычного. — Ох, meine Schone, тебя я ждал бы вечность. Ида не могла сказать, на что она обратила больше внимания: на его слова или на тон, которым они были сказаны. Слова, впрочем, особенно слова этого человека, мало значили. Герцог де Дюран мог говорить и говорил все что угодно из самых разных, пусть и не всегда добрых, побуждений. Но его смех, не саркастичный, не специально выдавленный из себя, потому что так требовали обстоятельства, не грустный или мрачный самоироничный смех, а самый обычный, можно было даже сказать, человеческий, Ида слышала впервые. Ей даже показалось, что этот голос принадлежит не ему, не тому человеку, которого она знала. Даже улыбка, лишенная всякой театральности и сознания собственной совершенности, принадлежала не ему. Герцог Дюран всегда был великолепен, недосягаемо и как-то непостижимо, даже педантично, прекрасен, совершенен с эстетической точки зрения, как ценный и редчайший экземпляр в коллекции, к которому нельзя было прикоснуться, как античные статуи, неестественно напряженные, с заломленными руками или так же неестественно спокойные и безмятежные. Сейчас он был действительно красив. Красив, как человек. Когда Ида поймала себя на этой мысли, она невольно усмехнулась: обычно в таких случаях говорили «красив, как бог», но только про герцога де Дюрана хотелось сказать «красив, как человек». Этакое воплощенное совершенство, почти недосягаемое и оттого божественное. — А между тем мы приехали, — торжественно провозгласил Эдмон и соскочил с коня. — Итак, добро пожаловать в моё любимое место для единения с природой и собственными мыслями. — Да, действительно впечатляет, — как можно равнодушнее ответила Ида, оглядывая открывавшийся с вершины холма вид. Эдмон, впрочем, казалось, и не ожидал другой реакции. — Предлагаю всё же спуститься на землю и отпустить твою великолепную лошадь немного погулять по местным лугам, — невозмутимо проговорил он, подхватывая вороную андалузскую кобылу под уздцы. — Не думаю, конечно, что они напомнят ей о просторах родной Испании… — Все великолепие местных лугов мне прекрасно видно и с лошади, — возразила Ида, однако, все же спешилась и, одернув юбку, огляделась по сторонам так, словно окружающий вид за эти доли секунды успел измениться. — Более, чем уверен, что ты не задумывалась о том, сколь великолепно место, где ты живешь. — Мне хватает того, что для меня это лучший уголок на свете, сколь бы великолепны не были другие его части, — спокойно отозвалась виконтесса Воле, обрывая высокий цветок и поглаживая лепестки. На перчатках оставались ярко желтые крупинки пыльцы. — Я встречал множество людей, которые говорили так про свои родные края, сколь бы непривлекательны они ни были, — рассмеялся Эдмон, присаживаясь на поваленное дерево. — Привычка любому месту и почти всем его обитателям может даровать очарование. — Следует ли понимать это как то, что ты уже в достаточной степени привык к нашим однообразным лугам, раз находишь их настолько великолепными, что готов потратить целый день на их созерцание? — несколько насмешливо поинтересовалась Ида, присаживаясь рядом и продолжая вертеть в пальцах сорванный цветок. — О, здешние окрестности я всегда находил чрезвычайно милыми, — ответил Дюран, слегка поворачивая к ней голову, но не удостаивая взглядом. — А сегодня из дома меня выгнала скорее непреодолимая скука, которую необходимо было развеять. — В самом деле? — Ида приподняла брови. — А я полагала, что сегодняшний день ты должен провести в своем поместье за праздничным обедом и в окружении гостей. Эдмон, несколько печально, улыбнулся одним уголком рта. — Собрать половину округи, чтобы они в унисон пожелали мне того, чего на самом деле не желают? Нет, благодарю, — качнул он головой и, немного помолчав, добавил, — Я никогда не праздную день своего рождения, и, если быть честным, мало кому говорю о том, на какой день он приходится. Мой отец видел в этом дне только очередную годовщину смерти матери, и я не привык смотреть на этот день как-то иначе. И я надеюсь, что никто кроме тебя и твоего брата не вспомнят о том, что в этот день, двадцать пять лет назад, я появился на свет. — Ты говоришь об этом так, как будто тебе неприятен сам факт собственного рождения, — негромко проговорила Ида, глядя вниз по склону холма, словно боялась взглянуть на своего собеседника. Эдмон мрачно засмеялся, своим обычным самоироничным смехом, и прошептал: — Боги не рождаются так же, как простые смертные. Они восстают из морской пены, выходят из разрубленных голов или просто существуют априори. — Самокритичность всегда была твоей самой сильной стороной, — хмыкнула виконтесса Воле, переводя взгляд на порхающих в воздухе бабочек, тонкие белые крылышки которых были украшены черными и красными каплями. — Но кем бы ты себя не возомнил, пока ты являешься человеком из плоти и крови, я не могу позволить себе обойти стороной это знаменательное событие. Проговорив последние слова, Ида осторожно вытащила из кармана своего жакета небольшой, сверкнувший на солнце предмет, и потянулась к шее Эдмона быстрым, торопливым движением, словно боялась, что он разглядит вещицу. Эдмон попытался, было, отстранится, но все же замер, наблюдая за сосредоточенным лицом и длинными тонкими пальцами виконтессы Воле, пока она осторожно прикалывала свой подарок к узлу на его шейном платке. — Что это? — негромко спросил он, когда она, наконец, убрала руки и, не дожидаясь ответа, дотронулся до только что полученного подарка и невольно усмехнулся. Да, от Иды было трудно ожидать другого. Роза, весьма искусно вырезанная, судя по блеску, из светлого, слегка зеленоватого аметиста. — Это… весьма дорогой подарок, — проронил он, как можно более небрежно, но виконтессу Воле, судя по всему, это задело. — Я уйду прямо сейчас, если ты откажешься его принять, — ответила она и даже попыталась встать, но Дюран удержал её, снова засмеявшись. — Когда лошадь дали, на уздечку не смотрят, не так ли? — сквозь смех проговорил он. — От подарков не принято отказываться. Тем более, от таких. Он хотел бы сказать, что его бы не задело, даже если бы она и вовсе забыла бы о дне его рождения, не задело бы, даже если бы она сделала это намеренно, хотел бы объяснить почему, но не мог позволить себе подобной роскоши. Ида молча села обратно и снова устремила взгляд на бабочек, которые теперь летали совсем близко. Одна из них опустилась на руку Эдмона, которую он держал неподвижно, и расправила свои прозрачные крылышки. — В этом году тепло пришло слишком рано, — проговорила виконтесса Воле, не отрывая глаз от бабочки. — Великолепно, не правда ли? — негромко спросил Дюран, осторожно поднося руку чуть ближе к Иде. — Совершенство в каждой линии, ничего лишнего. Природа величайший из творцов, вряд ли какому-либо богу удалось бы превзойти её, даже Аполлону, в честь которого эти прелестные создания названы. Бабочка сложила и снова расправила крылышки, словно собиралась взлететь, но осталась на прежнем месте, поняв, что опасности нет. — Мне всегда казалось, что бабочки самое хрупкое её творение, — пожала плечами Ида. — Потому что одного движения моей руки достаточно, чтобы убить её? — несколько криво усмехнулся Эдмон. — Разве это не хрупкость? — вопросом на вопрос ответила Ида, но Дюран лишь качнул головой и тряхнул кистью, заставляя бабочку вспорхнуть со своего места и присоединиться к танцевавшим в воздухе собратьям. — Истинную хрупкость природа вложила только в человека, — проговорил он, переводя взгляд куда-то за горизонт. — Этот мир может уничтожить любого из нас, даже не приложив усилий, а мы мним себя его повелителями, только потому, что так гласит строка в Генезисе. Поразительное самомнение для существа, кости которого могут быть раздроблены челюстями собаки, не находишь? — Но ведь кто-то же должен повелевать и природой тоже, — виконтесса Воле осторожно, почти незаметно положила голову на плечо Эдмона, подвигаясь нему чуть ближе. Какая разница, о чем они говорили, если она могла просто вот так сидеть рядом с ним, не сильно опасаясь выдать свои чувства? Возможно, ради этого можно было даже согласиться с его несколько пугающими атеистическими доводами о силе природы и бессилии перед ней человека. Ида не могла сказать, что она разделяла его суждения: она была воспитана, так же, как и добрая половина французских девушек, с детства приученных к незыблемости католических догм. Слова Эдмона, от этого, однако, не теряли некоторой притягательности и логичности, скорее даже наоборот, приобретали их ещё в большей степени, как и все запретное. — Почему всем в мире обязательно должен повелевать кто-то ещё, кроме его естественных законов? — прошептал Дюран, и Ида почувствовала, как он прижался щекой к её волосам. Несколько мгновений они сидели неподвижно, словно два изваяния, прекрасно дополнявших картину солнечного весеннего дня, пока Эдмон осторожным движением не повернул её лицо к себе. Иде казалось, что он всегда целовал её так, словно желал что-то проверить этим поцелуем и она прекрасно понимала, что именно. Боясь, что излишняя страстность укажет на её чувства, которые будут означать полное её поражение и последующее одиночество, Ида оставалась холодной. Она не могла оставаться одна, но прекрасно понимала, что эти отношения не смогут длиться вечно. И эта необратимость момента пугала. Моник, надежно скрытая невысокими зарослями, пристально, чтобы не упустить ни одной детали, наблюдала за происходящим. Её сестра, которая всегда столь нелестно отзывалась о герцоге Дюране, которая с таким яростным рвением доказывала его порочность, сидит на склоне холма, нисколько не стесняясь объятий и поцелуев того, кого так презирала. Всё сразу вставало на свои места и становилось простым и понятным: и их внезапное благополучие, и быстро погашенные долги, которые столько лет отравляли их жизнь. Неужели, она до этого момента была так глупа, чтобы верить в то, что им действительно помогли родственники матери, всегда смотревшие на них с высокомерным сожалением? Впрочем, все местное общество было беспросветно глупо и безнадежно слепо. Даже Клод не знал о том, что происходило между его лучшим другом и сестрой, хотя был наиболее близок к обоим, потому как если бы знал, в этом Моник была уверена, не простил бы подобного. Пожалуй, об этой интрижке была осведомлена только Жюли. Что ж, теперь в её руках сделать эту правду достоянием общественности. Младшая Воле, как можно более тихо, развернулась и направилась по второй, спускавшейся с холма тропинке. Знание, которое она получила, нужно было использовать. Но не сейчас. Для того, чтобы поразить местное общество подобной правдой нужно было подходящее время и она, Моник де Воле, выберет его правильно. А до этого момента она будет по прежнему изображать неведение. Для них с Идой это будет, пожалуй, моментом истины, когда, наконец, станет понятно, которая их них достойна победы. И что-то внутри подсказывало Моник, что победительницей будет именно она.

***

В город герцог Дюран в большинстве случаев наведывался по делам, так как его праздное любопытно чаще всего удовлетворял Клод. Сегодняшний день не был исключением: несколько чрезвычайно важных писем ждали отправки. Но, разумеется, планы были нарушены почти сразу же. То, что Шенье придется уделить время, Дюран понял ещё тогда, когда молодой человек пересекал главную улицу, направляясь к нему. Создавалось ощущение, что он бродил по городу не первый день в ожидании того момента, когда его соперник случайно забредет сюда. Мысленно усмехнувшись, Эдмон подумал о том, что он так бы и бродил здесь, но ни за что бы не явился для разговора в «Терру Нуару», на территорию своего врага, где у него не было бы морального преимущества. Здесь же, на улице города, который был чем-то вроде нейтральной территории, они были равны. Преимущество могли составить лишь ораторские способности и дар убеждения. — Нам нужно поговорить, господин герцог, — Шенье был настроен решительно, но эта решительность только забавляла Эдмона. — В самом деле? — с холодной полуулыбкой осведомился он, приподнимая бровь. — Я полагал, что у нас с вами нет общих тем для разговора. — Здесь вы ошибаетесь. Мы многое могли бы обсудить. Хотя бы убийство моего дяди, но, к сожалению, меня мало трогает его смерть. Я, пожалуй, даже благодарен его убийце, — взгляд Жоффрея говорил о том, что он настроен более, чем решительно, и что Дюран не уйдет, пока не выслушает всего, что Шенье собирался ему сказать. — Но я собираюсь поговорить о вас. Как только вы здесь появились, все пошло не так. — Таково одно из моих качеств, — усмехнулся Эдмон. — Я, как Абаддон, разрушаю все, к чему прикасаюсь. — Вы не можете обойтись без иронии ни секунды своей жизни? — Само моё существование — ирония, — усмешка герцога Дюрана стала ещё язвительнее. — Так о чём вы хотели поговорить? Хотели мне вменить в вину моё богатство, внешность, ум и прочие сомнительные достоинства, на которые так падки женщины во всем мире? По тому, что Шенье зло сверкнул глазами, Эдмон понял, что угадал. Что ж, значит, вполне очевидно, разговор пойдет о виконтессе Воле. Подобные разговоры доставляли ему только неудобство: Дюран боялся неосторожным словом, жестом, да хоть кивком головы, выдать свои чувства к этой женщине. Да, он не боялся того, что раскроется тайна их связи, но вот раскрытия тайны своего сердца он боялся смертельно. — Я думаю, нам нечего здесь обсуждать. Я не желал переходить вам дорогу, и если это случилось, могу принести свои извинения. Я надеюсь, вы будете благоразумны и поймете, что моей вины здесь нет. И, полагаю, на этом мы можем и закончить, — Эдмон, как можно вежливее поклонился, и уже собирался развернуться и уйти, чтобы избежать столь неприятного разговора, пока это ещё можно было сделать, но Жоффрей вцепился в его руку, заставляя остаться на месте. — Оставьте её в покое! Слышите? Она моя! — глаза Жоффрея горели темным адским огнем. Его пальцы мертвой хваткой сжимали руку Дюрана, и вывернуться из этих когтей казалось невозможным. — Если это та женщина, о которой я думаю, господин Шенье, то она ничья. Не моя и, тем более, не ваша, — Эдмон окинул Шенье ничего не выражающим взглядом. Что бы Ида была чьей-то? Как этому ничтожеству вообще пришло в голову, что эта женщина делала ему какие-нибудь значимые авансы и всерьез была настроена выйти за него замуж, как только он предложит? Ида была сама по себе, она сама выбирала бы повелителя своей жизни, если бы вообще позволила кому-нибудь повелевать своей жизнью. Она была вольной птицей. Даже слишком вольной. — У меня был один шанс. Один единственный! — Жоффрей был на грани. — Но вы, господин Дюран, его уничтожили! — Что ж, мне очень жаль, — цинично пожал плечами Эдмон, — но вы, видимо, не очень-то и использовали его. — Я привык добиваться своего! — угрожающе шипел Шенье. — Видимо только на словах, потому что я не вижу ни действий, ни их результатов, — Дюран огляделся вокруг, словно ища результаты бесплодных усилий Жоффрея. — Я вас предупреждаю, я ни перед чем не остановлюсь! — продолжал свирепствовать доведенный до отчаянья цинизмом своего оппонента Шенье. — И, тем не менее, вы остановились передо мной, — губы Дюрана тронула кривая ухмылка, что говорило о том, что эта затянувшаяся перепалка приносит ему удовольствие. — Хотя, в сущности, я не преграждаю вам путь. — Но и не пропускаете меня, — Жоффрей понизил голос и метнул на собеседника хмурый взгляд исподлобья. — Вы ведь не глупы, далеко не глупы, господин герцог, вы не хуже меня понимаете, что она мечтает выйти замуж за ваше состояние. — Господин Шенье, я не вправе запретить ей мечтать, — все с той же усмешкой ответил Дюран и, секунду собираясь с мыслями, озвучил, наконец, все то, что уже давно вертелось в его голове, — Виконтесса де Воле не похожа на прочих женщин, поймите уже это, господин Шенье. Она вольна выбирать, не потому что у нее много поклонников, а потому что сама природа её, это природа выбора. Она привыкла к лучшему, не потому, что когда-то её семья была богата, а потому что в крови у неё заложена изысканность и утонченность. Она не возьмет первое, что ей попалось, лишь потому, что так делают все, она будет ждать, хоть двадцать, хоть тридцать лет, хоть всю вечность, но она дождется того, что хочет. Шенье вздрогнул, живо вспоминая, как Ида сравнила его с неспелым и побитым яблоком. Заметив это, Дюран в душе улыбнулся ещё шире: что ж, этого мальчишку удалось задеть за живое. — Вы не заслуживаете этой женщины, Шенье, — гордо вскинул голову Эдмон, — Так же как и я впрочем. — Можете считать, что вам угодно, — продолжал Шенье, и Дюран даже позавидовал этому упорству, — но я требую от вас, чтобы вы оставили её в покое! — Шенье, давайте будем честными, — спокойно произнес Эдмон, стараясь подавить волну бушевавшего внутри него раздражения. О, если бы он был честным, выдержал бы этот холеный молодой человек его честность? — Если бы мне столь необходима была виконтесса Воле, а ей — моё состояние, то мне не составило бы труда получить её расположение. Я же сделал вещь совершенно противоположную. Так что, господин Шенье, проблема не во мне, как бы вам это не хотелось, а в вас. Скажите, кого вы винили в том, что виконтесса холодна к вам, когда здесь не было меня? Жоффрей молчал, не сводя со своего соперника тяжелого, мрачного взгляда. — Так я и думал, — почти победоносно усмехнулся Эдмон, гордо вскидывая голову. — Вините сразу Бога, это придаст вашему неисполнимому желанию гротеска и масштабности. — Если вы намерены… — начал было Жоффрей, но Эдмон прервал его резким жестом и произнес: — У меня нет никаких намерений, Шенье. Осмелюсь вам напомнить, что это вы остановили меня посередине улицы и потребовали срочной аудиенции, которую я вам любезно предоставил за неимением других интересных способов времяпрепровождения. Поэтому если вы намерены продолжать разговор в том же духе, нам не о чем говорить. — Просто покиньте Вилье-сен-Дени, — Шенье проговорил эти слова на одном дыхании, так, как говорят те фразы, которые долго находятся в голове и которые никак не решаются произнести вслух. — Что? — переспросил Дюран, несколько опешивший от столь внезапного требования. — Покиньте Вилье-сен-Дени, — повторил Жоффрей. — Пока вы не появились, здесь был покой и умиротворение, но потом Лезьё привез сюда вас и все вокруг лишились спокойствия. Если вам угодно что-либо разрушать, то делайте это в другом месте. Несколько мгновений Эдмон молча смотрел на своего собеседника. Наконец, собравшись с мыслями, он мрачно, почти угрожающе, ответил: — Не надейтесь, что ваш чудесный край вернется к своей пасторальной изысканности, когда я его покину. — Почему же? Герцог Дюран усмехнулся. Зло и красиво, так, как он делал это всегда, и, дотрагиваясь пальцами до полей цилиндра и слегка кланяясь в знак прощания, негромко добавил: — Потому что только после бури вы видите, каких чудовищ море выбросило на берег. Проговорив эти слова он, неторопливой, гордой походкой продолжил свой путь, оставив на дороге мрачного, нахмурившегося Шенье, который глядел ему в след.

***

Для этого времени года погода стояла более чем странная. Уже несколько дней подряд шел теплый весенний дождь, от которого все дороги превратились в непроходимое, грязное болото. Было всего лишь девять часов и, по обыкновению, в это время весной уже было светло, но сегодня все небо было беспросветно затянуто темными, почти черными, тучами. Где-то вдалеке слышались глухие, быстро приближающиеся раскаты грома, словно предвещавшие страшную трагедию и кровавую развязку. Ида стояла возле окна в библиотеке и смотрела на подъездную аллею. Снаружи бушевал ветер, нещадно обрывая алые и белые лепестки и унося их куда-то вдаль. На горизонте сверкали молнии, озаряя небо вокруг себя загадочным белым светом. Когда-то давно Ида слышала, как кто-то сказал, что когда на небе появляется молния можно увидеть Бога и ангелов. В детстве во время грозы она забиралась на подоконник и смотрела в небо в надежде увидеть хоть что-то, но ничего кроме освещенных облаков она не замечала. Это было одно из тех маленьких разочарований в религии, которые Ида испытала за свою жизнь. Дождь неистово барабанил в окно и этот звук больше напоминал какую-то барабанную дробь военного оркестра, чем тихий и умиротворенный шелест. Виконтесса Воле ждала. Сегодня была самая подходящая погода для того, чтобы случилось что-нибудь знаменательное и самое неподходящее. Жюли сидела на диване рядом и со скучающим видом, в который раз листала модный журнал, один из тех, которыми Ида, на радость Моник, в последнее время завалила полдома. На миг Ида обернулась на сестру и, вздохнув, снова посмотрела в окно. Так она стояла несколько минут, напряженно вслушиваясь в завывание ветра в каминной трубе. Было что-то не то в этом звуке, и внезапно Ида поняла, что её насторожило: сквозь гул ветра до нее донеслось её имя. — Ида! — средняя виконтесса Воле быстро повернулась к Жюли. Та сидела на диване, глядя в пространство прямо перед собой. Лицо её было белее мела, в глазах застыл какой-то непонятный испуг. Ида бросилась к сестре, и присев рядом взяла её за руки. — Жюли, дорогая, что случилось? — мягко спросила она, сжимая руки сестры. — Ида, — Жюли повернула к ней свое испуганное лицо, — Кажется, началось. Я… Я чувствую, что началось. У меня уже было такое, но сегодня… Не договорив, она легко вскрикнула и схватилась за живот. — Так, Жюли, спокойно, — холодным и властным голосом сказала Ида, осторожно беря сестру за руки и поднимая с дивана. — В любом случае тебе надо пойти и лечь. — Ида, нет, я никуда не пойду, — тихо воскликнула Жюли, пытаясь сесть обратно. — Ты что, хочешь рожать в библиотеке? — спросила Ида, обхватывая сестру за талию и подводя к дверям. Жюли замотала головой и в её голубых глазах показались слезы: — Нет, давай останемся. Я боюсь. Её слова заглушил раскат грома, вспышка молнии озарила пустой холл, придавая ему мистичности. Ида была неумолима, однако, после первых же шагов по холлу она поняла, что в одиночку протащить Жюли, которая отказывалась идти, в спальню, ей будет трудновато. Но сейчас, как на зло, "Вилла Роз", обычно поднимавшаяся с первыми лучами солнца, спала беспробудным сном. Во всем поместье стояла мрачная тишина, нарушаемая лишь воем ветра в каминных трубах, ударами дождя о стекла, раскатами грома и тихими стонами Жюли. За столовой, в кухне, тихонько скрипнула дверь и послышалась шаги и еле слышные голоса прислуги. — Жак! Жак! — в нетерпеливом отчаянье крикнула Ида, в надежде, что на её вопль явиться если не дворецкий, то хоть кто-то, кто поможет ей донести Жюли до спальни. Шорохи в кухне мгновенно прекратились и после секунды снова наступившей тишины по паркету раздались быстрые и знакомые шаги. На пороге столовой, едва различимая в полумраке, появилась высокая фигура Жака, за спиной которого суетилась Люси. — Доброе утро, госпожа Воле. Будут указания? — проговорил он, поклонившись с привычной церемониальностью. — Да, будут. Помогите мне… — Ида не успела закончить фразу, так как Жюли закричала и, сжимаясь в комок, упала на пол. Жак мгновенно кинулся к ней, подхватывая и поддерживая от падения. — Отнесите её в спальню и положите на кровать! — крикнула Ида, и бросилась в кухню, увлекая за собой Люси. — Быстрее, Люси, быстрее, нам нужны горячая вода и чистые полотенца! Люси, обычно достаточно неловкая, сейчас взяла себя в руки, осознавая всю серьезность и важность момента. Пока Ида разжигала огонь в печи, лихорадочно соображая, что делать до приезда врача, который в такую погоду будет добираться долго, она набрала воды в самую большую кастрюлю и поставила её на плиту: — Все готово, госпожа Воле. Мне пойти к госпоже маркизе? — Нет, оставайся здесь и приготовь чистые полотенца. Хотя нет, разбуди Моник и пусть она остается с Жюли, а вы с Жаком возвращайтесь сюда, — Ида не соображала решительно ничего и, останавливая уже бросившуюся к выходу Люси, крикнула, — Нет, стой, я сама разбужу её, а ты оставайся здесь, я ещё спущусь! Люси вернулась к плите, а Ида побежала наверх, спотыкаясь и путаясь в полах платья. Впрочем, будить Моник не пришлось: крики Жюли уже сделали это. Младшая виконтесса Воле стояла в коридоре, ещё в пеньюаре и ночной сорочке, с растрепанной косой. — Ида, Бога ради, что случилось? — воскликнула она, кидаясь к сестре. — Жюли рожает! — крикнула Ида, пробегая мимо Моник и увлекая её за руку в спальню Жюли. — Бог мой, а я что могу сделать? — испуганно упиралась Моник. — Поможешь мне её раздеть, не в платье же ей рожать, — сказала Ида, забегая в комнату, где Жак стоял над кроватью и держал, ещё немного бьющуюся в истерике, Жюли за плечи, — Жак, иди вниз и найди Филиппа, пусть седлает мою лошадь, я сейчас к вам спущусь! Жак мгновенно исчез из комнаты. Моник продолжала стоять на месте и в недоумении озираться по сторонам. — Ну же, Моник, помоги снять с нее платье! — снова воскликнула Ида, уже начавшая расстегивать пуговицы на лифе платья сестры. Бледная и дрожащая Моник приблизилась к плачущей и дергающейся Жюли и начала одеревеневшими пальцами расстегивать мелкие пуговицы. Средняя виконтесса Воле тем временем уже выбежала в коридор, и услышала внизу сонный голос Филиппа. Нужно было взять себя в руки, но с трудом получалось. Сердце отчаянно колотилось и прыгало. Что делать она совершенно не знала. Когда её мать рожала Моник, Ида была ещё слишком маленькой, чтобы что-то помнить, даже Жюли вряд ли что-то помнила, а даже если и помнила, то сейчас, наверняка, ничем не сможет себе помочь. Поэтому нужно было, как можно быстрее, привезти сюда врача, чтобы он избавил всех от этого кошмара. — Филипп, отправляйся в город за врачом! — крикнула Ида, сбегая с лестницы. — Мадемуазель Воле, вы видели, что творится на улице? — брезгливо спросил Филипп. — Я никуда не поеду, даже не думайте. Вашу лошадь я оседлал, если хотите — скачите. — Это был приказ, а не… — брови Иды гневно дернулись к переносице, но закончить фразу ей не дал спокойный и четкий голос: — Госпожа Воле, я поеду. На пороге гостиной стоял Жак. Его несколько аристократический вид совершенно не вязался с дикой скачкой под дождем и ураганным ветром, но выбора не было. — Спасибо, Жак, — уже мягче сказала Ида и тут же снова перешла на приказной тон, — Возьмите мою андалузку, и привезите сюда врача, во чтобы то ни стало, потому что я этого всего не выдержу. Жак как обычно сдержанно кивнул и, надев свой плащ, хотя это было бессмысленно, вышел. Ида на секунду задержалась, проводив его взглядом, но тут же бросилась на кухню, где Люси уже собрала стопку чистых полотенец. Нельзя было терять время.

***

Жака не было уже довольно долго. Жюли становилось всё хуже, она жаловалась на постоянную боль, кричала, плакала, стонала и Ида, понимая, что не сможет это выносить долго, убежала на кухню, оставив с сестрой растерянную Люси. Моник, готовая каждую секунду потерять сознание, тоже поспешила исчезнуть, пролепетав что-то о том, что не переносит вида чужих страданий. Впрочем, сидеть на кухне и следить за кастрюлей воды Ида тоже не смогла, поэтому вышла в холл и в немом ожидании смотрела на дверь. В который раз в жизни она убеждалась в том, что ожидание — одна из самых отвратительных вещей, которые она знает. Несколько раз она поднималась наверх, проведать Жюли и заглянуть к Моник, но первой не становилось лучше, а вторая отказывалась помогать и поддерживать. Ощущая острую необходимость делать хоть что-то, чтобы как-то скрасить это безрадостное время ожидания, Ида стала переносить наверх, по несколько штук, все чистые полотенца, какие удалось найти. И вот, когда она сбежала вниз за очередной стопкой полотенец, дверь распахнулась, и на пороге появился Жак. Он был насквозь промокшим, перепачканным в грязи почти с ног до головы и сильно измученным. С его плаща на пол капала вода, на паркете оставались грязные следы. — Слава всем святым, ты наконец-то вернулся! — почти закричала Ида, бросаясь навстречу своему слуге и хватая его за плечи, не обращая ни малейшего внимания на грязь и воду. — Где врач? — Сожалею, госпожа Воле, но врач… — Жак на мгновение запнулся. — Он не смог приехать. —Что? — при этом восклицании виконтесса Воле тряхнула Жака так, словно тот был виноват в этом. — Почему? — Он покинул Вилье-сен-Дени вчерашним вечером и вернется только завтрашним утром. — Черт подери! — выругалась Ида совершенно неподобающим даме образом, но тут же спохватилась и добавила, — Вы совершенно промокли. Идите, переоденьтесь и погрейтесь у камина. Вы мне ещё понадобитесь. Жак коротко кивнул и добавил: — Если будут какие-то распоряжения… Ида рассеянно кивнула, и дворецкий умолк, поняв, что госпожа не слышит его. Приложив ладонь ко лбу, она медленно двинулась в направлении кухни, глядя перед собой невидящим взглядом. Что ж, теперь только она была ответственна за жизнь своей сестры и её ребенка, но пойти туда, наверх, к Жюли, ей не хватало духа.

***

Жюли металась по кровати из стороны в сторону и Люси требовалось немало сил, чтобы удержать её. Всё это сопровождалось ужасными полу-криками полу-стонами и Иде захотелось зажать уши и убежать обратно на кухню, но, понимая, что никто, кроме неё не сможет помочь Жюли, взяла себя в руки и смело шагнула в комнату, закрывая за собой дверь. От рук неприятно пахло спиртом. Где-то давно Ида слышала, что врачи всегда поступают так в подобных ситуациях и потому, не пожалев этой прозрачной жидкости, ополоснула руки несколько раз. — Врач уехал из города и будет только завтра, — как можно тверже сказала она, решительно глядя на бледнеющую на глазах Люси. — Нам придётся справиться самим. — Но… Мы же ведь никогда… Мы не знаем, как… — почти неслышно прошептала Люси, забывая о том, что должна говорить с госпожой почтительно. Ида, впрочем, не обратила на этот тон никакого внимания: несчастная служанка казалась напуганной настолько, что ей сейчас можно было простить что угодно. В этот момент Жюли пронзительно вскрикнула и обоим девушкам пришлось бросится к ней. Увидев сестру, Жюли схватила её за руку, впиваясь ногтями так, что на бледной коже Иды показались капли крови, и с трудом двигая пересохшими губами, прошептала: — Ида, прошу тебя, если со мной что-то случится… Её голубые, широко распахнутые глаза, были наполнены сверхъестественным ужасом и какой-то почти истеричной мольбой. — Все будет хорошо, — прошептала Ида, даже не пытаясь освободить руку из цепкой хватки Жюли. — Я не брошу ни тебя, ни твоего ребенка. Я пришла, чтобы помочь. Последние её слова, впрочем, утонули в очередном страдальческом крике. Освободив, наконец, руку из пальцев сестры, виконтесса Воле повернулась к Люси и, как можно спокойнее, произнесла: — Иди вниз и принеси воду. Она должна немного остыть. — Но, госпожа… — прошептала, было, Люси, указывая на Жюли, но Ида резко оборвала, возвращая себе, наконец, свой обычный приказной тон: — Я справлюсь, Люси. Принеси воду и постарайся не разлить её где-нибудь на лестнице. Оставшись в одиночестве, Ида почувствовала себя увереннее и первым делом осторожно подложила под голову Жюли ещё одну подушку. Сейчас ей как никогда были необходимы вся её выдержка и всё её хладнокровие, вокруг и так хватало паники, так что она не имела права ей поддаваться. Говорить что-либо Жюли было бесполезно: она, казалось, обезумела и не слышала ничего, кроме собственных криков и не чувствовала ничего, кроме собственной боли. Насколько долго это продолжалось, виконтесса Воле не могла сказать. Ей казалось, что с того момента, как она вошла в комнату Жюли и выгнала оттуда Люси, которая, слава Богу, не торопилась возвращаться, прошла целая вечность, хотя не прошло и четверти часа. Время тянулось невыносимо медленно, и Ида желала только одного, чтобы всё это кончилось и на «Вилле Роз» наступило относительное спокойствие. Ей хотелось всего лишь тишины и хотя бы пары минут лишенных этого напряженного ожидания. Тихо скрипнув дверью в комнату вошла Люси и тяжелым медным тазом, над которым поднимался едва заметный пар и, оглядевшись по сторонам и не найдя куда поставить свою ношу, пристроила её на комоде, рядом со стопкой полотенец, салфеток и простыней. Оглянувшись на виконтессу Воле и не дождавшись нового поручения, Люси неуверенно присела на край стула. Ожидание, которого в полутемной комнате и без того было много, стало ещё больше, а время, и так тянувшееся медленно, и вовсе остановилось. Внезапно, громко вскрикнув, Жюли схватила руку сидевшей рядом с ней сестры, впиваясь ногтями так, что на коже Иды остались глубокие царапины, когда она от неожиданности резко отдернула руку. — Ида! — это было единственным осмысленным возгласом, который маркиза Лондор смогла себе позволить, умоляюще глядя на сестру. В следующее мгновение, когда Жюли судорожно забилась и заворочалась, словно в каком-то припадке, виконтесса Воле осознала, что это кульминация всего происходящего и последняя на сегодня проверка её хладнокровия. — Люси, держи её! — как можно спокойнее приказала она, видя, что несчастная горничная вскочила со своего места и теперь беспорядочно суетиться, не зная, что делать. Люси быстро кивнула и сильным, но аккуратным движением, прижала плечи Жюли к подушкам, свободной рукой вытирая выступившие у неё на лбу капли пота и бессвязно шепча какие-то успокаивающие слова. Кого она хотела успокоить в большей степени — себя или роженицу — Ида не знала, но чувствовала, как собственное волнение окутывает её и смыкается над головой, словно темная морская бездна над утопающим. Уже который раз в жизни, виконтесса Воле пыталась себя успокоить той мыслью, что происходящее нужно просто пережить, сделав для Жюли всё, что она может сделать на данный момент.

***

Ида осторожно взяла на руки кричащие, дергающиеся, перепачканное кровью маленькое существо и осторожно обмыв его в теплой воде завернула в мягкую шёлковое одеяльце, приготовленное специально для этого случая. Продолжая держать ребенка на руках, она посмотрела в лицо малышу, который все ещё кричал и немного испуганно смотрел на женщину, которая держала его на руках. На секунду Ида даже позавидовала сестре. Жюли, с помощью Люси, которая суетливо подкладывала под спину госпожи подушки, уселась на кровати. — Ида! — хрипловатым голосом позвала она, протягивая к сестре руки. Ида с некоторым сожалением передала ребенка матери. — Какой красавец! — Жюли попыталась улыбнуться, поправляя кружево на краях одеяльца. — Красавица, Жюли, — средняя виконтесса Воле осторожно присела на край кровати, — У тебя дочь. Жюли заулыбалась ещё сильнее. Впервые, с того дня, когда на «Виллу Роз» пришло известие о смерти Антуана, она улыбалась так искренне и так сильно. — Я назову её Диана, — наконец пошептала Жюли, с любовью глядя в маленькое личико дочери, которая теперь замолчала и невыразительно глядела на мать. — Диана? — переспросила Ида. Это имя навевало мысли об интригах и романах Дюма. — Антуан был одержим историей и очень восторгался Дианой де Пуатье, — кивнула Жюли. — Я думаю, ему бы понравилось. — Диана-Антуанетта де Лондор, — прошептала виконтесса Воле, задумчиво глядя на девочку, и, усмехнувшись, добавила, — Вполне в духе изысканного аристократизма и тоски по прошедшим эпохам, которые так свойственны Лондорам. — Диана-Антуанетта де Лондор, — повторила Жюли, переводя взгляд на сестру. — Мне нравится. Ида устало улыбнулась и облокотилась на спинку кровати, подперев голову рукой. Она молча смотрела на сестру, осознавая всю безысходность ситуации. Пройдет совсем немного времени и малышка, уже нареченная Дианой, вырастет и, если Ида сама доживет до этого момента, ей придется заниматься устройством судьбы этой девочки. Борьба, снова борьба, снова бесконечно опостылевшая ей забота о благе других и эти самые другие, зависящие от неё люди, число которых, казалось, увеличивалось с каждым месяцем. Её лицо, видимо, весьма красноречиво отражало эти мысли, потому что по губам Жюли скользнула неловкая, почти извиняющаяся, улыбка. — Я выбрала неудачное время, чтобы обзавестись наследницей, — негромко проговорила она, продолжая бесконечно поправлять кружева на одеяльце, в которую была завернута её дочь. — Дети не могут быть не к месту, Жюли, — так же негромко ответила Ида. — Я бы хотела, чтобы она ни в чем не нуждалась, — вздохнула маркиза Лондор и взглянула на сестру. Это не было просьбой, но сердце Иды буквально перевернулось от этих слов: от неё снова ждали решения, её робко, но все же просили действовать. — Я сделаю всё, что смогу для вас обеих, — это было единственным, что сейчас могла сказать виконтесса Воле. Ей и самой было интересно, сколько ещё она сможет выдержать это гнетущее чувство ответственности. Год? Месяц? Или, быть может, её стоическое терпение позволит ей продержаться десять лет? Как она будет поддерживать их благосостояние, когда, а она не сомневалась, что это случится, герцогу Дюрану надоест её общество? Какой-то странный, самоубийственный азарт, требовал узнать предел собственной прочности, хотя Ида чувствовала, что он уже не так далеко. Рано или поздно ничтожнейшая мелочь станет той каплей, которая переполнит чашу. Что тогда станет со всеми теми, кто слепо доверял ей и зависел от её воли, Ида не решалась предположить, но отчего-то ей казалось, что все окружающее рухнет в тот миг, когда она сама сломается. — Моник, наверное, сгорает от любопытства, а тебе нужно отдохнуть, — виконтесса Воле улыбнулась как можно более искренне, пытаясь этой улыбкой отогнать от себя неприятные мысли. — Я зайду к тебе позже, но если я срочно понадоблюсь, то ты знаешь, где я обычно бываю. — Конечно, — улыбнулась Жюли, успокоенная этой улыбкой, так как в упоении собственным счастьем не заметила её натянутой фальшивости. После всех событий сегодняшнего дня Ида как никто другой заслуживала отдыха и она, Жюли, меньше всех имела право требовать от неё отказаться от этого отдыха. Не сказав в ответ на это ни слова, даже не найдя в себе сил ещё раз улыбнуться, Ида поднялась с кровати и медленно, боясь пошатнуться, вышла из комнаты, поручая молодую мать и её ребенка заботам Люси, которая за последние часы проявила себя просто великолепно. До лестницы она дошла тяжело опираясь на стену, боясь даже на шаг отойти от неё, словно стена была единственным, что позволяло ей держаться на ногах.

***

Как только Ида переступила порог гостиной, ей на встречу бросилась Моник. При виде бледных, размытых кровавых следов на платье сестры, она несколько умерила свой пыл и передумала кидаться Иде на шею, решив лишь схватить её за руки и, до безумия сжав их, спросить: — Ну что же? Что? Ида, не томи, умоляю! По лицу средней Воле скользнуло подобие усмешки, которая, впрочем, была излишней. — Жюли решила назвать её Диана-Антуанетта. Вполне в духе Лондоров, не находишь? — проговорила она и, пользуясь случаем, освободила руки из цепких пальцев Моник, которая замерла на месте, подобно статуе. — Девочка? — наконец проговорила она, обхватывая себя за плечи. Ида молча кивнула и опустилась на диван, откидываясь на спинку и закрывая глаза. — Маркизе де Лондор нужен был мальчик, — проговорила она, не открывая глаз. — Если бы Жюли родила сына, то она, возможно, позволила бы ей вернуться в свою семью. — Что же теперь будет? — тихо спросила Моник, присаживаясь в кресло напротив. Ида выпрямилась и снова усмехнулась. — Ничего не будет, — проговорила она с некоторым, почти истерическим, надрывом. — Все будет как раньше. — Я имела в виду, что ты будешь делать? Ты же ведь не собираешься надеяться на счастливое стечение обстоятельств? — уточнила младшая Воле, складывая руки на коленях и выжидательно глядя на собеседницу. В этот миг Иде захотелось вскочить и кинуть в свою сестру стоявшую на рояле вазу с розами. Жюли ждала от неё решений, Моник ждала от неё решений, все вокруг ждали от неё проявлений силы и воли, а она была уже не в силах их проявлять, не в силах была думать о чужом благе, даже о своем собственном уже не могла думать. — Иногда мне кажется, что мир для тебя превратился бы в пыль, если бы меня не существовало! — не сумев сдержать раздражения, Ида вскочила с дивана и метнула гневный взгляд на Моник. — Что бы ты делала, если бы я умерла от какой-нибудь чахотки? Моник, несколько испуганная столь бурной реакцией сестры, продолжала сидеть молча, сложив руки на коленях и глядя на Иду с некоторым недоумением. — Ты даже представить себе не можешь, — уже несколько спокойней, но всё так же продолжая сверкать глазами, произнесла виконтесса Воле, — как я желала бы точно так же сидеть, сложив на коленях руки и не делать совершенно ничего, будучи уверенной, что есть кто-то, будь то моя сестра или же сам господь Бог, кто решит за меня все мои проблемы. — Ида… - начала было Моник, но Ида резким жестом руки заставила её замолчать, и негромко, но с отчетливой и пугающей злостью в голосе, проговорила: — Нет, не надо, Моник, я знаю, что сейчас скажешь мне. Что приличным девицам не подобает заниматься делами, не подобает считать деньги, не подобает разбираться в чем-либо, кроме моды. Я слышала это от тебя добрую сотню раз, поэтому, прошу тебя, избавь меня от напоминания того, что вся грязная работа в этой семье досталась мне. — Ты сама взялась за это, — почти прошептала младшая Воле и Ида буквально вспыхнула от этих слов. — Потому что никто из вас не желал ничего делать! — крикнула она, сжимая кулаки и делая шаг вперед, к Моник, которая испуганно вжалась в спинку кресла. — Вы просто наблюдали за тем, как отец проигрывает наши деньги и угасает на глазах. Никто, кроме меня, не пытался помочь ему, никто не пытался остановить его! И, Бог свидетель, впервые призываю его на эту роль, я делала всё, что было в моих силах, чтобы мы не волочили жалкое, полунищенское существование в Провансе. Произнеся последние слова, она замолчала и, тяжело дыша, отступила назад, обхватывая себя за плечи руками, и, развернувшись, подошла к окну. — Я сделала для нашего благосостояния куда больше, чем ты, — совершенно спокойно, до странности бесцветным тоном, добавила она. — Уже хотя бы поэтому ты не имеешь права требовать от меня решений. Я буду действовать так, как сочту нужным, и тогда, когда сочту нужным. А до этого момента все останется на своих местах и будет как прежде. Пожалуй, обе сестры прекрасно понимали, что это ложь: как прежде уже ничего не могло быть. Слишком много Рубиконов было перейдено и слишком много мостов разобрано. Так много, что ни к чему уже не могло быть возврата.

***

Когда на следующий день в гостиной "Виллы Роз" появилась не кто-нибудь, а сама маркиза Лондор, Ида в очередной раз поразилась тому, как быстро здесь распространяются слухи. Впрочем, этого визита следовало ожидать: на внука у маркизы Лондор были свои планы, также как на всех в её окружении, кто мог принести ей явную пользу. Появление в гостиной "Виллы Роз", правда, скорее выглядело, как одолжение, и Ида предполагала, что такое впечатление производилось намеренно. — Как чувствует себя ребёнок? — с порога спросила маркиза Лондор, бесцеремонно заходя в гостиную, и Ида подумала о том, что она даже не сочла нужным снять накидку. Хотя, судя по всему, считала дни до появления своего внука на свет и должна была продумать предстоящий разговор до мельчайших деталей.  — То есть здоровье матери вас не интересует? — спокойно спросила Ида, сделав знак Моник, которая уже, было, хотела возмутиться.  — Жюли?.. — произнесла маркиза и Ида уловила в её голосе надежду. Сейчас ей нестерпимо хотелось ударить эту женщину и выгнать её из своего дома настолько позорно, насколько она могла это сделать, даже пусть бы её собственная репутация дала при этом очередную трещину. Как смела она приходить сюда и надеяться на то, что Жюли умерла? — Слава всем святым, Жюли чувствует себя великолепно, — неожиданно холодно ответила Моник, буквально каменея на глазах.  — Рада это слышать, — улыбка маркизы с каждым мгновением всё больше напоминала оскал. — Ведь ребёнку, который с самого своего появления на свет является сиротой, так трудно найти место в этом мире. — Неужели вы, госпожа маркиза, полагаете, что я или Моник бросим на произвол судьбы нашу племянницу? — произнесла Ида, выразительно поднимая брови. Лицо маркизы озарилось гордым сожалением, за которым отчётливо проступало разочарование. Девочка... Семье Лондор нужен был наследник, но Жюли не смогла справиться даже с такой простой задачей, что не добавило ей расположения маркизы. Все это так ясно, хоть и быстро, промелькнуло в глазах мадам Лондор, что Иде показалось, будто она произнесла это вслух.  — Что ж, — интерес посетительницы мгновенно угас, — я полагаю, у вас много дел в связи с тем, что у вас в доме появился новый обитатель. Не смею отвлекать вас. — Премного благодарны, —с усмешкой произнесла Ида, а Моник сдержанно и гордо кивнула.  — Надеюсь, вы не будете против, если в ближайшие дни я заеду к вам вместе с Жозефиной? Я думаю, ей тоже будет интересно взглянуть на племянницу, — вопрос был задан таким утвердительным тоном, что сёстрам оставалось лишь молча кивнуть, как бы говоря, что они не против. Удовлетворившись этим ответом, маркиза развернулась и ушла так же, как и явилась: на этот раз не удостоив Иду и Моник прощанием.  Некоторое время в гостиной стояла гробовая тишина, нарушаемая только ходом часов и стуком парадной двери, которая открылась, чтобы выпустить гостью. Наконец, взяв себя в руки, Ида негромко, почти неслышно, скривив губы, с нескрываемым отвращением, проговорила: — Какая наглость. Какое отвратительное высокомерие.   Моник молчала, сосредоточенно глядя в стену.  — Даже не поинтересовалась именем, — отозвалась она, медленно переводя взгляд на сестру. Около пяти минут они сидели молча. Ида, с лицом всё ещё выражавшим крайнее негодование по поводу поведения маркизы Лондор, смотрела в стену. Моник медленно, словно не осознавая, теребила кружевные манжеты на рукавах своего платья. — Знаешь, что я думаю по этому поводу? — Ида внезапно вскинула голову. — По какому? — рассеянно поинтересовалась Моник, окончательно стряхивая с себя своё каменное оцепенение, но средняя Воле, не обращая никакого внимания на это, продолжала:  — Нам стоит наведаться в город. И устроить в честь такого события, как рождение нашей племянницы небольшой праздник. Для самых близких, разумеется.   Её тон отчётливо говорил о том, что единственными гостями на этом празднике будут, по обыкновению, только братья Лезьё. Вряд ли бы маркиза Лондор или Жозефина почтили бы их своим присутствием, даже если бы Иде и вздумалось их пригласить. Может быть, конечно, они и вправду явятся, чтобы проведать Жюли и Диану, но это событие будет лишь актом показной вежливости и повторный визит никогда не состоится.

***

Поход в город решено было не откладывать надолго, а потому обе сестры отправились немедленно. За прошедшие вечер и ночь дороги успели немного высохнуть, и теперь были куда более пригодны для ходьбы, чем вчерашним утром. На городских улицах было, разумеется, чисто и сухо. Впрочем, охочих до сплетен обывателей не могли остановить такие мелочи, как лужи. На полпути к главной площади Иду и Моник остановила мадам Бонн, которая, излучая доброжелательность, по местному обыкновению заговорила о погоде, надеясь, что сестры сами затронут интересующую её тему.   — А как чувствует себя Жюли? — как бы, между прочим, поинтересовалась она, но по её глазам было видно, что она, как и все, прекрасно знает о произошедшем. — Мы так давно ничего о ней не слышали. Она, ведь, кажется, должна скоро выйти из своего состояния?  — Вчера днём, — ответила Ида с пугающей прямотой, которую можно было бы назвать даже неприличной, и изобразила как можно более добродушную улыбку. Да, о Жюли здесь давно не слышали, потому что как только Жюли лишилась всего, что имела, о ней даже никто не вспоминал. — Как раз тогда, когда разразилась эта ужасная непогода.  — Вот как... — протянула мадам Бонн с деланным удивлением, которое выглядело неимоверно дёшево и оттого вдвойне раздражающе. — И как она? Чувствует себя хорошо? — Более чем, мадам Бонн, — поспешила вступить в разговор Моник. — Мы с радостью о ней позаботимся.  — Разумеется, я в этом не сомневалась, — улыбнулась женщина и Ида почти услышала, как этот разговор расходится по всем гостиным. — Но я, наверное, ужасно вас задержала. Вы, должно быть, пришли сюда по делам...  — Что вы, мы всегда рады встрече с вами, — продолжала улыбаться Моник, и Иде захотелось, как всегда в подобных случаях, дать сестре пощёчину.  — Всё таки появление ребёнка в доме... — продолжила мадам Бонн, но виконтесса Воле несколько грубо перебила её: — Не думаю, что у нас возникнут трудности, мадам. В конце концов, для нас изменилось не очень много. На "Вилле Роз" всего лишь стало на одну женщину больше.  "Второй дамский замок", как шутливо называли её поместье в округе, сравнивая с великолепным Шенонсо. И ведь в этом была доля печальной правды: единственными мужчинами на "Вилле Роз" в данный момент времени были Жак и Филипп. — Значит, девочка, — понимающе кивнула мадам Бонн, едва сдерживая желание тут же бросится рассказывать всем о том, что она только что узнала. — Что ж, не смею больше злоупотреблять вашим временем.  С этими словами она, как можно вежливее, раскланялась и поспешила прочь. Ида, отчётливо слышавшая в её словах нетерпение поделиться услышанным, не удостоила её даже кивком.  Ловя на себе множество взглядов, сестры двинулись по главной улице к площади. Там Ида, как можно более демонстративно, зашла в магазин и купила по несколько отрезов тончайшей и нежнейшей материи, воздушные кружева и, особенно демонстративно, розовых лент разной ширины. Зачем она это делала, Ида и сама не знала. Наверное, только из своей ненависти к сплетникам, словно желала показать, что ей нечего скрывать и они могут обсуждать её жизнь столько, сколько им будет угодно.  Вечером на "Виллу Роз" обрушился поток поздравительных писем от всей округи. При виде пачки писем Жюли болезненно скривилась и Ида, не распечатав ни одного, безжалостно сожгла их в камине, так же, как некогда письма с соболезнованиями. В этом ей виделась определённая мрачная ирония. Герцог Дюран, впрочем, вновь не поскупился на великолепный букет роз для молодой матери и, написанное в самых изысканных выражениях и каллиграфическим почерком, письмо. Сжечь это послание, которое, помимо эстетической ценности, было ценно тем, что являлось творением Дюрана, Ида не смогла. Жюли, разумеется, отнеслась к этому поздравлению весьма холодно. Цветы, однако, попросила оставить в библиотеке, где теперь проводила больше всего времени. 

***

Чести быть приглашенными на меленькое семейное торжество удостоились, как и предполагала Моник, только Клод и Жером. Ида, впрочем, снизошла до того, что бы написать маркизе Лондор и Жозефине самое изысканно-вежливое приглашение, какое только могла. Но маркиза, что было весьма предсказуемо, отвергла его, хотя и сделала это не менее изысканно и вежливо. Таким образом она окончательно дала виконтессе Воле понять, что не намерена оказывать ни Жюли, ни её новорождённой дочери никакую поддержку, а её недавний визит был лишь простой формальностью, которой требовали её несостоявшиеся планы. Братья Лезьё явились же с таким гордым видом, словно собирались на великосветский прием, где должен был присутствовать, по меньшей мере, сам император. — Честно сказать, я ждал племянника, — лучезарно улыбаясь, объявил Клод, — но, возможно, девочка это куда лучше. Женщины в нашей семье получаются очаровательнейшие, что бы ни говорили. — Мужчины тоже весьма хороши собой, — с такой же улыбкой ответила Жюли, которая гордо восседала в кресле у камина в гостиной, прижимая к себе дочь, завернутую в бесчисленные слоя ткани и кружев. Девочка была на удивление спокойна и принимала всё оказываемое ей внимание, как должное. Истинная де Лондор, как неоднократно говорила про себя Ида. — Мы, по крайней мере, мой брат, — отозвался Жером, — считаем, что к нашим очевидным достоинствам следует относить в первую очередь ум. — О, разумеется, — заливисто засмеялась Жюли, так, как смеялась последний раз много месяцев назад. — Вы самые лучшие молодые люди во всей Франции. — И, что бы это не было голословным утверждением, — тут же подхватил Клод, — мы приготовили для тебя, дорогая кузина, и твоей очаровательной дочки небольшой подарок, который будет достоин вас обеих. Проговорив последние слова, он отступил в сторону и взмахнул рукой, как конферансье в театре. Жером, к которому, собственно, этот жест был обращен, тут же достал из внутреннего кармана небольшой плоский футляр, покрытый темно-бордовым бархатом и изящно открыл его, показывая содержимое и ставя на кофейный столик перед Жюли. То, с каким согласием они проделали это, невольно наводило на мысли о том, что преподнесение подарка было тщательнейшим образом отрепетировано. Впрочем, всех куда больше интересовал сам подарок. В футляре, на светлой плоской подушечке, красовались две одинаковых золотых подвески с крупными, невероятной чистоты жемчужинами. — Это же… — прошептала пораженная Жюли, осторожно дотрагиваясь до жемчужин. — Сущий пустяк, — бодро ответил Клод. — Всего лишь скромный дар нашей любимой сестре и маленькой прелестной племяннице. Пока Жюли, под сияющим взглядом Клода, вместе с Моник разглядывали подвески, которые поражали своей простой и строгой красотой, Ида, потянув Жерома за локоть, шепотом спросила: — Что он сделал ради этих безделушек? О том, что её братья стеснены в средствах и даже, возможно, куда больше, чем она сама, Ида прекрасно знала. Ни земля, ни дом на ней, ни одна, даже самая маленькая и бесполезная безделица в доме, формально братьям Лезьё не принадлежали — все это было собственностью их отца. И его поверенный весьма ревностно и тщательно следил за тем, чтобы имущество его клиента оставалось в полной сохранности, поэтому Клод вряд ли смог бы продать хоть что-то стоящее за такой короткий срок и за такую цену, которая позволяла бы приобрести подобные украшения. А суммы, которая после уплаты всевозможных налогов, оставалась от небольшого дохода братьев, хватило бы, наверное, только на одну жемчужину. Тем более, с учетом того, что в последнее время Клоду пришлось потратить изрядную сумму денег во время пребывания в Париже, а все свои сбережения он тратил на книги, своих птиц и путешествия Жерома. — Ничего, — пожал плечами Жером, — это… в какой-то степени наше. — То есть? — непонимающе приподняла брови Ида. — Мама полагала, что у неё будет две дочери и заказала для них одинаковые подвески, — так же равнодушно пояснил Жером. — Но вышло так, что родились мы. — И вы хранили их всё это время? — Раньше думали, что подарим своим дочерям, но представился не менее веский повод расстаться с ними, — усмехнулся Жером. — Думаю, наши будущие дочери простят нам этот поступок. — В память об этом, я лично подарю им точно такие же, — улыбнулась Ида и хотела, было, сказать что-то ещё, но её отвлек восторженный возглас Моник: — Ида, ты видела, какая красота? Такие изящные вещицы! — Полагаю, красивые женщины достойны подобных подарков, — улыбнулся Клод, следя взглядом за Люси, которая осторожно забрала из рук старшей Воле малышку Диану. — Вы уже нашли для неё всех этих женщин, которых обычно следует находить для младенцев? — Насколько Иде удалось узнать, в округе сейчас нет подходящей кормилицы для неё, — качнула головой Жюли, а Ида, важно кивнув, добавила: — Жюли закономерно желает для своей дочери всего самого лучшего. — А как же маркиза Лондор? — поинтересовался Клод. — Можно подумать, ты не знаешь характер госпожи маркизы! — воскликнула Моник, всплескивая руками. — Маркизе Лондор нужен был наследник, — печально пояснила Жюли, складывая руки на коленях. — Помогать она нам не станет. И, сказать по чести, я сама не желаю просить у неё помощи. Ида рассказывала мне, как она явилась сюда. Думаю, роди я сына, она бы тут же забрала его, даже не спрашивая меня. — Может быть, мы можем вам чем-нибудь помочь? — спросил Клод, обводя сестер взглядом. — Ох, Клод, тебе бы следовало помочь нам самим, прежде, чем предлагать свою помощь другим, — вздохнул Жером, но брат, словно не обратил внимания на его слова. Впрочем, это было не важно: главным было то, что на них обратили внимание все остальные. — Я собираюсь в скором времени в Париж по делам, — продолжал он, — возможно, я мог бы… — Не стоит, Клод, право, — печально улыбнулась Жюли, качая головой. — Нет, не слушайте моего брата! — воскликнул Клод, как можно беззаботнее, но за этой напусконой веселостью отчетливо проступали усталость и озабоченность. — Нам не так уж и трудно. Я бы не предлагал помощь, если бы не мог её оказать. Но маркиза Лондор вновь покачала головой и обе её сестры повторили этот жест, правда, скорее, куда более неосознанно. Клод перевел взгляд на Жерома, который лишь равнодушно пожал плечами, словно говоря, что нет нужды навязывать свою помощь, если от неё столь настойчиво отказываются. Ида, впрочем, поспешно постаралась перевести разговор на более приятные темы, намекнув, что в столовой ждет скромный, но стоящий внимания обед и не оценить кулинарные способности Люси, которые были весьма недурны, значило бы страшно обидеть хозяек. Оставшаяся часть вечера прошла непринужденно. Даже Жюли, впервые с февраля месяца, выглядела вполне счастливой и позволяла себе улыбаться и шутить. Иду радовала эта перемена. Она догадывалась, что ребенок, наконец-то, вернёт Жюли некоторую радость и живость, но результат превзошел все её ожидания. На фоне этого даже реплики Моник, частенько сказанные невпопад, не так раздражали. Но, не смотря на эту теплую, семейную атмосферу, которой на «Вилле Роз» не было уже давно, виконтесса Воле боялась. В глубине души она чувствовала все более и более нараставшую тревогу. Всё это умиротворенное великолепие может разрушиться в один миг, как карточный домик. Уже не один раз все становилось ещё хуже, чем было, хотя, казалось, шло на лад. Вокруг было слишком много тайны, а тайны, особенно тайны от тех, кого можно было называть самыми близкими, непременно разрушали любую идиллию.

***

Клод, засунув руки в карманы, расхаживал по гостиной в напряженном молчании и разглядывал узор ковра. Жером, как всегда с равнодушным видом, закинув ногу на ногу, сидел в кресле перед камином, наблюдая за братом из-под полуопущенных век. Тишина, не нарушаемая ни чем, кроме потрескивания дров в камине и глухого стука монотонных шагов Клода, давила на него невыносимо. Настолько, что даже эти звуки казались ненастоящими. — Отец никогда не согласится на это, — наконец произнёс он. Клод резко остановился и мрачно взглянул на брата. Его напряженно сведенные к переносице брови слегка подрагивали, а в потемневших глазах мерцали отсветы огня в камине. — И что же ты мне предлагаешь? Ждать, когда нам придёт известие о его смерти, а потом посыпятся письма от его кредиторов? — Я не вижу смысла выкупать этот дом, — пожал плечами Жером. — Если мы лишимся его из-за долгов отца, то это будет наименьшая из потерь. Мы всегда сможем уехать в... — Я не поеду в Авиньон! — неожиданно громко и зло крикнул Клод. — Мы не можем уезжать так далеко от Иды, от Жюли, от Моник, тогда, когда им может понадобиться наша помощь в любой момент! — Я не говорю о том, что бы переехать завтра же, — спокойно ответил Жером. — Я полагаю, наш отец собирается жить ещё очень и очень долго. Лет двадцать, как минимум. Не думаю, что при деловой хватке Иды её положение за это время не изменится в лучшую сторону. — Чем дольше наш отец будет жить, тем больше у него будет долгов, Жером, — Клод снова принялся измерять шагами гостиную. — Ты помнишь, в каком положении была Ида, когда умер дядя. — Сейчас она вполне благоденствует. — Среди наших родственников нет немецкого баронского рода, который считался бы одним из самых знатных в Европе, — печально усмехнулся Клод. — В конце концов, мы не выкупим этот дом ни в ближайшие месяцы, ни, возможно, в ближайший год. Если я сумею все устроить, то переговоры о покупке начнутся, в лучшем случае, к осени. За это время многое может случиться. Но моя поездка в Париж — это дело решённое.  — Ты как всегда драматизируешь, — Жером тяжело вздохнул и закатил глаза. — Мы, как и наши любимые кузины, никогда не останемся на улице. — Я уже ни в чем не уверен, — мрачно проговорит Клод, останавливаясь у окна и глядя в вечерние сумерки. Он с каждым днем всё сильнее ощущал то, что его привычное окружение, его мир, разваливается на части и понимал, что не может, а возможно и не должен, это останавливать. Но легче от этой мысли не становилось. Скорее даже наоборот, она угнетала ещё сильнее.