Дикие розы

***

На обед Жозефина не осталась, ссылаясь на то, что ей непременно нужно возвращаться домой, и извиняясь за то, что не может быть рядом, чтобы хоть немного разделить свалившееся на семью горе. Жюли несколько победоносно улыбнулась на эти её слова, но попрощалась всё же спокойно и вежливо, обойдясь без демонстрации своей неприязни к сестре мужа. Моник выразила подобострастное сожаление, а герцог Дюран и вовсе никак не отреагировал, продолжая пристально наблюдать за Клодом. Сам Лезьё простился с мадемуазель де Лондор несколько холодно и отстраненно, чем Жозефина была сильно удивлена. Хоть Клод и старался держаться так, как будто ничего не произошло, внезапное откровение о причастности Моник к смерти Жерома и новые подробности о тайной жизни брата, не давали ему покоя. Единственное, о чем он мог сейчас думать, так это о том, что на протяжении достаточно длительного времени в их семье имели место столь странные отношения. Ида, не менее подавленная открывшимися подробностями, простилась с Жозефиной куда теплее обычного, чем сильно удивила свою вечную соперницу. Но оставаться юная маркиза все равно не желала: вряд ли эта семья, не смотря на приличествующую случаю вежливость, хотела терпеть её присутствие и дальше. Обед начался в абсолютном молчании. Говорить о покойном и вспоминать о его исключительных способностях и чертах никому не хотелось, тем более что никаких особенных общеизвестных черт у него и не было. Клод, закономерно переживавший случившееся тяжелее всех, был мрачнее самого ненастного дня и не притронулся за столом ни к чему, кроме воды. Он не желал никакой огласки ни в самом начале, ни тем более сейчас, когда дело приняло такой оборот, что касалось исключительно их семьи. Единственным, кому он мог доверить эти тайны, был Эдмон, который не сводил пристального взгляда с младшей Воле, иногда переглядываясь с не менее мрачной и задумчивой Идой. Жюли, чувствовавшая всеобщее напряжение, тоже предпочитала молчать. Природное любопытство все же брало над ней верх, хоть она и пыталась убедить себя в том, что если Клод и Ида не сообщают ей какие-то мучающие их подробности, то исключительно, потому что щадят её нервы. Конечно, тот факт, что в их семейные тайны посвящен Эдмон, нисколько не радовал маркизу Лондор и даже заставлял её ненавидеть Дюрана ещё сильнее, испытывая малоприятные муки ревности. Но Клод и Ида, каждый по своим причинам, доверяли ему. Поэтому Жюли оставалось лишь наблюдать и надеяться, что её сестра и кузен действительно знают, что нужно делать и кому стоит доверять, а кому нет. Относительным спокойствием на этом мрачном собрании отличалась Моник, даже не подозревавшая о том, что Эдмон решил довести свое, так называемое, расследование до конца и даже добился возможности поговорить с ней. Всеобщего напряжения, которое, казалось, ощущалось даже в воздухе, она не замечала, приписывая мрачные взгляды, которые собравшиеся то и дело бросали друг на друга, печальности случая. Клод, впрочем, выдерживал отведенную ему роль с поразительным спокойствием, которого ни Ида, ни Эдмон от него не ожидали. За все время, прошедшее с момента их разговора на кладбище, во время которого Эдмон предъявил перчатку Моник, Клод не выказал в отношении кузины никакой неприязни. Даже разговаривал с ней он совершенно спокойно, хоть и был крайне мрачен. Подобной выдержкой Клод, остро переживавший всё, что нарушало его эмоциональное спокойствие, никогда не обладал, и оттого Ида наблюдала за ним даже с некоторым страхом. Смерть Жерома, это было очевидно, сломала Клода, а правда о его отношениях с сестрой нанесла последний удар, который стал смертельным, и то, во что должен был теперь превратиться её брат, пугало виконтессу Воле. Тот Клод, которого знала вся Марна, никогда не смог бы спокойно разговаривать с убийцей, пусть даже предполагаемым, собственного брата. Ида готова была поспорить на что угодно, что если бы случай позволял, то Клод, пожалуй, даже улыбнулся бы Моник. С каждой минутой, прошедшей со дня смерти Жерома, он все больше и больше каменел. Время тянулось невыносимо медленно, и каждый из присутствующих понимал, что не в силах сделать с этим что-либо, поэтому когда, наконец, настало время вставать из-за стола, все вздохнули с облегчением. Более остальных предстоящему одиночеству радовался Клод, чувствуя, что ещё одно мгновение он просто не выдержит. Несмотря на тишину, которая царила за обеденным столом, он так и не смог привести в порядок мысли и теперь ему, скорее всего, предстояла ещё одна бессонная ночь, полная размышлений, которых в последнее время было слишком уж много. О том, что в связи с последними обстоятельствам думает Ида, Клод не знал, но о том, что бы заговорить с виконтессой Воле о внезапно открывшихся обстоятельствах не могло быть и речи. Зная свои мысли и помня реакцию Иды на кладбище, он справедливо полагал, что должно пройти время, прежде чем все они смирятся с тем, что происходило в их семье. И еще больше времени должно было пройти, чтобы они смогли говорить об этом чуть более спокойно. Хотя лучше всего было оставить тайны тайнами и не заговаривать о них вовсе. Будет довольно и того, что никто из них никогда этого не забудет. Моник вышла в холл первой. Ей, как и всем остальным, хотелось поскорее вернуться домой и оказаться в одиночестве. Эдмон быстро вышел следом, коротко и еле заметно кивнув Клоду, который, тяжело вздохнув, кивнул в ответ и, чтобы дать другу хоть немного времени, мягко обратился к Жюли, легко касаясь её плеча: — Ты в порядке, Жюли? — Нет, конечно же, — горько усмехнулась Жюли, беря под руку стоявшую рядом Иду, и прижимаясь к сестре. — Никто не из нас не в порядке. — Возможно, наша сестра была права, — пожал плечами Клод, быстро взглянув на Иду, — и мы переживём эту потерю, как переживали все, казавшиеся нам невосполнимыми, до этого. — Разве хоть одна из наших потерь и впрямь оказалась восполнимой? — Жюли отвернулась, быстро смахнув с ресниц крупную слезу. Еще на “Вилле Роз” Ида заставила её чуть ли не поклясться собственной кровью, что она никак не покажет, что осведомлена о случившимся больше, чем все полагают. — Мы ведь даже не знали, что он может умереть, — добавила она, снова обращая взгляд на Клода. — Надеюсь только, что его болезнь не причиняла ему страданий. Клод невольно вздрогнул. Разумеется, Жюли не знала, и знать не могла подробностей, но случайно сказанные слова задевали куда сильнее. Его брат страдал ради страданий, просто потому что желал и любил страдать. Но, понимая, что отныне ему придется всю жизнь жить с этой ужасной тайной и надеяться на то, что никто и никогда не узнает правды, Клод покачал головой и ответил, глядя в пол: — Я тоже на это надеюсь. Ужасно было бы знать, что он умер страдая. Клод боялся даже представить, что чувствовал перед смертью его брат. Ещё больше он боялся того, что в тот момент происходило в голове Моник. Но ведь потом она убегала: оброненная перчатка, за которой она не вернулась, ясно говорила об этом. Возможно, бегство и страх говорили о раскаянии. По крайней мере, Клод хотел верить, что в истории его брата и кузины было место и любви, и раскаянию, причем с обеих сторон. Невыносимо было признавать, что во всем этом были и виновны, и невиновны одновременно оба. — Знаешь, я согласна с Жозефиной, — внезапно произнесла Ида, прерывая поток мыслей Клода. — Она сегодня сказала поразительно правильную вещь. — Вот уж не ожидал услышать от тебя нечто подобное, дорогая кузина, — хмыкнул он. — В чем же именно ваши взгляды сошлись? — Что Жером прожил такую жизнь, какую хотел прожить, — виконтесса Воле подняла голову, глядя точно в глаза Клода. — Я думаю, он не жалел ни о чем даже за мгновение до смерти. — Что ж, с этим и в самом деле трудно не согласиться, — кивнул Клод, отчетливо улавливая в словах Иды другой смысл, который она вкладывала в них только для него. Конечно, он не знал, думал ли Жером о том, что все может кончиться так, но жил он, несомненно, так, как хотел. Так справедливо ли было клясть судьбу за то, что она потребовала плату, достойную товара? Да и была ли смерть достойной платой за страдания, которые человек навлекал на себя сам, только лишь из-за любви к ним? — Возможно, даже к лучшему, что все случилось сейчас и именно таким образом, — глухо проговорил Клод, смотря в сторону. — Не знаю, пережил бы я, если бы все это происходило на моих глазах. Ида понимающе кивнула. Она знала, что любой из них в силах был выдержать смерть даже самого близкого человека, но ведь Клод говорил не о смерти. Репутация их семьи держалась из последних сил, во многом благодаря им самим. Случись все как-то иначе, и тайна, которую они теперь должны хранить до конца своих дней, могла стать достоянием общества. Предсказывать последствия Ида не бралась, но прекрасно знала, что они были бы последним ударом, который требовался их пока ещё доброму имени. Разве мог бы тогда Клод рассчитывать на сочувствие и симпатию мадемуазель Лондор? Разве мог бы тогда кто-то из них рассчитывать хоть на что-то? Сейчас ей казалось, что в этой ситуации будет уместно сравнение с домом, который разрушают живущие в нём люди: они сами, вольно или не вольно, лишали свою семью хорошей репутации. — Возможно, ужас не в том, что нам нужно это пережить, — негромко произнесла Жюли, не поднимая глаз, — а в том, что нам всего лишь двадцать лет, а мы уже похоронили родителей и начали хоронить друг друга.

***

— Мадемуазель Воле, — Эдмон осторожно взял Моник под руку, почти незаметно подталкивая её к дверям гостиной, — мне необходимо переговорить с вами об одном весьма важном деле. Тон, которым было сказано это предложение, ясно говорил о том, что отказа Дюран не потерпит ни под каким предлогом. Моник, напуганная уже одним этим тоном, терялась в догадках, что могло понадобиться такому человеку, как герцог Дюран, от неё, да ещё и в такой день, как день похорон её несчастного брата. — Я, право… — произнесла Моник, пытаясь вывернуться из пальцев Дюрана, который держал её руку слишком уж крепко. — Ида будет недовольна, если я… — Виконтесса Воле-Берг не будет возражать, не волнуйтесь, — Эдмон открыл дверь гостиной и, зачем-то оглянувшись, почти толкнул Моник внутрь. Быть снисходительным и вежливым герцог Дюран не собирался, так как прекрасно знал, что вежливостью невозможно добиться тех результатов, которые достигались пристрастными допросами. Едва закрыв за собой дверь, он оглядел младшую Воле, которая настороженно глядела на него, взглядом, который должно быть, бывает у хищника, когда тот смотрит на свою жертву. — Присаживайтесь, пожалуйста, — холодно сказал он, указывая Моник на кресло. — Разговор будет долгим, поверьте мне. — Я не собираюсь с вами говорить наедине! — воскликнула Моник, не двигаясь с места. — Хотите свидетелей? — мрачно усмехнулся Эдмон, приподнимая бровь и младшая Воле вздрогнула. — В ваших же интересах сохранить конфиденциальность. — О чем же таком вы желаете со мной поговорить? — Моник попыталась гордо поднять голову и принять как можно более неприступный вид. — Если вы попытаетесь как-либо оскорбить меня или подвергнуть сомнению мою честь… Дюран усмехнулся ещё более мрачно и, сделав широкий шаг в сторону девушки, остановился прямо перед ней и негромко произнес: — В какой-то степени, но не более чем вы сами уже это сделали. — Отойдите и позвольте мне пройти, — дрожащим голосом прошептала Моник, чувствуя, как у неё холодеют руки. Ухмылка герцога Дюрана, его глаза, сверкавшие, как только что заточенный клинок, даже то, что он стоял так непозволительно близко к ней, не собираясь отступать ни на шаг, не сулили ничего хорошего для неё. — Нет, вы никуда не уйдете, пока мы с вами не поговорим, — спокойно произнес Эдмон. — И в ваших интересах рассказать мне все честно. Считайте, что это исповедь. Моник хотела, было, возразить, что исповедь должна быть добровольной, а её в данный момент принуждают к честности, но, вновь наткнувшись на холодный взгляд герцога Дюрана, лишь отступила на шаг назад, натыкаясь на кресло. — А теперь, мадемуазель Воле, — Эдмон не двинулся с места, и Моник не оставалось ничего другого, кроме как опуститься в стоявшее позади неё кресло, — поговорим честно и откровенно, как мы с вами ещё не говорили. — Я закричу! — воскликнула Моник, пытаясь загородиться от Эдмона плечом. — Кричите сколько вам угодно, — Дюран оперся руками на подлокотники кресла, преграждая ей пути к отступлению. — Я собираюсь предъявить вам обвинение в убийстве вашего кузена и мне есть, чем доказать мои подозрения. Камеры Консьержери далеко не самое лучшее место в мире, поверьте мне, поэтому советую вам не пренебрегать честностью. — Как вы смеете… — зашептала Моник, в отчаянье глядя по сторонам и надеясь, что какая-нибудь случайность спасет её от расправы. — Для меня же нет ничего святого, мадемуазель Воле, неужели забыли? — уголок губ герцога дернулся, но это была не ироничная усмешка, которая обыкновенно бывала на его лице. — Для вас, впрочем, кажется, тоже. Итак, вы будете говорить со мной откровенно? — Что вы себе позволяете? Отпустите меня! — попыталась возмутиться Моник, но ледяной взгляд серых глаз Дюрана не дал ей даже пошевелиться. — Я вас не держу. Даже не прикасаюсь к вам, как вы могли бы заметить, — спокойно произнес он, продолжая опираться на подлокотники кресла. — И не совершаю ничего непристойного. И, смею вас заверить, не собираюсь. — Отойдите от меня! — отчаянье в голосе девушки и её растерянный вид загнанной жертвы немного отрезвили Эдмона, но отступать он не собирался. Или он вырвет из неё признание или просто отдаст её в руки правосудия и пусть оно делает то, что ему будет угодно. Ни Клод, ни Ида не вступятся за свою сестру, он был в этом уверен. Даже доброе имя, от которого у этой семьи остались жалкие крохи, не стоило того, чтобы пренебрегать смертью Жерома. Поэтому Эдмон, продолжая пристально глядеть на младшую Воле, сквозь зубы произнёс: — Только после того, как вы ответите, почему вы убили Жерома. — Я не убивала его, — прошептала Моник, растерянно глядя на Дюрана. — Как вы могли подумать, что я… Это же… Она не врала. Эдмон прекрасно видел и чувствовал, что её возмущение, непонимание и негодование искренни. — Мне нет дела до ваших отношений, — наконец проговорил он. — И я обещаю вам, что не раскрою вашу тайну, если вы скажете мне, почему вы его убили. — Каких отношений? — губы не слушались младшую Воле, и Эдмон не различил бы её шепота, если бы находился чуть дальше. — Перестаньте притворяться, что не понимаете о чем я! — герцог Дюран резко выпрямился, заставив несчастную Моник снова вздрогнуть. — Но я, правда, не понимаю о чем вы! — проговорила она еле двигавшимися губами, радуясь тому, что теперь может, хотя бы, свободно вздохнуть. Эдмон пристально смотрел на неё сверху вниз серьезным, проницательным взглядом, какого младшая Воле ещё ни разу у него не видела. На него же, большими испуганными глазами глядела тяжело дышавшая и загнанная в угол жертва его подозрительности. Её поведение не казалось притворным, а если и было таковым, то герцог Дюран был согласен пасть ниц перед её превосходнейшим актерским талантом. Снова опершись на подлокотники кресла, он переводил взгляд с одного глаза Моник на другой, а младшая Воле с замиранием следила за его зрачками, боясь пошевелиться и тем самым вызвать новую вспышку гнева. — Поразительно, — пробормотал Эдмон, продолжая глядеть в глаза Моник. — Вы не лжете, но я готов поклясться всем, чем угодно, что в смерти Жерома виновны именно вы. Ещё несколько мгновений он молчал, затем, словно осененный внезапной догадкой, выпрямился и, пройдясь взад вперед по комнате, наконец, остановился и, повернувшись к Моник, негромко, совершенно спокойным и вкрадчивым голосом проговорил: — Я не знаю, как вам это удается, но я не советую вам продолжать в том же духе. Одно мое слово и вы, мадемуазель Воле, проститесь со всем, что вам дорого и, в первую очередь, с жизнью. Если для вас это недостаточно веская причина для чистосердечного признания в убийстве, то могу пообещать, что сохраню это признание в тайне. Правда, я не могу поручиться, что Клод будет столь же милосерден. — Он… Вы и его убедили, что Жерома убила я? — сдавленно спросила Моник, поднося руку к горлу. Клод был честен и благороден, но месть честных и благородных, которых довели до отчаянья, всегда была самой страшной местью. — И глубоко ненавидимую вами Иду тоже, — усмехнулся Дюран, и эта усмешка показалась младшей Воле усмешкой дьявола. — Это не так уж трудно было сделать, особенно если учесть, что вы весьма неосмотрительно разбрасываетесь личными вещами. Это ведь ваше, не так ли? С этими словами Эдмон вынул из внутреннего кармана свой главный козырь, перчатку из бежевой замши с отделкой из кружев цвета кофе с молоком и вышитыми на тыльной стороне ладони розами, и показал её Моник. Младшая Воле вскрикнула и тут же прижала к губам руку, словно испугавшись вырвавшегося у неё крика. — Я… Это моя перчатка… Я потеряла её несколько дней назад… Где вы взяли это? — прошептала она, с трудом находя в себе силы, чтобы говорить четко и связно. — Пробрался ночью на «Виллу Роз» и выкрал, разумеется, — слегка приподняв бровь, ответил Эдмон, убирая перчатку обратно под пристальным взглядом Моник. — Вам передала её Ида, да? — внезапно выкрикнула младшая Воле, хватаясь за подлокотники и подаваясь вперед. — Для того чтобы вы могли обвинить меня в этом убийстве! Как вы вообще могли подумать о том, что я… — Хорошая попытка, мадемуазель Воле, но, к сожалению, нет, — покачал головой герцог Дюран и, подойдя вплотную к креслу, снова оперся руками на подлокотники, заставляя Моник снова откинуться на спинку и почувствовать себя загнанной в угол, и, почти неслышно, проговорил: — Я допускаю, что все в жизни совершают ошибки. Какие-то трудно исправить, какие-то легко, какие-то невозможно, вот и вся разница. Донос в полицию на вас не напишут, по крайней мере, я могу поручиться, что под ним не будет стоять моя подпись. Все решения Клода и Иды останутся на их совести, точно так же, как на вашей останутся ваши. С этими словами он резко выпрямился и отступил от кресла на несколько шагов. Младшая Воле все ещё прижималась к спинке кресла, не зная, как поступить. — Вы вернете мне перчатку? — внезапно спросила младшая Воле, неожиданно даже для самой себя. — Единственное доказательство вашей вины? Нет, разумеется. — Я ни в чем не виновна! — в отчаянье воскликнула Моник, разводя руками. — Все так говорят, мадемуазель Воле, — усмехнулся Дюран. — Вы знаете, где меня найти, если к вам вдруг вернется память, и вы решите признаться. — Перчатка — это не доказательство моей вины! — воскликнула Моник. Губы герцога Дюрана снова тронула странная усмешка. Перчатка, быть может, и в самом деле была так себе доказательством, но вот спокойствие, с которым Моник приняла известие о том, что Жером был убит, говорило о многом. Младшая Воле была, несомненно, весьма впечатлительной девицей, которая должна была бы потерять сознание или разразится рыданиями от такого заявления, и отсутствие даже малейшего удивления явно указывало на её вину. Даже более того, Моник была настолько поглощена доказыванием своей непричастности, что как будто и вовсе не обратила внимания на то, что речь шла об убийстве. Все выглядело так, как будто она знала о каждой детали совершенного преступления, но не помнила, что оно было совершено ею самой. — Как я могла бы убить его? — горячо прошептала Моник, качая головой. — Как вы вообще себе это представляете, господин герцог? Как вы могли подумать о том, что я будто бы пробралась сюда ночью и задушила его. — Ну, вот вы и признались, — мрачно усмехнулся Дюран, и в его голосе ясно послышалось торжество триумфатора. — Я, помнится, не сказал ни слова о том, как именно ваш брат был убит. — Я… — начала, было, Моник, но Эдмон, усмехнувшись ещё более мрачно, прервал её: — Угадали, конечно. Ваша догадка — чистая случайность, предположение наиболее очевидного варианта. Это вы хотели сказать? — Я не виновна, — упрямо проговорила младшая Воле, с трудом сдерживая слезы отчаянья, которые подступили к глазам. Дюран тяжело вздохнул и отвернулся к окну, скрещивая на груди руки. — Вы можете повторять это сколько вам угодно, но, к сожалению, эти слова не отменят вашей вины, — резко ответил он, не поворачиваясь. Как Моник удавалось это, он не мог понять. Она верила в собственную невиновность настолько, что ему и самому хотелось бы в неё поверить. И, Эдмону не хотелось это признавать, он поверил бы, если бы не эти странные совпадения и странное поведение, которое он не мог объяснить. Ещё никогда он не оказывался в подобном положении, когда неопровержимые доказательства, и даже чистосердечное признание, не имели никакой силы против искренней веры в собственную невиновность. — Хорошо, если вам угодно отрицать вашу вину — отрицайте и верьте в то, что вы чисты, как ангел господень, — медленно проговорил Эдмон, поворачиваясь к Моник, и устало потирая переносицу. — Я уже пообещал вам, что с моей стороны никакого преследования за содеянное вами не будет. — Я могу удалиться? — осторожно поинтересовалась Моник, поднимаясь, но, всё же опасаясь сделать шаг в направлении двери. Дюран поднял на неё глаза и, уже в который раз за время разговора, усмехнулся. — Но учтите, мадемуазель Воле, — в голосе герцога проскользнули угрожающие нотки, а в глазах сверкнула холодная, остро отточенная сталь, — если вы попытаетесь раскрыть одну известную вам тайну, будьте уверены, я не останусь в долгу и отвечу тем же. Тогда и посмотрим, что общество простит быстрее: нарушение шестой заповеди или седьмой. Вы поняли меня? Моник не понимала решительно ничего, но ей не оставалось ничего иного, кроме как кивнуть. — Что ж, раз мы поняли друг друга, мадемуазель Воле, вы можете идти, — с легкой насмешкой произнес Эдмон, широким жестом указывая на плотно закрытые двери. — И помните, что ваша жизнь отныне зависит от вашего благоразумия. Докажите, что вам приписывают это достоинство не просто так. — Мне остается положиться на ваше благородство и надеяться, что вы не опуститесь до этой ужасной лжи, — тихо проговорила Моник. — До лжи — никогда, мадемуазель Воле, только до правды, — мрачно улыбнулся Эдмон. — Но только после вас, помните об этом. Не заставляйте меня жалеть о том, что я послушал своего друга и оставил это дело в узком семейном кругу. — Вам никто не поверит, — быстро бросила Моник, отступая к двери. Её репутация безупречна и никто никогда не поверит отвратительным наветам человека, который сам не отличался добродетельностью. Во всяком случае, ей оставалось уповать только на это. Общество всегда заступалось за разделявших его взгляды так же яростно, как обрушивалось на тех, кто эти взгляды всячески не принимал. — Я постараюсь быть убедительным, — улыбнулся Эдмон какой-то дьявольской, почти безумной улыбкой. Сомневаться в этом не приходилось: младшая Воле прекрасно знала о том, насколько красноречив может быть герцог Дюран и как его красноречие, подкрепленное обаянием, может влиять на людей. — Вы не посмеете, — прошептала Моник, судорожно сжимая дверную ручку и глядя на герцога толи умоляющим, толи угрожающим взглядом. — Я не советовал бы вам испытывать судьбу и дальше, мадемуазель Воле, — так же тихо ответил Эдмон, слегка поклонившись в знак прощанья, что, учитывая предшествующий разговор, выглядело излишне дерзко и издевательски, нежели вежливо. Моник, впрочем, было не до светских приличий. По-прежнему не поворачиваясь к Дюрану спиной, она открыла дверь и вышла в холл, захлопнув за собой дверь с такой быстротой, словно опасалась, что следом за ней из комнаты вырвется наружу злой дух.

***

В холле Моник столкнулась с сестрами и Клодом. Выражение ее лица отражало такое смешение чувств, что Ида невольно отшатнулась, хватаясь за руку Клода. Жюли, на которую вид младшей сестры произвел не меньшее впечатление, вздернула руки к груди, едва не вскрикнув. Из всех присутствующих она была наименее осведомленным человеком, что немало раздражало её, и теперь отчаянно желала заставить Иду или Клода рассказать ей все, потому что сотни догадок, промелькнувшие в её голове, приводили маркизу Лондор в ужас. Но прежде, чем Жюли успела сказать хоть слово, Моник, бледное лицо которой внезапно исказилось от гнева, сверкнула глазами в сторону Иды и Клода, и дрожащим голосом почти выкрикнула: — За что вы меня так ненавидите, что допускаете подобное? Виконтесса Воле, желая успокоить сестру, протянула, было, к ней руку, но взгляд Моник заставил её тут же отдернуть ладонь. Казалось, младшая Воле, как бог–громовержец, могла начать метать молнии и испепелить ими неугодных, как только кто-то сделает хоть движение в её сторону. — Как вы можете так со мной поступать? — снова воскликнула она и, несколько театрально прижав ко лбу руку, бросилась прочь из дома. Клод нерешительно дернулся, желая последовать за ней, но пальцы Иды, все ещё сжимавшие его локоть, удержали его, заставив остаться на месте. — Никого из нас она сейчас не послушает, — негромко и, как показалось Жюли, устало проговорила Ида. — Что происходит? — наконец, произнесла маркиза Лондор, постепенно выходя из состояния легкого оцепенения, вызванного столь странным поведением Моник. — Я имею право знать, что вы здесь затеяли! Особенно если учесть все обстоятельства! То, что в их семье что-то шло не так, точнее пошло не так с того дня, как умер Жером, было очевидно, как бы Ида и Клод не пытались скрыть это, уверяя, что ничего не изменилось. То, что в какие-то внезапно открывшиеся тайны они предпочли посвятить Эдмона, ужасно било по самолюбию маркизы, но то, что происходило сейчас, переходило все границы. Пожалуй, Жюли была даже согласна с Моник в том, что ни Ида, ни Клод не имели права допускать подобное. Клод лишь тяжело вздохнул и, переглянувшись с Идой, ответил, стараясь говорить как можно тише: — Возможно, после мы все объясним, если ты всё ещё будешь желать знать, но пока не требуй от нас больше, чем мы можем сказать. И, будь добра, поговори с Моник и попытайся успокоить её. Мы принесем ей свои извинения, когда будет в состоянии слушать нас. Эти слова отдавали такой безысходностью и болью, что Жюли на мгновение даже подумала, что и в самом деле не желает знать правду. Но природное любопытство и желание понять смысл разворачивавшейся вокруг драмы все же взяли верх и, коротко кивнув, Жюли вышла на улицу, надеясь, что младшей сестре не пришло в голову отправиться на “Виллу Роз” пешком. Позже она все равно всё узнает. — Не могу понять, почему все это происходит с нами, — прошептала Ида, опуская глаза и качая головой, как только Жюли скрылась за дверью. — Просто потому что должно происходить с кем-то, — Эдмон остановился в дверях гостиной и, опершись плечом на косяк, скрестил на груди руки. — Случай распорядился так, что эта доля выпала вам. — Что ты сказал ей? — резко осведомился Клод, бросая на друга мрачный взгляд из-под бровей. — Она выглядела так, как будто ты обвинил её во всех прошлых и будущих преступлениях человечества. — Я был вежлив, — отозвался Эдмон, откидывая со лба упавшую прядь, — настолько, насколько позволяли обстоятельства. — Твоя вежливость её напугала! — воскликнул Клод. — Она готова была разрыдаться или потерять сознание. — Палачи любят выглядеть жертвами. Этот спокойный, почти холодный ответ, заставил виконтессу Воле вздрогнуть. — Значит, это все же она? — тихо, запинаясь, проговорила она, прижимая тонкую ладонь к горлу. — Нет, этого не может быть. — К несчастью, госпожа виконтесса, я склонен верить хоть и не совсем чистосердечному, но все же признанию, которого добился от вашей сестры, — развел руками Дюран, словно извиняясь за произнесенные словами. — Поверьте, я желал бы, чтобы все было иначе. — Нужно время, — растерянно проговорил Клод, прижимая руку ко лбу и глядя в одну точку. — Нам нужно подумать обо всем этом. — Не думаю, что стоит что-то предпринимать, — осторожно сказал Эдмон. — Я понимаю, что вам тяжело, но все это лучше оставить в качестве уродливого и ужасного скелета в шкафу. — Нет-нет, об огласке не может быть и речи, — все так же, не отрывая взгляд от пола, ответил Клод. Они желали правды и, получив, закономерно хотели отказаться от неё и забыть все произошедшее. Даже Эдмон выглядел несколько потерянно, видимо, тоже до последнего веря в совпадение и случайное стечение обстоятельств. На Иду, бледную и измученную, и вовсе страшно было смотреть. — Зачем мы начали все это? — тихо спросила она, поднимая глаза и переводя пустой, усталый взгляд с Клода на Эдмона и обратно. — Лучше бы нам ничего этого не знать. — Я не мог оставить смерть брата просто так. — А теперь ты узнал, кто и при каких обстоятельствах убил его! — воскликнула Ида. — Что же, это знание принесло тебе облегчение? Клод лишь молча качнул головой и сжал пальцами переносицу, прикрывая глаза. — Клод прав, — осторожно вмешался Дюран. — Вам нужно время. И, возможно, немало времени. Мы вернемся к этому разговору позже. Каждый из них понимал, что они никогда не смирятся с произошедшим и никогда не смогут об этом забыть. Догадки и подозрения могли оставаться догадками и подозрениями, но от признания уже нельзя было так легко отмахнуться. Делать вид, что ничего не случилось и убийство брата для них ничего не значит, было неправильно. Наказывать несчастную сестру, которая в силу молодости допустила множество ошибок, способных разрушить её жизнь, было невыносимо. Родственные чувства одновременно требовали и справедливости, и отказаться от неё.

***

Ее обвиняли в преступлении. И не просто в преступлении, а в убийстве собственного брата. И обвинял не кто иной, как герцог де Дюран, человек, которого она так трепетно любила. И обвинял с уверенностью в собственной правоте, показывая эту невесть откуда взявшуюся у него перчатку, и требуя её молчания в обмен на собственное. Но не это волновало младшую Воле, которая лежала в своей спальне на “Вилле Роз” и злым, неподвижным взглядом глядела в потолок. Её волновало то, что герцогу Дюрану хватило ума, чтобы сделать несложные логические выводы из наблюдений, и то, что Ида и Клод знали, хоть и не подавали виду. Они все ждали удобного момента, чтобы обернуть своё знание против неё, и ей нужно было приложить все силы, чтобы убедить окружающих в том, что это клевета. Общество, особенно местное, было падким на невероятные сплетни, и никто не утруждал себя проверкой и сопоставлением фактов. Все верили на слово в самую дикую ложь, какой бы невообразимой она ни была. Для того, чтобы собирать людей в своих гостиных годились любые слухи, и её репутация вряд ли станет спасением. Даже, возможно, наоборот, лишь породит ещё больше домыслов. Моник до сих пор не могла понять, как она позволила себе столь неосторожную фразу, которая и стала её признанием. За неосмотрительно оброненную перчатку она и вовсе себя проклинала. Никакие утешения Жюли, которая выбежала из дома следом за ней, и невнятные извинения от Клода, Иды и даже герцога Дюрана, не могли её успокоить. Все вокруг знали правду и делали вид, что не имеют ни малейшего представления о произошедшем. Правда была сильным оружием в умелых руках, а она сейчас была окружена волками и загнана в западню. Со злостью младшая Воле думала о том, что ни у кого не вызовет удивления то, что Ида является любовницей Дюрана. По крайней мере, правда о её собственной жизни затмит эту мгновенно. Теперь отомстить Иде за годы унижений было куда сложнее. Не столько, потому что она была под защитой Дюрана, сколько потому, что она могла и сама нанести удар в ответ. Но отказываться от исполнения своего плана Моник не собиралась, хоть теперь это должно было занять чуть больше времени и к разоблачению сестры нужно было приложить чуть больше сообразительности. С детства она считала, что лучшая часть чужой тайны — это её огласка. Как заключительный акт представления, когда все, стараниями героев, приходит к логической развязке и злодея настигает кара за все его деяния и прегрешения. Моник желала справедливости, такой, какой она была в её представлении.