Дикие розы

Клод Лезьё почувствовал странный приступ тревоги, когда поезд, на котором он возвращался из Парижа, находился всего в нескольких милях от Вильводе. Продолжая пребывать в состоянии смятения, он пересел на почтовый экипаж до Вилье-сен-Дени, чувствуя, что это необъяснимое чувство тревоги только усиливается. Путь от города до поместья, в котором он жил с братом, Клод преодолел быстрым шагом, иногда переходившим в почти неконтролируемый бег, словно его преследовали. Тревога переросла в панику, а он даже не мог сказать, что именно он боялся увидеть по возвращении. Перебирая в уме все варианты того, что могло произойти в его не очень продолжительное, почти недельное, отсутствие, Клод молился, чтобы с Жеромом все было в порядке. Сейчас он готов был смириться даже с внезапным возвращением отца, с тем, что в доме внезапно вспыхнул пожар и теперь они окончательно разорены, но только не с тем, что с его братом произошло что-то ужасное. Но дом, выглядел тихим и спокойным, так же, как и всегда и в точности таким же, каким он его оставил. Вздохнув с некоторым облегчением, Клод списал внезапный приступ тревоги на усталость и привычку драматизировать. Лезьё обладал невероятной интуицией, но предпочитал не прислушиваться к ней, будучи уверенным в обратном. Сейчас, рядом со стенами родного дома он испытывал странное умиротворение, похожее на то, которое испытываешь, когда заканчивается долгая история. Окончательно уверившись в том, что спешка была ни к чему, Клод взялся за кольцо дверного молотка и постучал. Дверь перед ним тут же распахнулась и в ней показалась сутулая фигура управляющего, нанятого отцом братьев ещё до того, как он совершенно бесстыдно сорвался с места и уехал в Новый Свет. — А, господин Лезьё, — управляющий, казалось, был совершенно не рад возвращению молодого хозяина, как называли здесь Клода, — мы и не ждали вас так рано. — Обстоятельства позволили мне вернуться раньше, — коротко бросил Клод, переступая порог и зачем-то оглядывая прихожую. Мысль о том, что что-то все же произошло, снова посетила его, стоило только ему только вдохнуть находившийся в доме воздух. — Надеюсь, ваша поездка в Париж была удачной? — поинтересовался управляющий, вытаскивая Клода из омута его мыслей. Несколько мгновений Лезьё смотрел на слугу так, словно не понимал, о чем тот говорит: поддавшись паническому страху, он даже забыл, почему, собственно, отсутствовал дома и о том, что ездил в Париж по делам, и его очередное сражение с поверенным отца окончилось успехом. — Да, более чем, — кивнул, наконец, Клод, отдавая управляющему трость и медленно стягивая с рук неудобные тесные перчатки. — Птицы не порывались разлететься в моё отсутствие? — Нет, вели себя просто превосходно. Охотник, разумеется, скучал, но в целом был весьма бодр. — В таком случае, раз в моё отсутствие не случилось ничего важно, я должен немедленно поговорить с братом, — снова кивнул Клод. Новость, несомненно, стоила того, чтобы отвлечь Жерома и от книг, и от размышлений, и от мечтаний о путешествиях: поверенный их отца, следивший за исполнением его интересов во Франции, согласился начать разговор о продаже этого дома. Это согласие, по сути ничего не значившее, стоило Клоду нескольких месяцев унижений, просьб и постоянных напоминаний о себе, а потому он считал его своей личной и весьма значительной победой. Конечно, Жером не одобрял этой его затеи, но Клод надеялся, что теперь, когда получено согласие на переговоры, если, конечно, можно было назвать переговорами переписку, которая растягивалась на месяцы, брат изменит своё решение. В конце концов, теперь дело оставалось за малым, договорится о цене, но Клод прекрасно знал, что отец ни за что не упустят даже малейшей выгоды, пусть речь хоть трижды идёт о родных сыновьях, а его поверенный сделает все, что в его силах, чтобы его клиент не потерял в этой сделке и сантима. Возможно, если брат примет, наконец, его сторону, ему будет куда легче договориться. — Ваш брат ещё не спускался, — прервал размышления Клода управляющий. — Что? — переспросил Клод, резко останавливаясь и оборачиваясь. Управляющий лишь подал плечами. — С тех пор, как мы вернулись после выходного, который нам дал ваш брат, то есть с сегодняшнего утра, ваш брат ещё не появлялся. — Что ж, тогда я пойду к нему сам, потому что моё дело не терпит отлагательств, — взмахнул рукой Клод, решительно направляясь к лестнице. Если Жером спал, его нужно было разбудить немедленно, хотя бы для того, чтобы убедиться, что все действительно в порядке. — Вы только что с дороги, — управляющий не менее решительно направился за хозяином. — Может быть, хотя бы выпьете чаю? — После, — все так же нетерпеливо отмахнулся Клод, но тут же добавил: — Хотя, впрочем, приготовьте и накройте в столовой. Не думаю, что мой брат уже завтракал. — Как скажете, – кивнул управляющий и направился обратно, не дойдя и до середины лестницы. Клод тем временем, шагая через ступеньку, преодолел лестничный пролет, и все так же решительно подошёл к двери, ведущей в комнату брата, и, как всегда без стука, распахнул её настежь. В это же мгновение он понял, что показалось ему странным, как только он переступил порог дома: здесь была смерть. Клод осознал это быстрее, чем его взгляд, прошедшийся по всей комнате, зацепился за бледное тело брата, от которого, казалось, веяло могильным холодом. Он желал, что бы это был обморок, что бы его брат слёг с внезапно подхваченной в самом начале жаркого лета простудой, чего с ним не бывало никогда, засидевшись на сквозняке с книгой. Но глаза, широко распахнутые и устремленные в потолок, не оставляли сомнений: было очевидно, что Жером мертв. — О Боже... — прошептал Клод, едва осознавая, что этот полный боли голос принадлежал ему. Он хотел немедленно броситься обратно в коридор, захлопнуть дверь и бежать прочь от этого дома, но тело не слушалось его. Все так же заворожено глядя на тело брата, он шагнул вперёд и, пошатнувшись, оперся на косяк, чтобы удержаться на ногах. Весь мир остановился, всего лишь на мгновение, а затем обрушился на Клода всей лавиной запахов, звуков, цветов, ощущений. За окном оглушительно, словно военный оркестр, завели свои трели птицы, кипенно-белая постель, на которой лежал Жером, вдруг стала слепить, как снег в солнечный день, спертый воздух комнаты ударил в нос, наполняя лёгкие и вызывая мучительное чувство тошноты. Раздался металлический звон, сравнимый разве что с набатом, и сразу следом за ним короткий, словно вскрик, звук бьющегося фарфора, но Клод даже не заметил, что зацепил находившийся возле двери столик, но котором стоял тазик для умывания и кувшин для воды. Единственное, к чему было приковано его внимание это кровать и тело его брата, лежавшее на ней. В коридоре раздались тяжёлые шаги управляющего, пришедшего на шум, но в обилии звуков, каждый из которых повторялся в голове многократным эхом, Клод не услышал их. — Святые угодники! Что это значит? Этот возглас заставил Клода вырваться из объятий сковавшего его ужаса. Обернувшись, он осознал, что стоит уже возле самой кровати, а управляющий, который сейчас был белее мела и немногим отличался от покойника, застыл в дверях, переводя взгляд с живого на мертвого. — Завесьте зеркала, — произнёс Клод и с трудом узнал этот неестественно спокойный голос. Его пугало это внезапно появившиеся спокойствие, которое непременно должно было обратиться удушающим и тихим нервным приступом. Но управляющий всё ещё не двигался с места и, видимо, не собирался этого делать, не получив ответ на свой вопрос. — Ваш брат... — наконец осмелился произнести он, но тут же осекся под потемневшим и пустым взглядом Клода. — Да, — кивнул Клод, все ещё поражаясь собственному спокойствию, и зачем-то обернулся на кровать, словно желая ещё раз убедиться в правдивости того, что собирался сказать: — Мертв. — Позволите вам помочь? — управляющий кинулся, было, вперёд, чтобы поддержать хозяина, который неровным шагом направился к двери, но Клод лишь резко взмахнул рукой, заставляя слугу посторонится. — Нет, мне ничего не нужно. Уже ничего, — проговорил он, выходя в коридор, и остановился, опершись рукой на стену и спрятав лицо в сгибе локтя. Способность ясно мыслить постепенно возвращалась к нему, и теперь ему предстояло осознать смерть Жерома ещё раз, но куда мучительнее и больнее. — Тогда позволите... — несмело начал управляющий, обводя рукой комнату. — Нужно все убрать. Подготовить, чтобы... — Нет! — внезапно воскликнул Клод, резко выпрямляясь, отчего несчастный управляющий даже вздрогнул и отступил на несколько шагов, едва не перекрестившись. — Не смейте ничего здесь трогать, пока я не прикажу сделать это! Ни одна безделушка не должны быть переставлена без моего ведома! — Как скажете, — кивнул управляющий, понимая, что сейчас спорить с хозяином, который явно был не в себе, бесполезно, так же, как и требовать от него каких-либо решений и распоряжений. — Отошлите всех в город и сами тоже уходите, — уже спокойнее проговорил Клод и, тяжело вздохнув, добавил: — И пошлите кого-нибудь на "Виллу Роз" за виконтессой Воле и в "Терру Нуару" за герцогом Дюраном. — Вы уверены, что вам не понадобится моя помощь? — осторожно поинтересовался управляющий, но Клод лишь уверенно качнул головой. — В доме никого не должно быть, — проговорил он, находя в себе силы, чтобы вернуться к комнате брата и закрыть дверь, которая всё ещё оставалась распахнутой. Клод прекрасно знал, что внезапные смерти не случаются просто так, и точно так же он прекрасно знал, что его брат не был серьёзно болен, а значит его смерть это, несомненно, дело чьих-то рук. Но сам он, Клод чувствовал это, не в состоянии был осмотреть все один, особенно, комнату, в которой лежал его умерший брат. Для этого ему нужен был ум более спокойный и холодный, возможно, даже беспристрастный, который мог бы подтвердить или опровергнуть его предположение об убийстве. На эту роль Лезьё справедливо выбрал герцога Дюрана, у которого был богатый личный опыт в этой сфере. Подобный мрачный сарказм был, разумеется, неуместен, но Клод ничего не мог с собой поделать и списывал всё на нервное напряжение. Почему он назвал имя Иды он и сам не знал. Присутствие женщины здесь было явно не обязательным, хотя виконтесса Воле, безусловно, не отличалась чувствительностью и не стала бы падать в обморок от одного только известия о смерти Жерома. Но Клод прекрасно помнил, какое хладнокровное спокойствие она проявила, когда с полей Крымской войны пришло письмо, доводившее до сведения маркизы Лондор, что её муж погиб. Возможно, он надеялся, что его кузина проявит подобное хладнокровие и теперь, и оно, хотя бы немного, но передастся ему. Ведь, в конце концов, Ида как никто другой, даже лучше, чем герцог Дюран, понимала его и всегда могла подобрать слово, которое придало бы уверенности, не принуждая проявлять уверенность показную. А в спокойствии и ясности мысли Клод нуждался острее всего, ведь если это и в самом деле было убийство... Он не знал, что собирался делать в этом случае, да и не желал думать об этом. Сейчас, прежде всего, ему нужно справиться с опустошающим чувством потери. Стоило только управляющему скрыться на лестнице, как Клода вновь бросило из состояния ненадолго вернувшегося спокойствия в состояние апатичной отрешенности. Надеясь, что никто его не видит, он обессилено оперся на стену спиной и опустился на пол прямо напротив двери в комнату Жерома. Хоть смерть и была в их семье частой гостьей в последние годы, Клод никогда не думал о том, что может своими глазами увидеть, как умирает его брат, вторая половина его души, его зеркальное отражение, продолжение его натуры, да ещё к тому же едва начав, собственно, жить. Это казалось ему неправильным, даже несправедливым. Клод совершенно не понимал, как он будет жить с ощущением этой пустоты, которая образовалась в нем со смертью брата, как будто кто-то с корнем вырвал прекрасный цветок, оставив на его месте уродливую яму, края которой постоянно осыпались, делая яму все шире и шире. Настолько широкой, что однажды в неё сможет упасть весь остальной мир. Уже несколько раз он задавал себе вопрос: остался ли бы Жером жив, если бы он не поехал в Париж или если бы он поторопился ещё немного и приехал на час или два раньше? Иного ответа кроме утвердительного не находилось и Клод медленно, но верно шёл к тому, чтобы начать винить себя в смерти брата. Эдмон был циником, который смотрел на смерть, как на само собой разумеющиеся, но Лезьё не успел перенять у друга этот, несомненно, философский подход.

***

Для Иды, которую, в отличие от Клода не мучили необъяснимые приступы тревоги, утро началось относительно спокойно, если не принимать во внимание тот факт, что уже которое утро подряд «Вилла Роз» просыпалась от плача Дианы. Жюли, совершенно отчаявшаяся сделать хоть что-то самостоятельно, поручила дочь заботам Люси, которая оказалась куда более умелой в обращении с детьми и теперь выполняла в доме ещё и работу няни, вызвавшись так же найти для девочки подходящую кормилицу. Впрочем, то, что дом теперь не оглашали детские крики, заметно повлияло на настроение виконтессы Воле, и за завтраком она даже нашла в себе силы, чтобы мило и непринужденно побеседовать с Моник о погоде и последних сплетнях. О вечерней встрече она даже не упомянула и младшая Воле и вовсе стала думать о том, что все это было сном. Однако, как это часто бывало в данной семье, идиллическое спокойствие было бесцеремонно нарушено стуком в дверь. Стук был резкий, нетерпеливый и в головах всех трех сестер Воле одновременно мелькнула мысль о том, что человек, так настойчиво просивший впустить его, вряд ли принес добрые вести. — Весьма неудачное время для визитов, — негромко проговорила Жюли, ставя чашку на блюдце и прислушиваясь к негромким голосам в холле. — Мы никого не ждем, — резко проговорила Ида, с лица которой мгновенно исчезли и непринужденность, и веселость. — Посетители, которых не ждешь, редко оказываются желанными, — тем де тоном ответила маркиза Лондор и Моник невольно вспомнила письмо с черным сургучом, которое ознаменовало своим появлением начало их конца. Дверь столовой осторожно приоткрылась и в неё, словно тень, проскользнул Жак. — Госпожа виконтесса, — это было единственным, что он сказал, едва заметно указывая рукой в направлении холла. — Ты как всегда права, Жюли, — уже совсем бесцветно произнесла Ида, отбрасывая белую льняную салфетку, и, решительно отодвинув стул, вышла в холл. Она не знала, кого ожидала там увидеть, но герцог Дюран, как оказалось, был в списке предполагаемых посетителей последним. Выглядел он, как всегда, безупречно, даже не смотря на слегка примятые воротничок рубашки и растрепавшиеся волосы, но все же, Ида не знала, как поняла это, было видно, что он собирался в спешке. Он стоял у окна, так, чтобы его не было видно из столовой, из чего, как и из того, что Жак не объявил его, как делал это всегда, следовало, что он желает оставить свой визит в тайне. Это, однако, не было праздным развлечением, весь вид герцога Дюрана говорил о том, что случилось нечто ужасное и непоправимое, виконтесса Воле даже отметила, как-то до странности спокойно, что он одет в черное. Этот цвет не был редким в гардеробе Эдмона, но сейчас он выглядел не строго-торжественно, как всегда, траурно. Ида уже была готова услышать, что угодно, начиная от того, что тайна их отношений стала достоянием марнского общества и, заканчивая признанием в том, что она наскучила ему, и он покидает её, о чем и явился сообщить. Но герцог лишь коротко кивнул в знак приветствия и, не менее коротко, проговорил: — Собирайся. С твоим кузеном что-то случилось. Все это было настолько неожиданным, что даже смысл слов дошел виконтессы Воле не сразу. — Что? — переспросила она, почти неосознанно прикладывая ко лбу и глядя на Эдмона непонимающим взглядом. — Клод ведь в Париже, а с Жеромом я виделась два дня назад. — Клод вернулся, судя по всему, сегодня утром, — Дюран опустил глаза и перевел взгляд на дверь столовой. — Он прислал ко мне человек с весьма настойчивой просьбой явиться, как можно скорее. — При чем здесь я? Если это касается только тебя и моего брата… — начала, было Ида, но Эдмон качнул головой, останавливая её. — Его гонец имел неосторожность упомянуть о том, что Клод требует и твоего присутствия, — невесело, даже, скорее, мрачно, усмехнулся он, — и я освободил несчастного от обязанности известить тебя, пообещав, что сделаю это лично. Наступило недолгое молчание. Ида стояла, всё ещё прижимая руку ко лбу, боясь предположить, что могло произойти для того, чтобы Клод потребовал одновременно и её присутствия, и присутствия герцога Дюрана, зная о том, что их отношения далеки от дружеских. Во всех смыслах. — Ты же понимаешь, — словно прочтя её мысли, сказал Эдмон, глядя прямо в глаза Иды, — что он не потребовал бы нас обоих приехать, да и к тому же с такой поспешностью, если бы дело не было действительно важным. — Что ж, считай, что я готова, — решительно ответила Ида, расправляя юбку и радуясь тому, что, собираясь в город сразу после завтрака, предусмотрительно надела сразу надела прогулочное платье. Терять время было нельзя. Нужно было только предупредить сестер, что Ида и собиралась сделать, резко развернувшись и направившись к дверям столовой, но Эдмон внезапно остановил её, удерживая за руку. — Без подробностей, прошу тебя, — прошептал он, и Ида заметила в его глазах тусклые искорки тревоги. — Не стоит волновать их раньше времени.

***

Клоду потребовался не один час, для того чтобы в полной мере осознать произошедшие и вернуть себе относительную ясность мысли. Он всё ещё сидел на полу, уставившись невидящим взглядом в дверь комнаты Жерома, когда к нему подошел управляющий и настойчиво потребовал от молодого хозяина, чтобы тот выпил принесенное успокоительное, что впрочем, было совершенно не обязательно. Сейчас Клод, не задумываясь, выпил бы целый бокал синильной кислоты и даже, пожалуй, был бы рад этому. — Будут какие-нибудь указания, господин Лезьё? — поинтересовался управляющий и, получив отрицательный ответ, добавил: — Я отправил слуг по домам, но сам пока останусь здесь, на тот случай, если вам что-нибудь понадобиться. — Спасибо, — без эмоционально проговорил Клод, продолжая глядеть в дверь. — Оставьте меня в покое. — Вы не забыли, что попросили явиться сюда герцога Дюрана и виконтессу Воле? — осторожно напомнил управляющий, с беспокойством разглядывая хозяина. Только что он лишился одного и не хотел, чтобы другой сошел с ума сразу же. — Да. Позовите меня, когда они появятся. — Может быть, вы желали бы… — несмело начал, было, управляющий, но Клод пресек эту слабую попытку заботы о себе, резко бросив: — Нет. Я не желаю ничего, кроме того, чтобы меня оставили в покое. Слуга обреченно вздохнул и, пожав плечами, медленно направился вниз по лестнице. Клод прикрыл глаза и запрокинул голову, прислоняясь к стене. Он чувствовал себя куда лучше, если, конечно, можно было так выразиться. Осознание принесло с собой чувство пустоты и гнетущего одиночества. Клод уже был спокоен, настолько, насколько мог быть спокоен человек, находящийся в подобной ситуации, но встать, открыть дверь, которую он так внимательно разглядывал последние два часа, и войти в комнату он всё ещё не мог, не чувствуя себя способным взглянуть в мертвое лицо брата, которое было, по сути, и его лицом тоже. Он никогда, с самого своего рождения, не был один. Да, разумеется, были ещё Жюли и Моник, была их тетушка по линии отца и её чудесная семья, была, конечно же, Ида, которая была ему более чем сестрой, но Клод всегда воспринимал Жерома не как прочих родственников, даже не как брата, а как вполне естественную часть себя. И теперь кто-то лишил его этой части, словно содрав кожу. Он не верил в мистическую связь между ними, но всегда был уверен, что они не смогут существовать друг без друга. И вот теперь его брат был мёртв, а он всё ещё жив. Невольно Клод задумывался о том, какие мысли посещали его брата за минуту или за четверть часа до смерти, знал ли он о том, что умрет, задумывался ли о том, что ему не суждено увидеть следующее утро? Он даже не попрощался с ним. Не извинился за все те неприятные вещи, которые наговорил брату и теперь уже никогда не сможет. Думать о том, что брат умер, возможно, с обидой на него было невыносимо. Внезапно раздавшийся стук в дверь, который разнесся по молчаливому дому, как эхо от артиллеристского залпа, заставил Клода мгновенно прийти в себя, вскочить на ноги и броситься к лестнице. От резкого движения закружилась голова, и Клод вынужден был остановиться на верхней ступеньке лестницы, вцепившись в перила, и глядя оттуда на долгожданных посетителей.

***

Ида никогда не видела Клода таким. Даже в тот момент, когда он без приглашения ворвался в её кабинет, едва соскочив с коня, чтобы сообщить, что герцог Дюран арестован. Но сейчас он выглядел, как человек, который потерял нечто дорогое и теперь оплакивает потерю, зная, что вернуть утраченное уже не сможет. Во всей его позе сквозило грустное, но отрешенное и окаменелое спокойствие. Обостренное внимание зацепилось за его одежду, и Ида заметила, что он в дорожном костюме, хотя с момента его возвращения должно было пройти не менее двух часов. Она быстро обернулась на Эдмона, надеясь, что он скажет хоть что-нибудь, чтобы эта неизвестность была разрушена, но герцог Дюран тоже хранил молчание, хотя и было видно, что он изо всех сил пытается подобрать подходящие слова для начала разговора. Банальные фразы о том, что произошло и чем вызвана такая спешка, казались сейчас неправильными, хотя были единственным, что готово было вот-вот сорваться с губ. Головокружение прошло, но Клод был не в силах оторваться от перил и сказать хоть что-то, предпочитая переводить взгляд с одного человека на другого. Он ждал их приезда, но совершенно не представлял, как скажет им то, что собирался сказать: все слова казались какими-то неподходящими. Молчание начинало затягиваться, и тишина становилась невыносимой. — Если вам что-то понадобиться, я буду неподалеку, — решился, наконец, разрушить эту тишину управляющий и, коротко поклонившись, быстро исчез в одной из дверей, которые вели из холла в комнаты, справедливо решив, что сейчас ему здесь не место. Клод тем же холодным взглядом проводил слугу, понимая, что больше хранить молчание невозможно, и, сделав несколько шагов вниз, не дожидаясь, когда его спросят, излишне спокойно произнес: — Жером умер. Пожалуй, только то, что она ожидала плохих новостей, позволило Иде принять это известие без лишнего драматизма. С её губ не сорвалось даже тяжелого скорбного вздоха удивления и ужаса: она знала, что сейчас, в который раз за последний год, должна проявить твердость характера и силу. Она успеет трижды оплакать смерть брата, но после, когда никто не будет её видеть. Совершенно некстати виконтессе Воле вспомнились похороны её отца, на которых Жером сказал, что следующие будут для их семьи лишними. И вот теперь, по какой-то мрачной иронии, именного его похороны должны будут стать следующими. — Когда? — это было единственное, что Ида могла сейчас спросить, хотя понимала некоторую неуместность этого вопроса. Наверное, стоило выразить соболезнование, проявить сочувствие, тем более что по виду Клода можно было с уверенностью сказать, то он нуждается в этом. Особенно, если учесть то, каким спокойным, почти будничным тоном, он произнес эти два слова. Он, так же как и тогда, в зале суда, старался быть спокойным. — Вероятно, ночью, — Клод тяжело вздохнул и снова оперся на перила, словно мог упасть в любой момент. — Когда я приехал утром и пошел наверх, чтобы поговорить с ним он… был уже мертв. Последние слова дались ему с особенным трудом. Так часто повторять это и осознавать, что эти слова относились к Жерому, было выше его сил, но он знал, что только так сможет смириться с этим. — Какова причина смерти? — внезапно произнес Эдмон, сводя брови к переносице и устремляя на Клода мрачный взгляд. Вопрос был вполне естественным, но бесстрастный тон, которым он был задан, делал этот разговор похожим на допрос. Дюран не хотел, чтобы это звучало так, но для него это был единственный способ сохранить всеобщее спокойствие, тем более что он догадывался, каким будет ответ. Если бы это была смерть, вызванная болезнью, Клод не стал бы делать из этого тайны, тем более что несколько дней назад Жером был совершенно здоров и даже весел, насколько, конечно позволял его характер. — Сердце может остановиться в любой момент, — пожал плечами Клод, спокойно встречая взгляд друга, и, понизив голос, мрачно добавил: — Но я не верю, что это тот случай. Вот и всё. Теперь страшное подозрение было произнесено вслух, перестав быть просто навязчивой мыслью. Клод даже почувствовал странное облегчение от того, что, наконец, сказал это. — Только этого нам не хватало, — прошептала Ида и быстро оглянулась на Эдмона, который продолжал смотреть на Клода ещё более мрачным взглядом, чем раньше. Если это и вправду было убийство, ещё одно, Дюран поймал себя на том, что чуть было, не сказал в мыслях «очередное», то для этого места, для этой семьи, да, впрочем, и для него самого, это было слишком. Не так давно, каких-то полтора месяца назад вся Марна наперебой обсуждала убийство Андре Лорана, и теперь всю округу ждало новое потрясение. — Для подобного заявления должны быть достаточно веские основания, — так же негромко проговорил Эдмон. — Когда ты все увидишь, ты поймешь, что мои подозрения не беспочвенны, — спокойно ответил Клод, и, развернувшись, направился обратно вверх по лестнице, продолжая опираться на перила. Первой за ним, подбирая юбки, бросилась Ида, которой воображение уже рисовало ужасную кровавую картину. Она не представляла, сможет ли выдержать, если увидит подобное в реальности, но оставаться здесь, внизу, она не могла и не желала. Если её брат и вправду был убит, то она должна была видеть, как. В конце концов, это был не первый её родственник, которого ей предстояло увидеть мертвым. За последние несколько лет она вдоволь насмотрелась на мертвецов, если, конечно, в данном случае было уместно это выражение. Герцог Дюран отстал всего на мгновение. Жером, ровно, как и его брат, хоть и обладали определенной степенью ироничности, которая в большей степени служила им щитом, нежели оружием, все же были одними из самых спокойных и доброжелательных людей, которых он знал. Его не удивила бы смерть Андре Лорана, если бы ему сообщили о ней подобным образом, а он сам не имел бы к ней отношения, так как Андре Лоран имел достаточное количество ненавистников для того, чтобы быть убитым. Его не удивило бы, если бы его самого попытались бы убить: при его образе жизни это случалось. Но в то, что кто-то убил Жерома, который настолько мало общался с людьми, что у него с трудом можно было предположить наличие друзей, а уж тем более врагов, он отказывался верить. Эдмону хотелось списать это подозрение на некоторую мнительность Клода, но Лезьё был совершенно лишен её. Клод остановился у двери, понимая, что он всё ещё не в силах войти туда. Только осознание того, что сейчас, перед этими людьми, он не может проявить подобную слабость, и того, что рано или поздно ему все же придется вновь переступить порог этой комнаты, заставили его все же взяться за ручку и решительно, так же, как и двумя часами ранее, распахнуть дверь настежь, стараясь, правда, не глядеть в сторону кровати. Ида сделала, было, шаг вперед, но Дюран осторожно, почти незаметно, но крепко удержал её за локоть, и негромко проговорил: — Госпожа виконтесса, может быть, вам стоит пока остаться здесь? — Нет. Я должна видеть. Не держите меня, прошу вас, — ответила она, выдергивая руку из пальцев герцога, и шагнула к распахнутой двери, на всякий случай, опершись рукой на косяк. Клод тоже попытался поддержать её, но она отдернула руку так, словно он обжег её, и окинула взглядом комнату, проходя внутрь. Замерев посередине комнаты, она молча смотрела на мертвое тело на кровати. На её лице не дрогнул ни один нерв, только в глазах можно было увидеть отражение того, что происходило в этот миг в её душе и мыслях. Она не представляла, что должен был почувствовать Клод, когда увидел это. А ведь он, распахнув дверь утром, даже не думал о том, что его ожидает за ней подобное зрелище. В том, что она видела, не было ничего ужасного, не было бросающейся в глаза жестокости, но от этого не становилось лучше. Напротив, во всем этом было даже что-то отталкивающее, неприличное, слишком интимное. — Какая некрасивая смерть, — прошептала она и, отвернувшись, закрыла рукой лицо. С этими словами не мог не согласиться даже Клод, который осторожно взял сестру за руку, надеясь, что этот жест в большей степени успокоит его самого. — Что ж, раз среди присутствующих нет впечатлительных девиц, начнем, — как можно холоднее проговорил Эдмон, заходя в комнату и оглядывая её острым взглядом, который, казалось, подмечал все детали. Камин потух уже давно, судя по всему ещё вечером. Свечи в подсвечниках не потушили, и они совершенно оплавились, и воск, капавший с них, застыл белыми ровными подтеками. — Здесь ничего не трогали, — проговорил Клод, продолжая держать руку на плече Иды, словно она была спасительной соломинкой, которая давала ему уверенность и спокойствие. — Все, как было, когда я вошел сюда утром. До меня и после меня сюда никто не заходил. Эдмон зачем-то кивнул и перевел взгляд на кровать. Он прекрасно понимал, что Клод сам не в силах это сделать и поэтому придется ему, но не осуждал друга за эту слабость. Наверное, это было естественное состояние для человека в его положении. Подойдя к кровати, Дюран молча взглянул в застывшие лицо покойника. В мыслях он избегал называть его по имени, потому имя принадлежало вполне живому человеку, которого он хорошо знал, у которой имел свои привычки, мечты, слабости, а это тело уже не было им. Но герцог Дюран все же медлил. Он не мог протянуть руку и прикоснуться, хотя прекрасно знал, что почувствует под пальцами похолодевшую кожу. Одно дело было прикоснуться к человеку умершему собственной смертью, или к тому, которого ты собственноручно убил, и совсем другое прикоснуться к тому, кто стал жертвой чужого преступления. Да, смерть была для него так де естественна, как и жизнь, и он воспринимал её без суеверного страха и даже без полагающейся скорби, но вся неприглядность именно этой смерти заставляла медлить. Кроме того, он даже не знал, что собирался делать и что искать, а сзади стояли всё ещё державшиеся друг за друга Клод и Ида, ожидавшие от него ответов. Поборов, наконец, приступ внезапного оцепенения, герцог Дюран наклонился и осторожно, двумя пальцами, отодвинул в сторону помятый воротничок рубашки. Поскольку он не видел вокруг следов крови, а на лице у Жерома не было кровоподтеков, которые неизбежно выделялись бы на мертвенно бледной коже темными пятнами, оставалось лишь два способа убийства. Как только он сделал это движение, с Клода спало его отрешенное спокойствие и он, тяжело вздохнув, прошелся взад вперед по комнате, стараясь не смотреть на друга, который с молчаливым и хладнокровным спокойствием рассматривал его брата, выполняя возложенную на него миссию. Ида же, напротив, не отрывала от него глаз, пристально следя за каждым движением, так же, как следила за каждым движение тогда, когда он с таким же невозмутимым лицом копал могилу для собственной жертвы. На шее Жерома и в самом деле оказались темные отметины, красноречиво говорившие о том, что именно послужило причиной его смерти. Дюран невольно поморщился. Что ж, подозрения Клода оказались верными, интуиция никогда не подводила Лезьё, но сказать ему об этом было куда труднее, чем осознать самому. — Асфиксия. Его задушили, — коротко сказал Дюран, решив, что это, пожалуй, самый лучший способ сказать о том, что он обнаружил. Виконтесса Воле непроизвольно прижала руку к горлу, чувствуя, как ей самой не хватает воздуха, а Клод в очередной раз тяжело вздохнул. — Руками, судя по всему, — продолжил Эдмон, внимательно разглядывая следы на шее Жерома. — И, насколько позволяют судить мои познания, умер он около полуночи. — Мой брат был не беспомощным ребенком! — воскликнул Клод, продолжая ходить взад вперед по комнате. — Он не позволил бы себя просто так задушить! — Рука, — вдруг сдавленно прошептала Ида, продолжая держаться за горло. — Что? — переспросил Эдмон, резко оборачиваясь на нее. Клод застыл в середине комнаты, переводя взгляд с сестры на друга. — Рука, — уже увереннее повторила средняя виконтесса Воле и кивнула на безжизненно свисавшую с постели руку. Эдмон осторожно приподнял руку Жерома за похолодевшие пальцы. Тонкой линией по запястью шел след от крепко стянутой веревки. Рядом, на полу, соскользнув с кровати, лежала полоска шелковой ткани, оказавшаяся при ближайшем рассмотрении галстуком, которым, видимо, и были связаны руки Жерома. — Он был связан. Собственным галстуком, — глухо проговорил Эдмон, и, уже не заботясь ни о каких формальностях и моральных сторонах вопроса, быстро выхватил из-под одеяла вторую руку, на запястье которой красовалась такая же тонкая отметина. На несколько мгновений он замер, держа эти безжизненные руки, а затем стал оглядывать комнату с таким пристальным вниманием, что это заставило Клода быстро сказать: — Ничего не украдено. — Он пришел не затем, чтобы украсть что-то, — медленно качнул головой Дюран, продолжая пристально оглядывать комнату в поисках того, что указало бы ему на то, что убийца явился сюда с вполне дружеским визитом, или же с намерением убить, но был встречен, как друг. Клод и Ида тоже, с не меньшим вниманием, оглядели комнату. — Твой брат сам его пустил, — сказал, наконец, Эдмон, подходя к столику возле дивана, на котором стояла оставленная чашка. — Он его ждал… — вдруг проговорила пораженная Ида. Клод посмотрел на чашку и затем, словно догадавшись о чем-то, медленно перевел взгляд на каминную полку. Эдмон и Ида последовали его примеру. Все трое подумали об одном и том же, но никто не решался высказать предположение вслух. — Если из этой чашки пил мой брат, то кто пил из той, что стоит на каминной полке? — озвучил, наконец, Клод повисшую в воздухе догадку, указывая на обнаружившуюся улику. — Принимая во внимание предполагаемое время смерти… Дорогой мой друг, известно ли тебе, кого принимают в спальнях по ночам? — как бы, между прочим, осведомился Эдмон, опираясь на спинку дивана. — Любовниц… — глухим шёпотом произнес Клод, падая на диван и роняя голову на руку. — Насколько хорошо ты знал брата? — продолжил расспросы Эдмон. — Как выяснилось — не знал вовсе, — Клод продолжал отстранённо смотреть в пространство. Ида медленно развернулась и вышла из комнаты, опустив голову и глядя прямо перед собой, и, остановившись в коридоре, внезапно рассмеялась нервным, почти истерическим смехом, который вырывался у неё всякий раз, когда заканчивались силы и она больше не могла спокойно переживать то, что видела и слышала. — Никогда бы не подумала, что Жером способен на такое! Святые угодники, я бы полжизни отдала, чтобы увидеть её! Подумать только! — воскликнула она, всплеснув руками, так же внезапно обрывая свой смех, и, помолчав несколько мгновений, продолжила уже совершенно спокойно: — Прошу прощения. Разумеется, ни у кого и в мыслях не было обвинять её за этот короткий приступ, потому что и Клод, и Эдмон чувствовали себя не намного лучше. Клод опустил голову на руки и несколько мгновений смотрел в пол, словно собираясь с мыслями. Дюран продолжал стоять, опершись обеими руками на спинку дивана. Он бы и сам никогда не подумал, но все указывало на это. — Если у моего брата и в самом деле была любовница, — наконец проговорил он и Эдмон с сочувствием отметил, что каждое слово дается ему с трудом, — то он наверняка упоминал о ней где-то в своих бумагах. Я разберу его бумаги, мне все равно придется это сделать. — Почему вы не думаете о том, что действительно важно? — внезапно проговорила Ида, переводя взгляд с брата на Эдмона и обратно, словно требуя у них объяснений. — Нельзя задушить человека случайно. Для этого нужны и намерение, и физическая сила. — Человек в гневе способен на многое, — задумчиво изрек Дюран, неопределенно взмахнув рукой. — Я сомневаюсь, что даже разгневанная женщина могла связать мужчину против воли, используя для этого его же галстук, — упрямо тряхнула головой виконтесса Воле, устремив на герцога потемневший пронзительный взгляд. Эдмон тяжело вздохнул. То, что он собирался сказать, не предназначалось ни для ушей убитого горем брата покойного, ни для женщины, какой бы понимающей и не впечатлительной она ни была. Когда-то, когда он оказался в самом центре омута разгульной, развратной жизни, он интересовался этим. Интерес, правда, быстро перерос в отвращение и жалость к тем, кому нравилось подобное, но он помнил достаточно, чтобы понять, в чем было дело. Несколько мгновений Дюран молчал, словно собираясь с мыслями и подбирая слова, для того, что собирался сказать, а затем, бросив быстрый взгляд на мертвое тело Жерома, проговорил: — Боль — это единственное, что мы чувствуем на самом деле. Вы, так часто слыша это от него, когда-нибудь задумывались о том, что эти слова значат? — Это какое-то учение? — предположил Клод, который готов был услышать уже почти что угодно и что угодно принять, как истину. — Жером был масоном? Это добровольное жертвоприношение? Герцог Дюран мрачно усмехнулся и покачал головой. — Лучше бы было жертвоприношением, — вздохнул он. — Но да, для твоего брата это было чем-то вроде учения. Я бы даже сказал, что одной этой фразой можно охарактеризовать всю философию его жизни. Для него ощущение боли, физической боли, было почти смыслом жизни. И смыслом любви тоже. И духовной любви и, что важнее, физической. Несколько мгновений Клод пристально смотрел на Эдмона, затем усмехнулся, зачем-то оглядев комнату, и хриплым, прерывающимся голосом произнес: — Я даже не хочу слышать, откуда об этом знаешь ты. — Как это отвратительно, — прошептала Ида, медленно подходя к дивану и так же медленно опускаясь на сиденье рядом с братом. Это было единственное, что она могла сейчас сказать. Эдмон боялся даже предположить, к чему в большей степени относились эти слова: к его познаниям о столь странном проявлении любви, к явлению, как таковому или же к явлению, как к причине смерти Жерома, но все же не мог не согласиться. Ему довелось видеть много грязи и пошлости в жизни, но никогда не доводилось видеть того, как человек, к которому он склонен был относится с симпатией умирал столь неприглядно и некрасиво. Пожалуй, все эти обстоятельства смерти затмевали все-то хорошее, что Эдмон знал про Жерома: его тайная жизнь слишком разительно отличалась от той жизни, которую все привыкли видеть. Он был уверен, что нечто подобное сейчас переживает и Ида. О том, что теперь должен чувствовать Клод, который всю сознательную жизнь прожил с мыслью, что знает своего брата лучше, чем кто бы то ни было, он даже не хотел думать. Весь вид мгновенно осунувшегося, сжавшегося и угнетенного собственными мыслями Клода говорил о том, что он потрясен и потрясен настолько, что вряд ли когда-нибудь оправится от этого совершенно. — Я всегда думал, что знаю его, — словно эхо мыслей герцога прошептал Клод, не поднимая головы. — Мы все так думали, Клод, — так же тихо отозвалась Ида, которую, кажется, окончательно покинуло спокойствие. Эдмон тяжело вздохнул и снова посмотрел на тело на кровати. Возможно, он и в самом деле хотел слишком много от человека, который внезапно лишился самого близкого своего родственника, а потом ещё и узнал столь неприглядную правду о его образе жизни. Внезапно герцог Дюран заметил то, что ускользнуло от его внимания, когда он оглядел комнату первый раз. Совершенно незначительная делать, которую и вправду было легко пропустить при беглом осмотре, особенно, когда все внимание было занято, собственно, телом. За всеми вновь открывшимися деталями он и не заметил бы её вовсе. На полу, слегка прикрытая сползшим с кровати одеялом, лежала женская перчатка из бежевой замши, очевидно, оброненная женщиной, которая в спешке покидала комнату. Для сегодняшнего дня было слишком много откровений, поэтому Эдмон, как можно более незаметно и осторожно, словно перчатка была какой-то древней реликвией, поднял единственную указывавшую на виновницу вещь и быстро убрал во внутренний карман сюртука, убедившись, что погруженные в свои мрачные мысли Клод и Ида не заметили его манипуляций. — Вы знали. Просто с той стороны, которую он демонстрировал вам и всему остальному обществу, — как можно более спокойно произнес он, понимая, однако, что его слова вряд ли что-то поправят. — Если быть честным, то никто, кроме него самого в случившемся не виноват. — Ты хочешь сказать, что я должен простить тварь, убившую моего брата? — с тихой злобой в голосе проговорил Клод, резко вскидывая голову и оборачиваясь на друга. — С юридической точки зрения, она, разумеется, виновата и должна понести наказание за убийство. Каково оно, вы прекрасно знание, — качнул головой Дюран. — Но для того, чтобы наказать эту женщину, её необходимо сначала найти, а поскольку никто здесь не знает даже её имени, это будет сделать весьма затруднительно даже с помощью полиции. Клод сложил пальцы шпилем и устремил задумчивый взгляд в потухший камин. — Ты ведь знаешь где искать, — внезапно проговорил он, не поднимая головы, но Эдмон понял, что он обращается к нему. Герцогу Дюрану не хотелось подтверждать эти слова перед Идой, но рассудив, что уронить себя в её глазах ещё больше он не может, он все же решился ответить. — Да, знаю. И я знаю тех, кто может найти. Могу даже пообещать, что сделаю все от меня зависящее, чтобы найти её. Но что её найдут, я, к сожалению, пообещать не могу.